Цербер | Cerberus 16+

Я улыбнулась и поцеловала его снова — уже медленнее, спокойнее, как будто у нас впереди была целая вечность. Его руки, разбитые и забинтованные, гладили мою спину, и за окном начинался дождь, а где-то внизу, на кухне, Гаранс и Лео, наверное, ждали новостей. Но это всё было потом.

Сейчас я чуть отстранилась и заглянула ему в глаза. В них больше не было той пустоты, что вчера. Они были живыми, глубокими, и в них читался вопрос. Он знал, о чём я хочу спросить.

— Расскажи мне, — попросила я тихо, всё ещё держа ладони на его плечах. — Про больницу. Я слышала обрывки от Батиста и от других, но я хочу услышать это от тебя.

Он отвёл взгляд. Его пальцы, лежавшие на моей талии, чуть напряглись, и я почувствовала, как он слегка отстранился — не физически, а внутренне, словно собирая себя по кускам для того, что собирался сказать. Я уже думала, что он снова закроется, скажет «не сейчас» или «это не важно». Но он заговорил. Медленно, с трудом, но заговорил.

— Когда мама умерла, мне было тринадцать, — начал он, глядя куда-то в стену, но я знала, что видит он не стену. — Я был в ярости. Не просто злой. Я был в бешенстве. На неё — за то, что она оставила нас. На себя — за то, что не смог её спасти. На весь мир — за то, что он продолжал крутиться как ни в чём не бывало. Люди ходили в школу, смеялись на переменах, обсуждали какие-то глупости, а моя жизнь закончилась. И мне казалось, что это несправедливо. Что они не имеют права быть счастливыми, когда я... когда у меня...

— Когда у тебя такое горе, — закончила я тихо.

— Да. И я не знал, что с этим делать. Я не плакал на похоронах. Отец стоял рядом с каменным лицом и пожимал руки священнику, а Гаранс рыдала и не могла остановиться. А я стоял и смотрел на гроб, и внутри у меня было только одно: злость. Я не умел горевать, Сюзель. Я до сих пор не умею. Я умею только злиться и бить. Вот чему меня научила жизнь.

Он замолчал и провёл забинтованной рукой по лицу — осторожно, чтобы не задеть синяк. Я ждала, не перебивая.

— В школе начали шептаться, — продолжил он. — Сначала тихо, за спиной. Я заходил в класс и слышал, как разговоры обрываются. Я шёл по коридору и ловил на себе взгляды. Никто ничего не говорил мне в лицо, но я знал. Все знали. И это знание оно... оно убивало меня. А потом один парень — его звали Луи, он был из параллельного класса, мы никогда не общались, — подошёл ко мне на перемене и сказал: «Слушай, а это правда, что твоя мать сама? Ну, повесилась? Моя мама говорит, что только психи так делают»

— Боже мой, — прошептала я.

— Я разбил ему нос. Он упал, а я сел сверху и продолжал бить. Я не мог остановиться. Меня оттащили учителя, трое. Он кричал, а я всё равно рвался вперёд. Я хотел, чтобы он замолчал. Чтобы они все замолчали. Чтобы никто никогда больше не произносил её имя и слово «псих» в одном предложении. — Амори перевёл дыхание. — Но был не единственный раз. После Луи были ещё. Каждый, кто хоть как-то касался её в разговоре. Каждый, кто шутил. Каждый, кто просто смотрел не так. Я не разбирался, а просто бил. Я хотел, чтобы они боялись. И они боялись — на какое-то время. А потом появлялся новый шутник, и всё повторялось.

— И твой отец решил, что с тобой что-то не так.

— Он решил, что я сумасшедший, — поправил Амори. В его голосе прозвучала старая, застарелая горечь. — Он не спросил, почему я дерусь. Он не спросил, что мне говорят. Он просто пришёл к выводу, что смерть матери так на меня повлияла, и у меня поехала крыша. Знаешь, что он сказал мне, когда вёз в клинику? «Ты позоришь фамилию. Леграны не дерутся как уличные хулиганы. Леграны решают все вопросы словесно».

— Он правда так сказал? — Я не могла поверить.

