Глава 12. "Новые перемены..."
***
Утро выдалось неестественно тихим. Когда я вышла из Хомстеда на нашу тренировочную лужайку, небо только начало окрашиваться в нежно-розовый цвет. Не было того привычного гнетущего чувства в груди, которое обычно предшествует забегу. Сегодня Лабиринт оставался за закрытыми дверями для нас — Алби объявил официальный выходной для всех Бегунов.
Тренировка прошла в расслабленном, но продуктивном темпе. Мы с Ньютом и Минхо отрабатывали технику ближнего боя, а Чак, заметно окрепший и подтянутый, с азартом пытался повторить наши движения. За последние месяцы мы действительно изменились. Мы больше не были просто выжившими; мы были так сказать спортсмены, чьи тела привыкли к постоянным нагрузкам.
— Странно это, — пропыхтел Минхо, делая серию резких ударов по воображаемому противнику. — День без бега. Чувствую себя как заржавевший механизм.
— Тебе полезно притормозить, Минхо, — улыбнулся Ньют, утирая пот со лба. — Земля соскучилась по твоим рукам. Сегодня на плантациях много работы.
После завтрака, который Фрайпан сдобрил двойной порцией бекона в честь нашего отдыха, мы всей компанией направились к Садам. Солнце уже начало припекать, и запах влажной земли и зелени наполнял воздух.
Работа на плантациях была медитативной. Вместо бешеного ритма Лабиринта — спокойное вырывание сорняков, окучивание томатов и подвязывание лоз. Я чувствовала, как напряжение последних дней, особенно вчерашний случай с Беном и тем жутким скрежетом, постепенно уходит в почву.
Вскоре к нам присоединился Томас. Он выглядел немного потерянным, но явно хотел быть полезным.
— Эй, Шнурок! — крикнул Минхо, не поднимая головы от грядки. — Бери тяпку, вон там сорняки уже скоро нас сожрут. Посмотрим, насколько ты хорош в деле, где не нужно убегать от Галли.
Томас усмехнулся и послушно встал рядом со мной.
— Всё лучше, чем сидеть в Кутузке, — сказал он, принимаясь за работу. — У вас тут… уютно, если не смотреть вверх на эти стены.
— В этом и секрет, Томас, — я посмотрела на него, вытирая испачканную в земле руку о штаны. — Смотри на то, что под ногами. Мы выращиваем здесь жизнь. Это помогает забыть, что мы в коробке.
Чак, который работал неподалеку, весело болтал, рассказывая Томасу какие-то местные байки, а Ньют периодически поправлял их работу, следя, чтобы новенький не выдрал вместе с сорняками рассаду.
— Ты вчера бегала с Минхо и Беном? — тихо спросил Томас, когда мы остались чуть поодаль от остальных. — Как там было?
Я на секунду замерла, вспоминая странный взгляд Бена после того, как он вернулся из-за угла в Третьей секции.
— Как обычно, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Серый камень и тупики. Ничего интересного.
— А Бен? Я видел его сегодня утром, он выглядел… неважно.
Я оглянулась. Бен действительно не вышел на работу, сославшись на недомогание. Алби разрешил ему отлежаться.
— Лабиринт выматывает, Томас. Иногда тишина внутри него пугает больше, чем монстры. Тебе просто нужно привыкнуть.
Мы продолжили работать. Весь день прошел в спокойном труде и неспешных разговорах. Томас оказался на удивление старательным, он быстро схватывал наставления Ньюта и не жаловался на жару. В нашей маленькой компании — я, Ньют, Минхо, Чак и теперь Томас — возникла та редкая атмосфера мира, которая возможна только в Глейде в такие редкие выходные дни.
К полудню спина начала ныть, а руки покрылись слоем пыли, но это была честная, понятная усталость. Мы сидели в тени деревьев, пили холодную воду и смотрели на наш маленький мир. В этот момент казалось, что ничего плохого не может случиться. Но где-то в глубине души я всё еще слышала тот металлический скрежет из Секции Три, и тишина в Хомстеде, где лежал Бен, казалась мне слишком тяжелой.
Тишина плантаций, нарушаемая лишь мерным стуком тяпок, взорвалась внезапно. Прошло не больше двадцати минут с того момента, как Томас скрылся в лесу, когда до нас долетел пронзительный, полный смертного ужаса крик.
