17. Цербер
В ту ночь я не спала. Вообще.
Лежала в кровати, уставившись в потолок, и прокручивала в голове каждую секунду прошедшего вечера — снова, снова и снова, как заевшую пластинку, которую некому перевернуть. Комната тонула в темноте, только лунный свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на полу бледные, дрожащие полосы. Я лежала и видела перед собой не потолок, а ту самую комнату в доме Эстель: опрокинутый стул, карты, рассыпанные по ковру, как осенние листья, тёмное пятно на зелёном сукне стола. Его белое, бескровное лицо. Его разбитые костяшки. Его глаза — Боже, его глаза, — полные такого ужаса, какого я никогда не видела ни у кого. Так смотрят не на мир. Так смотрят внутрь себя, в бездну, которую долго пытались не замечать, а она вдруг разверзлась под ногами.
Я перевернулась на бок. Подушка стала горячей и неудобной, и я смяла её, подложила под голову, потом снова расправила, потом отбросила в сторону. Простыня сбилась в жгут. Одеяло то душило жаром, то оказывалось на полу. В комнате было тихо — только ветер за окном гудел в голых ветках старого тополя, что рос у подъезда, да где-то вдалеке, за несколько кварталов, выла сирена скорой помощи. Каждый раз, когда я закрывала глаза, передо мной вставала картина: Амори, прижатый к стене, с капающей на пол кровью, и его голос — мёртвый, пустой, бесцветный: «Уходи».
В три часа ночи я не выдержала. Села на кровати, спустила ноги на холодный пол и взяла телефон с тумбочки. Экран засветился в темноте, резанул по глазам. Ни одного сообщения. Я открыла чат с Амори и написала:
«Амори, пожалуйста, ответь. Я не знаю, что случилось, но я не верю, что ты просто так... Пожалуйста, дай знать, что ты в порядке».
Отправила. Экран погас. Я ждала минуту, две, пять, десять. Приложение показывало, что сообщение доставлено, но не прочитано. Он не был в сети. Или был, но не хотел открывать. Может он просто спал?
«Я не уйду. Что бы ты мне не сказал — я не уйду. Ты сам говорил, что я странная. Вот видишь. Странные люди не уходят, когда им говорят «уходи». Они остаются».
Отправила. Доставлено. Не прочитано.
«Амори. Пожалуйста. Просто одно слово. Я не буду лезть, если ты не хочешь. Я просто хочу знать, что ты в порядке».
Отправила. Доставлено. Не прочитано.
Я отложила телефон на одеяло и обхватила колени руками. Тишина в комнате была оглушительной. Она давила на уши, заползала в голову, и в этой тишине, как черви в гнилом яблоке, копошились мысли. Слова Батиста, которые он прошептал мне на ухо с той мерзкой, торжествующей усмешкой: «Твой новый дружок — чёртов псих». Вопрос, который я не могла выгнать из головы: знала ли я? Знала ли я, на что он способен? Я знала, что у него есть тёмная сторона. Знала, что он может угрожать — «я тебя уничтожу», — сказанные тем самым ровным голосом. Знала, что он может манипулировать — футболка, игра, его палец, указующий то на меня, то на кольцо. Знала, что он может исчезнуть на три дня и не ответить ни на одно сообщение. Но псих? Человек, который избивает другого до полусмерти из-за каких-то слов? Человек, который теряет контроль настолько, что комната превращается в место преступления, а ковёр — в улику? Это не укладывалось в голове. Это был не тот Амори, который целовал Гаранс в лоб и весело смотрел с нами фильм.
Или я просто не хотела видеть? Или я так отчаянно пыталась найти в нём хорошее, что игнорировала плохое? Манон как-то сказала: «Ты всегда видишь в людях только хорошее». А я тогда ответила: «А разве это плохо?» И она сказала: «Нет. Просто иногда хорошего нет». Может, она была права. Может, я обманывала себя?