— Дословно. — Амори горько усмехнулся. — Это было важнее, чем то, что я чувствую. Важнее, чем то, что у меня умерла мать. Важнее, чем то, что надо мной издеваются. Фамилия. Репутация. То, что подумают люди. Я для него был не сыном. Я был наследником. А наследник не должен быть психом.

— Какая клиника? — тихо спросила я.

— Частная, в пригороде Лиона. Красивое здание, ухоженный сад, одноместные палаты. Там лечат подростков с «поведенческими проблемами». Отец заплатил кучу денег и сказал врачам, что я опасен, что я не контролирую агрессию, и что после смерти матери я стал неуправляемым. Меня обследовали две недели. Тесты, опросы, беседы с психиатрами. Рисунки, ассоциации, какие-то дурацкие карточки, где надо было угадывать эмоции. Я прошёл через всё это.

— И что они нашли?

Он посмотрел на меня, и в его глазах промелькнула тень улыбки.

— Ничего. Я был абсолютно здоров. Нормальный, обычный подросток с высоким уровнем интеллекта, который пережил тяжёлую травму и не имел ни одного взрослого, способного ему помочь. Врач, который меня вёл, — пожилая женщина с седыми волосами, её звали мадам Дюпре, — сказала отцу прямо при мне: «Месье Легран, ваш сын не болен. Ему не нужна клиника. Ему нужен психолог и поддержка семьи». И знаешь, что ответил отец? «У моего сына психическое расстройство, а вы предлагаете нам просто поддержать его в этом?». И он настоял, чтобы мне выписали успокоительные.

— Но ты, конечно же, не стал их пить?

— Нет. Меня продержали ещё неделю для проформы и отпустили. Я забрал рецепт, вышел за ворота, смял его и выбросил в ближайшую урну. И ни разу не пожалел.

— Но почему? — спросила я. — Если тебе было так плохо, почему ты не попробовал?

— Потому что таблетки не лечат правду. А правда была в том, что я не болен. Я просто был зол и одинок. И я думал, что справлюсь с этим сам. Без лекарств, без врачей, без отца. У меня была Гаранс. И у меня был Лео. Я думал, этого достаточно. — Он замолчал и опустил взгляд на свои руки. — И я почти справился, правда. Я не был замечен в драках больше года. Пока вчера...

Он осёкся. Я взяла его забинтованную ладонь в свои руки — осторожно, чтобы не сделать больно.

— Расскажи мне про вчера, — попросила я тихо. — Что произошло за тем столом? Что он тебе сказал?

Амори долго молчал. Его пальцы в моих руках дрогнули, и я чувствовала, как он напряжён. Дождь за окном барабанил по стеклу с монотонной силой.

— Там был один парень, Этьен, — сказал он наконец. — Он учился со мной в Клотильде. Мы с ним никогда не ладили — он из тех, кто любит внимание и готов заполучить его всеми способами. Он всегда был в курсе всех сплетен и всегда знал, на какую кнопку нажать, чтобы было больнее. Мы с ним сталкивались и раньше, но после пары стычек он понял, что со мной лучше не связываться, и держался на расстоянии. Вчера мы оказались за одним покерным столом — он пришёл с кем-то из друзей Эстель, я даже не знал, что он будет.

— Ты играл?

— Я сидел с краю и почти не участвовал. Лео играл, ещё пара человек. Все были навеселе, шутили. Сначала шутки были про покер, потом про школу, потом про нас. Кто-то сказал: «Смотрите, Амори теперь не такой мрачный, это всё Сюзель». Кто-то засмеялся, сказал, что я «влюбился как мальчишка». Я не реагировал — я привык, что команда подкалывает. Это было нормально. А потом Этьен вдруг сказал... — Он замолчал.

Я чувствовала, как напряглись его пальцы. Костяшки побелели даже сквозь бинты. Я не торопила его, просто гладила его ладонь, ожидая, когда он будет готов.

— Он сказал: «А ты не боишься, что она может закончить так же, как твоя мамочка?» Вот так. С улыбкой. Как будто это была обычная шутка за покерным столом. Как будто он спросил про погоду.

Я замерла. Внутри всё сжалось в ледяной ком. «Закончит так же». Он говорил обо мне. Обо мне.