— Помогите! Сюда! — голос Томаса сорвался на хрип.
Мы все как один выпрямились. Из густых зарослей леса выскочил Томас. Его одежда была разорвана, лицо исцарапано ветками, а в глазах застыл такой первобытный страх, какого я не видела даже во время его первого дня. Но пугал не он.
Следом за ним, ломая кусты, вылетел… Бен. Но это был не тот Бен, с которым мы вчера бегали. Его кожа приобрела землисто-серый оттенок, вены на шее и висках вздулись, пульсируя черным, а глаза… они были совершенно безумными, налитыми кровью. Он не бежал, он скакал, как взбесившееся животное, издавая утробное рычание.
— Он сошел с ума! Он хочет меня убить! — закричал Томас, спотыкаясь на краю поля.
Бен был быстрее. Он прыгнул, сбивая Томаса с ног прямо на вспаханную землю. Я была ближе всех к лесу. Мои рефлексы, отточенные утренними тренировками, сработали раньше, чем я успела осознать ужас происходящего.
— Ньют! Копьё! — выкрикнула я, срываясь с места.
Ньют, стоявший у стойки с садовым инвентарем, среагировал мгновенно. Он подхватил тяжелое копьё с тупым наконечником, которое мы использовали для разметки, и точным броском отправил его мне. Я перехватила древко на лету, чувствуя привычный вес дерева в ладони.
Бен уже подмял под себя Томаса, его пальцы вцепились в горло парня.
— Пригнись, Томас! — рявкнула я, подлетая к ним.
Томас инстинктивно вжал голову в плечи. Я сделала резкий замах и с разворота ударила Бена тупой частью копья прямо в челюсть. Раздался глухой удар. Голова Бена дернулась, и он отлетел в сторону, тяжело рухнув на бок.
Я мгновенно отбросила копьё и прыгнула сверху, придавливая его плечи к земле.
— Сюда! Держите его! — закричала я остальным.
Минхо, Алби и еще несколько глейдеров уже были рядом. Мы навалились на Бена всей толпой. Он обладал сверхчеловеческой силой, извивался и рычал, пытаясь укусить любого, кто оказывался рядом. Его зубы клацали, а изо рта шла пена.
— Да что с ним такое?! — пропыхтел Минхо, удерживая его ноги.
К нам подошел Алби. Его лицо было бледным и суровым. Он посмотрел на извивающегося Бена, и в его взгляде промелькнуло понимание, от которого мне стало холодно.
— Задерите ему рубашку, — скомандовал он. — Сейчас же!
Мы с Минхо прижали Бена сильнее, а Ньют рывком задрал край его грязной футболки. Все замерли.
На боку Бена, прямо над подвздошной костью, красовалась ужасная рана. Это был не просто порез. Кожа вокруг была воспаленной, иссиня-черной, а из центра расходились фиолетовые пульсирующие вены, похожие на щупальца. Это был след от ужала гривера. Свежий, воспаленный и смертоносный.
— Его ужалили, — прошептал Чак, стоявший чуть поодаль. В его голосе дрожали слезы. — Но ведь сейчас день… Гриверы не выходят днем!
Алби не ответил. Его челюсти были плотно сжаты. Он смотрел на своего Бегуна, на своего друга, который превращался в нечто монструозное прямо на наших глазах. Процесс Метаморфозы уже начался, отравляя не только тело Бена, но и его рассудок.
— В Кутузку его, — ледяным тоном приказал Алби. — Живо. Свяжите его и заприте.
— Алби, он болен, ему нужны лекарства! — попытался вставить Томас, поднимаясь с земли и вытирая грязь с лица.
Алби резко обернулся к нему. Его взгляд был тяжелым, как могильная плита.
— Ты здесь без году неделя, Шнурок. Не лезь не в свое дело. Его разум отравлен. Теперь он опасен для всех нас.
Глейдеры притащили веревки. Нам пришлось буквально связывать Бена по рукам и ногам, пока он продолжал выть и выкрикивать несвязные угрозы. Мы оттащили его к яме и сбросили внутрь, закрыв решетку.