Но если я обманывала себя, то почему так болит? Почему, когда я вспоминаю его улыбку — ту редкую, почти незаметную, — у меня щемит в груди? Почему я не могу просто развернуться и уйти, как он велел? Почему весь этот вечер — от первого бокала с содовой до момента, когда я стояла в коридоре и смотрела на кровь на ковре, — я думала только о нём?
В четыре утра я включила ноутбук. Экран залил комнату холодным синим светом, и я заморгала, привыкая. За окном по-прежнему выл ветер, и ветки тополя царапали стекло, как костлявые пальцы. Я открыла поисковик. Вбила: «Амори Легран».
Результатов почти не было.
Я ожидала увидеть хоть что-то. Старые фотографии. Страницу в соцсетях — ту самую, которую уже видела однажды. Архивные заметки о школьных турнирах. Хоть что-нибудь. Но экран показал лишь несколько строк: упоминание в составе баскетбольной команды на сайте лицея Жана Мулена, сухая строчка в таблице результатов окружных соревнований — «Легран А., 2-е место», — и всё. Я пролистала ниже. Пусто. Ещё ниже. Ничего. Я вспомнила его страницу — тот самый профиль с единственной подпиской на Лео, без аватара, без единой личной записи. Но даже то, что я видела тогда, исчезло. Страница была удалена. Или заблокирована. Или спрятана за настройками приватности.
Я открыла новый запрос. «Гаранс Легран». Ничего — только упоминание в списке учениц на каком-то старом школьном сайте, и то без фотографии. Даже её имя было стёрто из цифрового мира.
Тогда я вбила: «Филипп Легран». И вот тут поисковик взорвался. Статьи, интервью, фотографии с благотворительных приёмов, репортажи из зала суда, профессиональные рейтинги — «один из лучших адвокатов Лиона», «специалист по наследственному праву», «безупречная репутация». Его лицо — холодное, волевое, с теми же серыми глазами, что у Амори, — смотрело на меня с экрана. Но ни слова о сыне. Ни слова о покойной жене. Ни одного упоминания о трагедии шестилетней давности. Будто этих людей никогда не существовало. Будто Амори и Гаранс были не детьми, а тенями, которые не имели права на присутствие в биографии великого адвоката Леграна. Будто кто-то с адвокатскими ресурсами и холодной, методичной решимостью позаботился о том, чтобы прошлого его детей не существовало в цифровом мире.
Я вбила: «смерть мать Легран». Ничего. «Трагедия семья Легран». Ничего. «Элен Легран». И наконец — на третьей странице поиска, где обычно уже нет ничего, кроме мусора, — нашла. Маленькая статья в архиве региональной газеты, датированная ноябрём шесть лет назад. Заголовок: «Трагедия в семье известного адвоката: найдена мёртвой в собственном доме». Больше ничего — текст был скрыт, а кэш поисковика не сохранил подробностей. Я попыталась открыть через прокси, через другую страну, через текстовый режим — бесполезно. Но мне хватило заголовка. Найдена мёртвой. В ноябре. Шесть лет назад.
Я захлопнула ноутбук. Руки дрожали. Сердце колотилось так, что отдавало в виски и в горле стоял ком, который я не могла проглотить. Меня мутило — от недосыпа, от кофе, который я пила весь вечер, от осознания того, что я только что увидела. Кто-то потратил огромные усилия на то, чтобы стереть всю информацию о прошлом Амори. И этот кто-то — скорее всего, его отец. Тот самый человек в идеально отглаженном пальто, который вошёл в дом Эстель, как в зал суда, и произнёс: «Никакого нападения не было».
Я откинулась на подушку. За окном начало светать — медленно, неохотно, как будто ноябрьское утро само не хотело просыпаться. Небо из чёрного стало серым, потом пепельным, и на его фоне голые ветки тополя казались рисунком тушью. Я лежала и смотрела, как комната наполняется светом — сначала бледным, потом золотистым, — и думала о том, что теперь знаю. Не всё. Только край, только кусочек. Но этого было достаточно, чтобы понять: его прошлое — это минное поле. И каждый, кто подходит слишком близко, рискует подорваться.