— Все за столом замолчали, — продолжил Амори глухо. — Я видел, как Лео повернулся к нему. Я видел, как кто-то открыл рот, чтобы что-то сказать. Но я не дал им времени. Я вскочил и ударил его. Один раз. Потом ещё. Я не помню, сколько раз. Я не помню, как бил. Я очнулся, только когда меня уже оттаскивали. Его лицо было в крови и всё вокруг тоже, — он посмотрел на свои руки. — У меня до сих пор всё дрожит внутри, когда я вспоминаю.

— Амори, — тихо сказала я, — то, что он сказал... это не шутка. Это жестокость. Ты не должен оправдываться.

— Я не оправдываюсь. Я просто хочу, чтобы ты знала правду. — Он поднял голову и посмотрел на меня. — Я думал, что смогу держать всё это внутри. Думал, что уже шесть лет прошло и я справился. Но когда он сказал это про тебя... про тебя, Сюзель... — его голос дрогнул. — Я не мог позволить. Не мог. Даже в шутку. Даже в намёке. Потому что если бы с тобой что-то случилось... если бы ты когда-нибудь... — Он не договорил. Он просто смотрел на меня, и в его глазах стояла такая боль, что у меня перехватило дыхание. — Я не могу потерять ещё кого-то, Сюзель. Я не выживу. Гаранс, Лео, ты. Это всё, что у меня есть. И когда кто-то угрожает этому — даже словами, даже в шутку, — я не контролирую себя. Я становлюсь тем, кем меня считал отец. Тем психом, который ломает лица. И я ненавижу это. Ненавижу себя за это.

— Перестань, — сказала я твёрдо, сжимая его руки в своих. — Ты не псих. То, что он сказал, было чудовищно. Любой бы сорвался. Не так, как ты — возможно, не кулаками, — но каждый, у кого есть сердце, почувствовал бы то же самое. И ты не один. Ты слышишь меня? Ты не один.

Он смотрел на меня так, будто впервые в жизни слышал эти слова. Будто никто никогда не говорил ему, что можно быть не идеальным и всё равно достойным любви. Что можно сломаться — и всё равно быть целым.

Я подалась вперёд и обняла его. Крепко, очень крепко, прижимаясь щекой к его плечу. Его руки — осторожно, неуклюже из-за бинтов — обняли меня в ответ.

— Со мной ничего не случится, — прошептала я.

Он уткнулся лицом в мои волосы и выдохнул — долгим, дрожащим выдохом, который был и болью, и облегчением, и страхом, и надеждой. Мы сидели так долго, и дождь за окном усилился, а где-то внизу Гаранс и Лео, наверное, догадались, что наверх лучше не подниматься.

Весь оставшийся день мы провели вдвоём. Дождь то усиливался, то затихал, и комната тонула в сером ноябрьском полумраке. Мы лежали на его кровати — я скинула обувь и забралась под плед, он вытянулся рядом, закинув здоровую руку мне за голову. Его забинтованная ладонь покоилась на моём плече, и я чувствовала тепло его пальцев сквозь ткань бинтов. Мы говорили — медленно, с долгими паузами. Он рассказывал о детстве: о том, как мать учила его играть на пианино, но он бросил ради баскетбола; о том, как Гаранс в пять лет убежала из дома, чтобы «найти папу», и он нашёл её в парке, сидящую на скамейке с рожком мороженого; о том, как они с Лео однажды угнали машину его отца — всего на полквартала, но им было тринадцать, и им казалось, что они короли мира. Я рассказывала о своём: о маминых ночных сменах и утренних записках, придавленных сахарницей; о том, как Манон в шестом классе объявила, что будет моим «личным телохранителем», и с тех пор ни разу не отступила от этой роли; об отце, которого я не помнила, но чьё отсутствие всю жизнь ощущалось как смутная тень. Иногда мы замолкали и просто лежали, слушая, как дождь стучит по стеклу и как тикают часы где-то в коридоре. Это был самый долгий, самый спокойный и самый странный день в моей жизни — день, когда я впервые почувствовала, что мы не просто вместе, а что мы нашли друг друга по-настоящему.

Ближе к вечеру зажужжал мой телефон. Мама.