Когда всё закончилось, на Глейд опустилась тяжелая, липкая тишина. Праздник жизни на плантациях обернулся кошмаром. Я посмотрела на свои руки — они всё еще дрожали от напряжения.
Минхо подошел ко мне и положил руку на плечо.
— Ты молодец, Соф. Если бы не твоя реакция, Томас был бы уже мертв.
Я посмотрела на лес,
откуда выбежал Бен. Тот металлический скрежет вчера в Секции Три… теперь я знала, что это было. Лабиринт изменил правила игры. Он вышел за свои пределы и начал охоту при свете дня. И Бен стал первой жертвой этой новой, пугающей реальности.
Глейд погрузился в тревожное ожидание. Джефф и Клинт, наши Медаки, быстро увели Томаса в медпункт — парень был бледным, как полотно, а глубокие царапины на его шее требовали немедленной обработки. Ему дали крепкую настойку, чтобы унять дрожь, и оставили отдыхать.
Я же не могла просто сидеть на месте. В голове набатом бил вопрос: почему? Почему Бен? И почему именно сейчас?
Я направилась к Кутузке. Охранники отошли в сторону, давая мне пройти — после того, как я уложила Бена, никто не сомневался, что я смогу за себя постоять.
Я подошла к краю ямы и заглянула вниз через деревянную решетку. Бен сидел в самом углу, максимально далеко от света. Он сжался в комочек, обхватив колени руками. Его тело сотрясала мелкая дрожь, а тяжелое, свистящее дыхание эхом отражалось от земляных стен.
— Бен? — тихо позвала я.
Он не пошевелился. Фиолетовые вены на его шее теперь пульсировали еще отчетливее, просвечивая сквозь кожу, как жуткая паутина.
— Бен, это Софа. Посмотри на меня.
Он медленно, с трудом поднял голову. В его глазах не осталось почти ничего человеческого — только бездонная боль и какой-то потусторонний ужас. Зрачки были настолько расширены, что радужки почти не было видно.
— Уходи… — прохрипел он. Его голос звучал так, будто в горле у него застряло битое стекло. — Тебе нельзя… здесь быть.
— Бен, послушай меня, — я опустилась на колени перед решеткой, вглядываясь в его лицо. — Это из-за вчерашнего, да? В Секции Три. Тот скрежет… металл по камню. Что произошло, когда ты ушел проверять? Что ты там увидел?
При упоминании Секции Три Бен задрожал еще сильнее. Он вцепился пальцами в собственные волосы, словно пытаясь вырвать из головы жуткие воспоминания.
— Оно ждало… — выдохнул он, и по его щеке скатилась одинокая слеза, оставляя след в пыли. — Оно было похоже на обычного гривера. Это было… быстро. И оно не просто ужалило. Оно заставило меня вспомнить.
— Вспомнить что? — я подалась вперед, вцепившись пальцами в прутья решетки. — Бен, расскажи мне!
— Я видел нас, Софа… — его голос внезапно стал неестественно ясным и тонким. — Видел лаборатории. Белые стены. И тебя. И того парня, Томаса… Он не один из нас. Он пришел всё разрушить. Он… он принес смерть.
Бен резко дернулся и в два прыжка оказался прямо под решеткой, вцепившись в нее изнутри. Его лицо было в нескольких сантиметрах от моего. Я не отстранилась, хотя запах гнили и болезни, исходивший от него, был почти невыносимым.
— Софа, они смотрят! — закричал он, и его крик перешел в надрывный кашель. — Та дверь в Лезвиях… она не закрыта. Они входят и выходят, когда хотят. Вчера… они и гриверы просто хотели передать привет.
— Кто — они, Бен? КТО?!
Но взгляд Бена снова затуманился. Он отшатнулся назад, упав на дно ямы, и начал кататься по земле, заходясь в безумном хохоте, который быстро перешел в рыдания.
— Смерть… она уже здесь… Шнурок привел её за собой…
Я поднялась на ноги, чувствуя, как ледяной холод разливается по венам. Бен не просто сошел с ума от яда. Метаморфоза возвращала ему куски памяти, и то, что он видел, пугало его больше, чем сам Лабиринт. Но правда ли это?
«Он видел меня в лаборатории», — эта мысль жгла мозг. Если Томас — ключ к разрушению, то кто тогда я? Та, кто должна была его остановить? Или та, кто должна была помочь ему всё закончить?