В шесть утра я написала Гаранс.
«Привет, это Сюзель. Как ты?»
Она была ребёнком. Я не хотела её пугать. Но я должна была знать, что Амори хотя бы дома. Что он не в участке, не в больнице, не у отца.
Ответ пришёл через полчаса. «Привет. Я в порядке. Амори спит. Он пришёл поздно, я не спрашивала, что с ним, но его руки забинтованы. Ты знаешь, что случилось?»
Я выдохнула. Он был дома и спал.
«Я не всё знаю, — написала я. — но, если что-то будет нужно — ты можешь мне написать в любое время».
«Спасибо, Сюзель».
Я отложила телефон и закрыла лицо ладонями.
Утром я спустилась на кухню около десяти. Солнце уже стояло высоко, но его свет был каким-то разбавленным чтоли. За окном воскресная улица была пустой и тихой — ни машин, ни прохожих, только соседский кот сидел на подоконнике и щурился на редкие лучи. Мама сидела за столом в своём неизменном тёмно-синем халате, который она носила по выходным, и читала воскресную газету. Её светлые волосы, обычно собранные в узел, сегодня были распущены и мягко падали на плечи. Перед ней стояла чашка чая и тарелка с остатками какого-то завтрака. Когда я вошла, она подняла голову, и я увидела, как её серые глаза — такие же, как у меня, — всмотрелись в моё лицо.
— Ты плохо спала, — сказала она. Это был не вопрос.
— Нормально.
— Сюзель.
— Мама.
Она вздохнула и отложила газету. Жест был таким знакомым, таким привычным, что у меня на секунду защипало в носу. Она всегда так делала, когда собиралась поговорить о чём-то важном — откладывала газету, снимала очки и смотрела на меня тем самым взглядом, который означал: «Я тебя слушаю».
— Ты поздно вернулась, — сказала она. — Очень поздно. Я слышала, как ты ходила по комнате всю ночь.
— Вечеринка затянулась.
— Хорошо провела время?
— Нормально.
Она ждала. Я знала, что она ждёт продолжения. Но я не могла рассказать. Не сейчас. Слова застряли где-то внутри, и если бы я попыталась их вытолкнуть, то, наверное, просто разревелась бы. Поэтому я взяла кружку и налила себе чаю. Маминого, с мятой. Руки чуть дрожали, и я пролила несколько капель на скатерть.
— Я думала, может, сходим куда-нибудь сегодня, — сказала мама, глядя, как я сажусь за стол. — В кино? Или в то кафе на набережной, где подают твой любимый горячий шоколад? Ты в последнее время столько работаешь — совет, ярмарка, бал. Я тебя почти не вижу. Давай проведём день вместе.
— Давай, — сказала я безучастно.
— Сюзель. — Она накрыла мою ладонь своей. Её рука была тёплой, чуть шершавой от больничных антисептиков, и такой родной, что я чуть не расплакалась прямо там. — Я понимаю, что тебе сейчас непросто. Расставание с Батистом — это тяжело, но он не последни парень на...
Я дёрнулась. Резко. Так, что чай плеснулся на блюдце. Имя Батиста, произнесённое вслух, ударило меня как пощёчина. Не потому, что я всё ещё его любила — нет, с этим было покончено. А потому, что моя мама, самый близкий мне человек в мире, думала, что я страдаю из-за парня, который изменял мне и кричал на меня в машине.
— При чём тут Батист? — перебила я резко.
Мама замолчала. Её брови чуть приподнялись, и я увидела, как она пытается пересобрать картину происходящего в голове — как пазл, в котором деталь вдруг встала не на своё место.
— Я думала, ты переживаешь из-за него. Вы же расстались совсем недавно, и после этого ты ходила такая... потерянная. Я думала...