«Сюзель, прости меня за утро. Я не должна была давить. Ты можешь не рассказывать, если не готова. Просто дай знать, что с тобой всё в порядке. Я люблю тебя».

Я прочитала сообщение и почувствовала, как в груди что-то сжалось. Она думала, что виновата передо мной, хотя это я накричала на неё и вылетела из дома. Она всегда так делала — брала вину на себя. Я быстро набрала ответ:

«Мам, не извиняйся. Это я вела себя ужасно. Со мной всё хорошо. Я сейчас с Манон, мы обсуждаем собрание совета. Вернусь позже, не жди ужинать. Люблю тебя тоже».

Совесть кольнула. Я редко врала маме. Но сейчас правда была слишком сложной — мне потребовался бы целый вечер, чтобы объяснить ей всё. Амори, больница, драка, его отец, мои чувства — всё это пришлось бы рассказывать постепенно, и я пообещала себе, что сделаю это. Но не сегодня.

— Всё в порядке? — спросил Амори, заметив моё лицо.

— Мама. Я накричала на неё утром, и она извиняется первой.

— Хорошая у тебя мама. Иди к ней, — он чуть сжал моё плечо. — Не заставляй волноваться.

— Сначала спущусь, проверю, как там Гаранс. Я скоро вернусь.

Я оставила его в комнате и спустилась по массивной лестнице вниз. В гостиной было тихо. Лео, видимо, уехал — его куртки не было на вешалке, а на кухонном столе стояла только одна пустая кружка. Гаранс сидела за столом и вертела в руках телефон. Её лицо было бледным и осунувшимся. Когда я вошла, она подняла глаза и улыбнулась, но улыбка получилась слабой.

— Как он? — спросила она, откладывая телефон.

— В порядке. Уже лучше. Он поспал днём. Сейчас просто лежит — говорит, что не хочет спускаться.

Гаранс кивнула, но её взгляд оставался тяжёлым. Я прошла к столу и села напротив.

— Ты в порядке? — спросила я.

— Да. То есть нет. Не знаю. — Она помялась, теребя край скатерти. — Ты поужинаешь со мной? Я разогрела лазанью. Амо приготовил вчера, перед тем как уйти.

— Конечно. Еда Амори — это святое.

Она слабо улыбнулась, встала и принялась накладывать еду на тарелки. Я смотрела на неё — на худые плечи, на бледные руки, на то, как она двигается, стараясь быть тихой, — и думала о том, сколько всего эта девочка пережила в свои четырнадцать лет.

— Гаранс, — сказала я, когда она поставила тарелку передо мной. — Я хотела спросить тебя кое о чём. Если не хочешь — не отвечай. Но я должна знать.

— О чём?

— Тогда, в понедельник, я видела тебя в коридоре с твоим отцом. Зачем он приходил?

Гаранс опустила вилку. Её лицо, и без того бледное, побелело ещё сильнее. Она долго молчала, глядя в свою тарелку.

— У меня ужасные оценки по математике, — сказала она наконец тихо. — Я всегда плохо понимала её, а в этом году стало только хуже. Новая школа, новая программа... Я стараюсь, правда, но у меня не получается.

— И отец узнал об этом.

— Да. Ему присылают копии табелей — он настоял на этом, когда нас перевели сюда. Он увидел мои оценки и решил, что это из-за лицея. Что лицей Жана Мулена «не соответствует стандартам». Он хочет, чтобы я вместе с Амори перешла на домашнее обучение.

— Вместе с Амори? — я нахмурилась. — Но Амори почти выпускник. Ему поступать в университет.

— Отца это не волнует. — Гаранс горько усмехнулась, совсем как брат. — Он говорит, что этот лицей плохо на нас влияет. Что здесь мы стали «неуправляемыми». Что я скатилась по учёбе, а Амори... — она осёклась.

Я кивнула.

— Ну, после вчерашнего... — она сглотнула. — Отец считает, что виновата школа. Что она спровоцировала срыв. Он сказал, что если бы мы остались в Клотильде, ничего бы не случилось. Что этот лицей — рассадник проблем. И теперь он точно будет настаивать на домашнем обучении.

— А ты не хочешь?