Я обернулась и увидела стоящего неподалеку Алби. Он слышал наш разговор. Его лицо было каменным, но в глазах застыла такая безнадежность, что мне стало по-настоящему страшно.
— Он теряет человеческий облик, Софа, — глухо сказал Алби. — сегодня мы проведем изгнание. Правила не меняются. Даже для друзей.
Последние часы перед закатом тянулись невыносимо долго. Глейд, обычно наполненный звуками работы, стуком топоров и криками парней, погрузился в тягостное, липкое молчание. Плантации стояли заброшенными, инструменты валялись там, где их бросили. Никто не мог заставить себя работать. Все взгляды то и дело обращались к Кутузке, откуда время от времени доносились душераздирающие вопли, переходящие в нечеловеческий вой.
Когда небо начало окрашиваться в багрово-черные тона, а тени от стен Лабиринта вытянулись, накрывая лагерь холодным саваном, к нам подошел Алби. Его лицо казалось высеченным из камня.
— Пора, — коротко бросил он, глядя на нас с Минхо. — Приведите его. Нельзя тянуть до последнего момента.
Мы с Минхо молча переглянулись и направились к яме. Внутри меня всё сжалось от тупой, ноющей боли. Мы бегали с Беном месяцами. Мы делили с ним воду и последние крохи еды. А теперь мы вели его на смерть.
Когда мы открыли решетку и спрыгнули вниз, Бен забился в угол. Он больше не рычал. Он плакал.
— Софа… Минхо… пожалуйста… — его голос дрожал, он хватал нас за руки грязными, трясущимися пальцами. — Я справлюсь, честно! Это проходит, я чувствую, мне уже лучше! Не делайте этого, прошу вас… я не хочу там оставаться!
— Тише, Бен, тише, — сквозь зубы выдавил Минхо. Его лицо было бледным, челюсти плотно сжаты. — Просто иди с нами. Не усложняй.
Мы подхватили его под руки. Бен пытался вырваться, упирался ногами в землю, умолял отпустить его, обещал, что больше никогда не подойдет к лесу. Но мы оба знали — Метаморфозу нельзя повернуть вспять. В его венах текла чернота, и лекарства не было.
У Восточных ворот уже собрались почти все глейдеры. Они стояли плотными рядами, образуя живой коридор. В руках у многих были длинные шесты и копья — традиционное оружие для изгнания.
Мы вели Бена сквозь толпу. Он продолжал сопротивляться, но уже как-то механически, без сил. Он не пытался нас укусить или ударить, он просто хотел жить. Я видела в толпе Томаса — он стоял, прижав руку к раненой шее, и в его глазах читался абсолютный, непередаваемый ужас. Рядом с ним стоял Чак, закрыв лицо руками и тихо всхлипывая.
Ньют стоял по правую руку от Алби. Его взгляд был устремлен куда-то сквозь Бена, сквозь стену. Я знала, как ему тяжело. Изгнание всегда было самым черным днем Глейда.
Мы вывели Бена к самой черте ворот и отпустили его руки, быстро отступая назад. Бен упал на колени, оборачиваясь к нам. Его лицо было искажено гримасой мольбы.
— Пожалуйста… — прошептал он в последний раз.
Скрежет камня о камень заставил всех вздрогнуть. Ворота начали медленно, неумолимо сходиться.
— Пора! — громко и четко скомандовал Алби.
Глейдеры выставили вперед копья. Тупыми концами шестов они начали толкать Бена вглубь Лабиринта. Бен вскрикнул, пытаясь ухватиться за древко одного из копий, но его грубо оттолкнули назад. Шаг за шагом его вытесняли в серую неизвестность.
Через минуту его фигура стала лишь тенью в сумерках коридора. Последнее, что я увидела перед тем, как гигантские плиты сомкнулись с оглушительным грохотом, — это его протянутую к нам руку.
И наступила тишина. Самая страшная тишина в мире.
Толпа начала медленно расходиться. Никто не разговаривал. Парни брели к гамакам, опустив головы. Чак подошел ко мне, его плечи сотрясались от рыданий. Я молча обняла его за плечи, прижимая к себе, и повела прочь от ворот.