— Ты думала неправильно! — мой голос сорвался. Я сама не ожидала, что он будет таким громким и злым. Вилка звякнула о тарелку. Стул скрипнул по полу, когда я резко встала. — Мой мир не крутится вокруг Батиста, мама! Мне всё равно, последний он или не последний! Мне всё равно, встречу я кого-то ещё или нет! Ты вообще не понимаешь, что со мной происходит! Ты сидишь тут и думаешь, что я страдаю по бывшему парню, а на самом деле... на самом деле я...
Я запнулась. Слова закончились, воздух кончился, и я стояла посреди кухни, сжимая кулаки и чувствуя, как по щекам текут слёзы — горячие, быстрые, совершенно неуправляемые.
Мама смотрела на меня, и в её глазах больше не было спокойного понимания. Она была растеряна. Ну, конечно, я всегда была идеальным ребёнком и никогда не повышала на неё голос. Что же поменялось сейчас?
— Тогда расскажи мне, — сказала она тихо. — Расскажи, что с тобой происходит.
Я покачала головой. Я не могла. У меня не было слов, которые можно было бы облечь во что-то понятное. Как объяснить, что я влюбилась в человека, который прошлой ночью избил парня до полусмерти, и теперь его отец увёз его куда-то, и я не знаю, увижу ли его снова?
— Я не могу, — прошептала я. — Прости. Мне нужно проветриться.
— Сю...
Я не дослушала. Схватила куртку с крючка в прихожей, замоталась в шарф и вылетела за дверь. Лестница пролетела под ногами. Подъездная дверь хлопнула за спиной, и я оказалась на улице — холодной, серой, пустой. Ноябрьский воздух обжёг щёки. Ветер трепал волосы и задувал за воротник. Я не знала, куда иду. Просто шла, быстро, почти бегом, глядя прямо перед собой и не разбирая дороги. Мимо парка с голыми деревьями. Мимо закрытой булочной с опущенными жалюзи. Мимо автобусной остановки, где на скамейке сидела старушка с собакой. Поравнявшись с остановкой, я остановилась. Сердце колотилось в груди. Дыхание было рваным и облачка пара вырывались изо рта. Я уставилась на расписание автобусов, приклеенное к стеклу. Маршрут номер семь. Конечная — тот самый район, где стоял особняк с хрустальной люстрой и старыми фотографиями на стенах.
И только тогда я поняла, куда еду.
Я не знала, пустит ли он меня. Скорее всего — нет. После того, что он сказал в коридоре, после «уходи», после того, как он даже не прочитал мои сообщения. Но я не могла сидеть дома и ждать. Не могла провести ещё одну ночь, глядя в потолок и перебирая в голове слова Батиста. Я должна была увидеть его. Живого. Целого. Своими глазами. Даже если он снова скажет «уходи» или даже если дверь не откроют.
Автобус подошёл через десять минут. Я села у окна, прижалась лбом к холодному стеклу и смотрела, как проплывают мимо мокрые улицы, голые деревья, редкие прохожие с зонтами. Ноябрьское воскресенье было тихим и безлюдным. За окном мелькали закрытые булочные, пустые детские площадки, серые фасады домов. Я не чувствовала холода от стекла. Я вообще почти ничего не чувствовала, кроме глухого, ноющего беспокойства где-то под рёбрами.
Автобус трясся на поворотах, и я считала остановки. Пять. Шесть. Семь. Когда за окном начали появляться высокие ограды и ухоженные участки, я встала и нажала кнопку. Двери раскрылись с шипением, и я вышла на пустую улицу. До особняка Легранов оставалось минут десять пешком. Гравий хрустел под ногами, когда я подошла к знакомым кованым воротам. Они были закрыты, но калитка — приоткрыта. Я толкнула её и вошла.