— Нет. — Гаранс подняла на меня глаза, и в них стояли слёзы. — Я не хочу сидеть дома с репетиторами и никого не видеть. У меня тут появились друзья — ну, почти друзья. Ты, Манон, Маиса из моего класса... Вы хорошие. Вы не как те, в Клотильде. Там надо мной смеялись. А здесь... здесь я могу быть собой.

Я молчала. В голове крутились слова, сказанные Лео: «Скорее всего, его переведут на домашнее обучение». Теперь это касалось не только Амори, но и Гаранс.

— Мне пока удавалось его отговаривать, — тихо продолжила она, — я говорила, что подтяну математику, найму репетитора и всё исправлю. Но после того, что случилось на вечеринке... после того, что Амори сделал... отец уже не передумает.

— А что думает Амори? — спросила я.

— Он не знает. — Гаранс опустила взгляд. — Я не хотела ему говорить. Ему и так плохо. Зачем ещё добавлять? Но теперь скрывать уже нельзя.

Я протянула руку через стол и накрыла её ладонь своей.

— Ты очень смелая, Гаранс. Очень. Но ты не должна нести это одна. Мы расскажем ему вместе. И вместе придумаем, что делать.

Она посмотрела на меня, и в её глазах что-то дрогнуло.

— Ты правда так думаешь?

— Я знаю.

Гаранс всхлипнула, вытерла глаза рукавом. Я видела, что она всё ещё дрожит — то ли от пережитого, то ли от холода, — и поняла: сейчас не время для тяжёлых разговоров. Она и так вывалила на себя слишком много.

— Ладно, — я отпустила её руку и откинулась на спинку стула, изображая беззаботность, — давай сменим тему. Ты сказала, у тебя появилась подруга в классе? Маиса? Расскажи мне про неё.

Гаранс моргнула, будто всё ещё не могла вынырнуть из тяжёлых мыслей. Потом выдохнула и выпрямилась. Я увидела, как медленно возвращается свет в её глаза.

— Маиса, — повторила она, и губы дрогнули в слабой улыбке. — Она новенькая, как и я. Приехала из Испании — её семья перебралась сюда только в этом году. Она так смешно говорит по-французски, с акцентом, и всё время путает слова. На прошлой неделе хотела сказать «я устала», а сказала «я беременна».

Я прыснула.

— Учительница чуть в обморок не упала, — продолжила Гаранс, и голос становился всё живее. — А Маиса стояла и не понимала, почему все смеются. Потом мы ей объяснили, и она смеялась громче всех. Она вообще всё делает громко — смеётся, говорит, спорит. Если ей что-то не нравится, сразу заявляет: «No me gusta!» — и никто не смеет спорить.

— Звучит как Манон в испанской версии, — заметила я.

— О, они бы точно подружились! — Гаранс чуть подпрыгнула на стуле. — Маиса обожает рисовать. У неё весь дневник в драконах, замках, людях с крыльями. Говорит, что хочет стать художницей или архитектором. И она попросила меня помочь ей с французским. Представляешь? Я — и кому-то помогаю с французским! Я, у которой ошибки в диктантах через слово!

— Значит, ты хорошо объясняешь.

— Или она просто очень терпеливая. — Гаранс улыбнулась, и я увидела, как тень окончательно уходит с её лица. — Она сидит со мной на зарубежной литературе и шепчет перевод, когда я не понимаю. А однажды принесла чуррос — это такие испанские пончики, её мама печёт. Сказала, что её бабушка говорила: «Если грустно — съешь чуррос. Если радостно — съешь два».

— Мудрая женщина.

— Маиса — первая, кто подошёл ко мне просто так. Не потому что я сестра Амори и не потому что мы «Леграны». Просто увидела, что я сижу одна, и спросила: «Хочешь, я тебе человечка на полях нарисую?» И нарисовала. Смешного такого, с большими ушами.

Мы ещё немного поболтали о школе, о том, какой кошмар — алгебра, о том, что Маиса обещала научить Гаранс готовить паэлью. Постепенно я заметила, что она начала клевать носом. День был долгим и тяжёлым для всех.

— Иди спать, — сказала я мягко.

— А ты?

— Я ещё поднимусь к Амори. А потом вызову такси.