Мы направились к нашему месту — к поваленному дереву на краю леса. Минхо и Ньют шли следом, как тени.
Придя туда, мы сели в круг. Чак, не в силах больше держаться на ногах, приткнулся сбоку к Минхо и положил голову ему на плечо. Минхо не ворчал, он просто сидел, глядя в пустоту перед собой, и его рука тяжело опустилась на спину мальчика, слегка похлопывая.
Ньют сел рядом со мной и притянул к себе. Я прижалась к нему, уткнувшись лицом в его плечо, чувствуя, как его сердце бьется в унисон с моим. Он обнял меня крепко, словно пытаясь защитить от всего мира, и я легла ему на грудь.
Мы молчали. В этот вечер слова были не нужны. Мы потеряли друга, Лабиринт забрал еще одного из нас, и осознание того, что завтра нам с Минхо снова придется войти в те же самые ворота, висело над нами тяжелым свинцовым облаком. Мы просто сидели в темноте, согревая друг друга своим теплом, — маленькая семья посреди огромного, жестокого кошмара.
Темнота окончательно окутала Глейд, оставив лишь приглушенные отсветы догорающего костра. Тишина была густой, почти физически ощутимой. Я чувствовала, как веки становятся свинцовыми. Ужас сегодняшнего дня, крики Бена и тяжесть копья в руках вымотали меня до предела. Моя голова сама собой опустилась на плечо Ньюта, и мерный ритм его сердца стал последним, что я запомнила перед тем, как провалиться в глубокий, беспамятный сон.
Чак, свернувшийся калачиком рядом с Минхо, заснул почти одновременно со мной. Его тихое, прерывистое сопение нарушало ночную прохладу.
Минхо посмотрел на спящего мальчишку, а затем перевел взгляд на Ньюта, который бережно придерживал меня за плечи, боясь пошевелиться и разбудить. В тусклом лунном свете два друга встретились взглядами. Несмотря на всю горечь прошедшего дня, в уголках губ Минхо промелькнула слабая ухмылка. Ньют ответил тем же — едва заметным, понимающим хмыканьем. В этом безмолвном обмене мнениями было всё: и признание их общей ноши, и облегчение от того, что в этом аду у них есть те, о ком нужно заботиться.
— Пора их уносить, — едва слышно прошептал Минхо. — Здесь они замерзнут.
Ньют кивнул. Стараясь действовать как можно осторожнее, он подхватил меня на руки. Несмотря на свою больную ногу, он держал меня уверенно и крепко. Минхо, в свою очередь, легко поднял Чака, который даже во сне что-то пробормотал и покрепче вцепился в футболку куратора бегунов.
Они направились к Хомстеду. Решено было идти в комнату Ньюта — она была самой просторной во всем здании. В последний месяц, когда ситуация в Лабиринте стала напряженнее, Минхо перебрался к Ньюту, чтобы иметь возможность обсуждать карты и планы в любое время. В комнате было три гамака и небольшой диванчик у окна. Третий гамак раньше принадлежал Бену... Теперь он пустовал, напоминая о потере, но сегодня он должен был послужить живому.
Парни вошли в комнату, освещенную лишь бледным светом луны, пробивавшимся сквозь щели в ставнях.
Ньют осторожно опустил меня на первый гамак. Я едва заметно вздохнула, но не проснулась, мгновенно утопая в мягкой ткани. Минхо уложил Чака на второй гамак, поправив ему подушку из свернутой одежды. Мальчик наконец расслабился, перестав хмуриться во сне.
— Сегодня так будет спокойнее, — тихо сказал Ньют, садясь на край небольшого дивана. — Всем нам.
Минхо кивнул, устало потирая лицо ладонями. Он залез в свой, третий гамак, который висел чуть в стороне. Ньют устроился на диване, накинув на ноги старое одеяло.
В комнате воцарился покой. Здесь, за толстыми деревянными стенами Хомстеда, в окружении друг друга, мир за стенами Лабиринта казался чуть менее враждебным. Мы спали вчетвером — два защитника и двое тех, за кого они были готовы отдать жизнь. В ту ночь кошмары отступили, уступив место тяжелому, но необходимому забытью. Глейд замер, ожидая завтрашнего дня, но в этой комнате четверка нашла свою маленькую крепость.