Дом стоял всё тот же — тёмный, величественный, с лепниной на фасаде и высокими окнами, в которых отражалось серое небо. На подъездной дорожке одиноко стоял чёрный джип. Я поднялась на крыльцо и позвонила. Сердце колотилось где-то в горле. Тишина. Потом шаги — тяжёлые, неторопливые. Дверь открылась, и на пороге стоял Лео.
Он был одет в простую серую футболку и джинсы — явно домашнее, не для гостей. Его светлые волосы были взъерошены, глаза уставшие, а на скуле — я только сейчас заметила — красовался небольшой свежий порез. Он смотрел на меня долю секунды, будто решая, что сказать, потом отступил в сторону.
— Заходи, — сказал он ровно. — Я думал, ты приедешь ещё вчера.
Я шагнула внутрь. Прихожая была всё той же — хрустальная люстра, дубовый пол, лепнина на потолке. Только теперь в воздухе висел слабый запах антисептика, и на тумбе у лестницы лежала забытая упаковка бинтов. Лео провёл меня на кухню — ту самую, где мы с Гаранс ели киш и яблочный пирог. Сейчас она была пуста и чиста, только на столешнице стояла открытая банка растворимого кофе и две грязные кружки.
— Садись, — он кивнул на стул, а сам прислонился к столешнице, скрестив руки на груди. — Кофе хочешь?
— Нет. — Я опустилась на стул и обхватила ладонями край стола. — Как он?
Лео отвёл взгляд. Его челюсти сжались — совсем как у Амори, — и он секунду молчал, глядя в окно на голые ветки сада.
— Физически — уже лучше, — сказал он наконец. — Костяшки мы обработали. Два пальца разбиты сильно, но не сломаны. Отец привёз его вчера около трёх ночи и уехал. Сказал, что разберётся с последствиями.
— С последствиями? С какими последствиями?
— С юридическими, — Лео перевёл на меня взгляд, и в нём промелькнуло что-то тёмное. — Тот парень, которого Амори избил, — сын делового партнёра месье Леграна. Его отец уже грозился подать в суд за нанесение тяжких телесных. Но месье Легран — хороший адвокат. Очень хороший. Он уже всё уладил. Деньги, медицинские счета, какие-то бумаги. Никаких обвинений не будет.
— Это всё, что его волнует? — вырвалось у меня. — Юридические последствия?
Лео горько усмехнулся.
— Ты его видела. Как ты думаешь?
Я замолчала. Да, я видела. Человек, который вошёл в дом Эстель, как в зал суда. Который увёл сына, как уводят подсудимых. Которого волновали не разбитые костяшки Амори, а репутация и связи.
— Скорее всего, Амори теперь переведут на домашнее обучение, — добавил Лео негромко. — Отец настаивает. Говорит, что в лицее «неблагоприятная среда» и что Амори нуждается в контроле. Я не знаю, чем это кончится. Может, репетиторы. Может, частный пансион. Но в лицей он, скорее всего, больше не вернётся.
Внутри меня всё оборвалось.
— Он не вернётся? — переспросила я. Мой голос прозвучал глухо, как сквозь вату. — Совсем?
— Пока не знаю. Всё зависит от его отца. Амори сейчас не в том состоянии, чтобы спорить.
Я закрыла глаза. В голове пронеслось: лицей Жана Мулена без него. Коридоры, в которых он больше не появится. Столовая, где его столик будет пустым. Трибуны, на которые он больше не будет смотреть. Всё это рушилось, как карточный домик, и я чувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Почему он это сделал? — спросила я тихо. — Что ему сказали?
Лео долго смотрел на меня. Его светлые глаза были абсолютно серьёзными. Он был красив той самой мальчишеской красотой, которая с возрастом только улучшает его вид. Без сомнений, Лео разбил множество женских сердце. Но почему сейчас я его не замечала?
— Это не моя тайна, Сюзель, — сказал он. — Я не могу тебе рассказывать. Амори должен сделать это сам. Если захочет.
— А если не захочет?