Гаранс кивнула, обняла меня на прощание и потащилась наверх. Я подождала, пока её шаги стихнут, а потом начала подниматься по массивной дубовой лестнице. Дом тонул в тишине. Под потолком мерцала хрустальная люстра, и ее блики дрожали на стенах, отражаясь от лепнины. Дождь за окном припустил снова, забарабанил по карнизу. Я прошла мимо фотографий — Гаранс на качелях, море, смеющаяся женщина в шляпе, — и толкнула дверь в его комнату.

Кровать была пуста.

Сердце пропустило удар. Смятое покрывало, сбитая подушка — и никого. Я замерла на пороге, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна. Куда он мог уйти? Зачем? Неужели снова закрылся, снова решил, что должен быть один?

Но через секунду я услышала звук — шум воды из-за двери ванной. Он был здесь. Просто принимал душ.

Я выдохнула и опустилась на край кровати, чувствуя, как сердце постепенно замедляется, возвращаясь к нормальному ритму. Сидела и смотрела на дверь, за которой гудела вода, на полоску света под ней, и думала о том, как сильно я теперь привязана к нему. Как сильно боюсь потерять.

Прошло, наверное, не больше минуты. Вода стихла. Дверь открылась, и в проёме показался Амори.

Он стоял босиком на холодном полу, и с его плеч ещё стекали капли воды. На бёдрах — одно лишь полотенце, повязанное низко, почти небрежно, и мокрая ткань прилипала к коже. Я увидела его тело по-настоящему впервые: широкие плечи, которые всегда казались такими внушительными под толстовками, а сейчас были обнажены и блестели от влаги. Рельефные мышцы груди спускались к животу чёткими линиями, пресс проступал под влажной кожей при каждом вдохе, тёмная дорожка волос исчезала под полотенцем. Его руки, всё ещё забинтованные, но уже не так туго, были чуть влажными, и отдельные капли падали с локтей на пол, собираясь в крошечные лужицы. Он замер на секунду, увидев меня, и в его серых глазах мелькнуло что-то — не смущение, а скорее голод, — и он улыбнулся. Не той редкой, скрытой улыбкой, которую я привыкла ловить уголками глаз, а широко, открыто, почти дерзко.

— Испугалась? — спросил он, и в голосе прозвучала хрипотца.

— Немного, — призналась я. — Ты в курсе, что после душа можно вытираться?

— Очень смешно.

Он сделал два шага — быстрых, решительных, — схватил меня за талию и рванул на себя. Я ахнуть не успела, как мы рухнули на кровать. Пружины жалобно скрипнули под нашим общим весом, а он уже смеялся — низко, утробно, и его мокрые волосы щекотали мне лоб, оставляя на коже прохладные дорожки.

— Ты что делаешь? — выдохнула я, но тоже смеялась, упираясь ладонями в его грудь и чувствуя, как под ними бьётся его сердце.

— Ловлю момент, — ответил он и поцеловал меня.

Поцелуй был совсем не таким, как час назад. Не осторожным, не неуверенным, не вопросительным. Он целовал меня глубоко и жадно, как человек, который наконец понял, что имеет на это право. Его губы были горячими и настойчивыми, и я отвечала ему тем же, запуская пальцы в его мокрые волосы. Вода с них капала мне на лицо, на шею, и я чувствовала её прохладу, смешанную с жаром его кожи. Мои ладони скользнули по его плечам — мышцы были твёрдыми, но кожа бархатистой от горячей воды. Я провела кончиками пальцев по его груди, ощущая биение сердца — быстрое, сильное, в такт моему. Опустилась ниже — к животу, где мышцы напряглись под моим прикосновением, реагируя на каждое движение. Он дёрнулся и выдохнул мне в губы:

— Продолжай, — это прозвучало почти как мольба.

Я продолжила. Мои ладони скользили по его телу, изучая его — плечи, спину, твёрдый пресс, — и каждый мускул отзывался на моё прикосновение дрожью. Я чувствовала его тепло, его влажность, его жизнь под кончиками пальцев, и от осознания того, что он полностью мой, у меня кружилась голова. Он был прекрасен — не холодной, отстранённой красотой, которой когда-то пугал меня, а тёплой, уязвимой, настоящей.

Потом мы начали возиться, как дети: он щекотал меня, я уворачивалась и хохотала, он ловил меня за запястья одной рукой, а другой пытался дотянуться до моих рёбер. Я брыкалась, отбивалась, но он был сильнее — и в конце концов мы покатились по кровати, сцепившись, смеясь, как будто нам снова было по десять лет.

— Я не могу быть тебе просто другом, Сюзель Виньо, — сказал он, когда мы наконец затихли, и голос его стал ниже, серьёзнее, но в глазах всё ещё плясали искры смеха.

— Ну, тогда ты можешь быть моим лучшим другом, — я попыталась состроить серьёзное лицо, хотя губы всё ещё дрожали от смеха, и от этого выходило не очень. — Хотя Манон, наверное, тебе этого не простит. Она у меня вообще-то ревнивая.

Он перестал смеяться. Его глаза потемнели, стали глубже — не холодными, а горячими, как расплавленный металл. Я увидела, как исчезает из них всё легкомысленное, секунду назад ещё плясавшее там.

— Я серьёзно, — сказал он, и его голос прозвучал так, что всё внутри меня замерло. — Я хочу, чтобы ты была со мной. Не на время и не на пару недель. Я хочу, чтобы ты была моей. Всегда. Чтобы ты вся и полностью принадлежала только мне.

Он надавил ладонью на моё плечо, заставляя опуститься на спину, и я подчинилась — мягко, без сопротивления, как подчиняются тому, кому безоговорочно доверяешь. Его лицо нависло надо мной — серьёзное, сосредоточенное, с каплями воды на висках, которые ещё не успели высохнуть после душа. Он наклонился и поцеловал меня. Медленно, глубоко, словно пробуя на вкус каждое мгновение, как будто хотел запомнить его навсегда. Затем его губы скользнули ниже — к подбородку, к шее. Я закрыла глаза. Его поцелуи были горячими и бережными одновременно, каждое прикосновение губ отзывалось во мне волной тепла, разливавшейся по всему телу. Он целовал мои ключицы, плечи, спускаясь всё ниже, и его дыхание обжигало кожу.

Когда его пальцы взялись за край моих джинсов, я замерла. Он поднял голову и посмотрел на меня — снизу вверх, с немым вопросом в глазах. И в этом взгляде было всё: желание, нежность, уязвимость, страх, что я откажу. Я сглотнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как пересохли губы, как всё внутри сжалось в тугой узел желания. И чуть заметно, одними глазами, кивнула.

Он стянул джинсы — медленно, аккуратно, словно разворачивал самую драгоценную вещь в мире. Прохладный воздух комнаты коснулся моих бёдер, но холод исчез почти мгновенно, сметённый его дыханием. Его губы прикоснулись к колену — лёгким, почти невесомым поцелуем, — затем к внутренней стороне бедра. От его губ по всему телу разбегались искры, зажигая каждую клеточку. Я лежала неподвижно, закрыв глаза, чувствуя, как всё внутри сжимается в тугой узел ожидания. Его пальцы мягко гладили мои бёдра, очерчивали контуры, поднимались выше, а губы следовали за ними — медленно, томительно, дразняще.

Когда он дошёл до края моего белья, его дыхание стало частым и горячим. Я чувствовала это тепло сквозь тонкую ткань и не могла сдержать дрожи — она пробежала по всему телу, от кончиков пальцев до макушки. Он на мгновение замер, и в этой паузе было столько напряжения, что воздух, казалось, зазвенел. А потом его пальцы скользнули под резинку, освобождая меня от последней преграды, и его губы опустились вниз.

Я выгнулась ему навстречу, забыв, как дышать, забыв, где нахожусь. Он целовал меня так, будто мы были единственными людьми во вселенной, будто за пределами этой комнаты не существовало ни боли, ни страха, ни прошлого, ни будущего. В каждом движении его губ и языка было всё — его боль, его нежность, его обещание никогда не отпускать.