— Тогда ты ничего не узнаешь. — Он отлепился от столешницы и шагнул ко мне. — Но я могу сказать тебе одну вещь, Сюзель. То, что случилось вчера, — он... сорвался не просто так. Тот парень сказал ему такое, что перешло все границы. Такое, что даже я не знаю, как бы я реагировал на месте Амори. И я знаю его пятнадцать лет. Пятнадцать лет. Я видел его после смерти матери, видел его на кладбище, видел его, когда за ним охотились журналисты. И никогда — никогда — я не видел его таким.
— Каким?
— Разбитым, — просто ответил Лео.
На лестнице послышались лёгкие шаги. Я обернулась и увидела Гаранс. Она спускалась медленно, держась за перила, и на ней был тот самый мягкий серый свитер, который я видела в прошлый раз. Её русые волосы были собраны в небрежный хвост, а глаза — покрасневшие, будто она плакала или не спала. Увидев меня, она замерла на секунду, а потом неловко, почти виновато улыбнулась.
— Сюзель, — сказала она, и её голос прозвучал тише обычного. — Ты приехала.
— Приехала, — подтвердила я, вставая.
Она подошла ближе и остановилась в нескольких шагах. Я видела, как она теребит край рукава — совсем как в тот первый день, когда я защитила её от девчонок у стены. Та же привычка. Тот же испуганный взгляд.
— Ему уже лучше, — сказала Гаранс. — Правда. Он спустился утром, взял воды. Руки ещё болят, но он сказал, что это ерунда. Ты... ты хочешь его увидеть?
— Он хочет меня видеть? — спросила я.
Гаранс переглянулась с Лео, и тот едва заметно пожал плечами.
— Он не говорит, — призналась Гаранс. — Но я думаю, что хочет. Просто он никогда не признается, чего хочет на самом деле.
— Знаю, — сказала я.
Гаранс наклонилась к столешнице, взяла чистую кружку и принялась наливать в неё кофе из турки. Её движения были медленными и осторожными, как будто она боялась что-то разбить.
— Отнеси ему, — попросила она, протягивая мне кружку.
Я взяла кружку в ладони. Она была горячей и грела пальцы, и от неё пахло свежим кофе. Лео, всё ещё стоявший у столешницы, проводил меня взглядом, когда я направилась к лестнице.
— Его комната — вторая дверь направо, — сказал он. — Удачи.
Я поднималась медленно. Каждая ступенька отдавалась гулким эхом в тишине дома. На стенах висели те же фотографии — Гаранс на качелях, море, Амори с баскетбольным мячом, смеющаяся женщина в шляпе. Я прошла мимо неё, не оборачиваясь. Дверь в его комнату была приоткрыта. Я занесла руку, чтобы постучать, но замерла. Изнутри не доносилось ни звука.
Я постучала костяшками пальцев по дереву. Ответа не последовало. Тогда я толкнула дверь и вошла.
Комната Амори оказалась совсем не такой, как я ожидала. Никаких плакатов с баскетболистами, никаких гантелей в углу, никаких типичных признаков подросткового жилья. Всё было строгим и минималистичным: тёмные стены цвета мокрого асфальта, массивный деревянный стол у окна, на котором стопкой лежали книги — в основном классика, которую я заметила ещё в гостиной, — и ноутбук с погасшим экраном. Кровать была широкой, застеленной тёмно-серым покрывалом, и у изголовья стоял старый кожаный пуф. На подоконнике — одинокий кактус, точь-в-точь как мой, и это совпадение кольнуло меня где-то под рёбрами. Единственной картиной на стене был тот самый морской пейзаж — шторм, скалы, серые волны, — но уменьшенная копия, в простой чёрной раме. И больше ничего. Никаких личных вещей, кроме одной маленькой фотографии в рамке на тумбочке у кровати — Гаранс, совсем маленькая, смеётся, сидя на чьих-то плечах. Наверное, на плечах матери.
Амори сидел на краю кровати.