Волна поднималась медленно, неотвратимо, как прилив — с каждым прикосновением, с каждым вздохом, с каждым ударом сердца, которые, казалось, синхронизировались, как два метронома, — и когда она накрыла меня с головой, я вцепилась пальцами в его мокрые волосы и прошептала его имя — или, может быть, выкрикнула, — и мир сузился до одной ослепительной точки.

А потом он поднялся, лёг рядом и обнял меня, прижимая к себе так крепко, будто боялся, что я исчезну. Его сердце колотилось в такт моему, и мы лежали молча, слушая дыхание друг друга и стук дождя за окном. Я уткнулась лицом в его плечо и закрыла глаза. Сейчас не было ни вчерашней драки, ни скорого бала, ни отца, ни лицея. Только он и я. Этого было достаточно. Более чем.

Мы лежали так, наверное, целую вечность. Дождь за окном убаюкивал, погружая в состояние полного, абсолютного покоя. Я чувствовала, как пальцы Амори медленно перебирают мои волосы, распутывая спутанные пряди, как его дыхание становится глубже и ровнее, как расслабляются мышцы под моей щекой. Я подтянула плед к нашим плечам, и под ним наши тела переплелись ещё теснее. Моя ладонь лежала на его груди, и я чувствовала биение его сердца — спокойное, размеренное, умиротворённое. Я провела кончиками пальцев по его ключицам, по плечам, ощущая гладкость влажной после душа кожи.

— О чём ты думаешь? — спросила я тихо.

Он помолчал. Я чувствовала, как его грудная клетка поднимается и опускается.

— О том, что я дурак, — сказал он наконец.

Я чуть приподнялась, чтобы видеть его лицо.

— Почему?

— Потому что я столько времени потратил на злость. На то, чтобы держать тебя на расстоянии. Когда всё, что мне на самом деле хотелось, — это вот. — Он провёл ладонью по моей спине, остановившись на талии. — Ты. Рядом. Просто быть с тобой.

— Сложный ты человек, Амори Легран.

— Смирилась?

— Приняла. Это было неизбежно.

Он улыбнулся и поцеловал меня в лоб.

Мы лежали молча, и за окном сгущались сумерки. Ноябрьский день короток. В комнате стало почти совсем темно, только уличный фонарь за окном отбрасывал на стену бледный прямоугольник света, в котором танцевали тени голых веток. Я чувствовала, как мои веки тяжелеют, и сон подкрадывается всё ближе. Запах хвои и кофе, тепло его тела, мерный стук сердца под моей щекой — всё это убаюкивало, как колыбельная.

— Мне нужно домой, — сказала я без энтузиазма. — Мама ждёт. Я ей соврала, что я с Манон.

— Я помню. — Он чуть улыбнулся. — Ты ей расскажешь? Обо мне?

— Расскажу. Обязательно. Я хочу, чтобы ты познакомился с ней. Она хорошая. Только...

— Что?

— Только давай не сегодня. Сегодня я ещё не готова объяснять всё сразу. Пусть это будет завтра. Или послезавтра.

— Как скажешь. — Он поцеловал меня в висок и потянулся за телефоном, чтобы вызвать такси.

Я оделась медленно, нехотя. Свитер, джинсы — всё валялось на полу, перемешанное с его вещами. Амори следил за мной, лёжа на боку и подперев голову рукой, и в его серых глазах плясали огоньки.

— Что? — спросила я, застёгивая молнию на джинсах.

— Ничего. Просто запоминаю.

— Что запоминаешь?

— Тебя. Этот вечер. Всё в целом. Я не хочу, чтобы он кончался.

Я наклонилась и поцеловала его — коротко, но крепко, чувствуя, как его губы отвечают мне.

— Завтра будет новый вечер. И послезавтра тоже. И через месяц, и через год.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он проводил меня до двери спальни, но дальше не пошёл. Я спустилась по лестнице одна. Гаранс уже ушла к себе, и в доме было тихо — только дождь всё так же барабанил по окнам, да ветер гудел в каминной трубе. Я вышла на крыльцо, и холодный ноябрьский воздух ударил в лицо. Такси уже стояло у ворот, и его жёлтые фары рассекали серую морось. Усаживаясь на заднее сиденье, я в последний раз обернулась. Окно его комнаты горело тёплым светом. Я знала, что он стоит там, за стеклом.

И улыбнулась.