Он был одет в простую чёрную футболку с длинным рукавом и серые домашние штаны. Босые ноги упирались в пол. Его правая рука лежала на колене, и я увидела бинты — свежие, белые, туго обмотанные вокруг костяшек. Левая тоже была забинтована, но меньше — только два пальца. Синяк на скуле, почти заживший, теперь казался частью общей картины: следы побоев на бледной коже, тени под глазами глубже, чем когда-либо, и плечи — опушенные, сгорбленные.
Он поднял голову, когда я вошла, и я замерла на пороге. В его серых глазах промелькнуло удивление — всего на секунду, но я успела его заметить. Затем удивление сменилось чем-то другим.
— Привет, — сказала я тихо, чувствуя, как кружка с кофе дрожит в моих пальцах.
— Привет, — ответил он. Голос был хриплым и сухим, будто он не разговаривал со вчерашнего вечера.
— Гаранс попросила отнести тебе кофе. — Я подняла кружку, показывая её. — Сказала, что ты спускался утром, но, наверное, ещё не выпил как следует.
Он посмотрел на кружку, потом на меня. Потом снова на кружку.
— Гаранс попросила, — повторил он без интонации. — Или ты сама хотела прийти?
— И то и другое.
Я прошла в комнату и поставила кружку на тумбочку рядом с фотографией Гаранс. Теперь между нами было меньше метра. Он смотрел на меня снизу вверх, не двигаясь, и я видела его лицо во всех подробностях: сетку лопнувших капилляров в уголке глаза, мелкую царапину над бровью, шрам на подбородке. Его забинтованные руки лежали на коленях, и я заметила, как пальцы едва заметно подрагивают.
— Ты прочитал мои сообщения? — спросила я.
— Нет.
Я вздохнула и опустилась на край кровати рядом с ним — не вплотную, но достаточно близко, чтобы он мог протянуть руку и коснуться меня, если бы захотел. Он не двигался.
— Почему? — спросила я.
— Потому что я не знал, что тебе ответить. — Он говорил медленно, с трудом выталкивая слова. — Не знал и сейчас не знаю. Я не знаю, что тебе сказать, Сюзель. Что я не псих? Что я не хотел? Что он заслужил? Или, может, что я испугался? Всё это правда, но ничего из этого не объясняет того, что ты видела.
— Тогда объясни что-нибудь другое.
— Что?
— Что угодно. Почему ты сказал мне уйти вчера?
Он закрыл глаза. Его челюсти сжались, и на скулах снова проступили мускулы.
— Потому что я не хотел, чтобы ты меня таким видела, — сказал он наконец. — Я не святой, Сю, и я много чего плохо в жизни делал. Но то, что раньше я держал в себе, оно не должно... не должно выходить наружу.
— Что держал? — тихо спросила я.
— Всё. — Он открыл глаза и посмотрел на меня. — Злость. Вину. Страх. То, что случилось с моей матерью. То, что я нашёл её. То, что я не смог её спасти. То, что отец смотрит на меня как на проблему. То, что каждый грёбаный год я езжу на её могилу и стою там, и не могу даже заплакать, потому что если начну — не смогу остановиться. И то, что вчера этот парень сказал мне за столом — то, что я не могу повторить вслух, потому что даже думать об этом больно, — и я сломался.
Он замолчал. Его голос сорвался на последнем слове, и он отвернулся к окну. Я видела, как дёргается его кадык, как он сглатывает, пытаясь вернуть самообладание. Молчание растянулось на минуту — долгую, тяжёлую, пахнущую кофе и антисептиком. Потом он заговорил снова — тише, почти шёпотом:
— Я не псих, Сюзель. Я правда не хотел, чтобы всё так вышло. Я просто... я не знаю, как с этим жить. Уже шесть лет я хожу и притворяюсь, что могу, притворяюсь ради Гаранс, ради школы, ради Лео. И у меня почти получалось. А потом появилась ты и вдруг стало важно, чтобы ты не считала меня... таким.
— Каким? — спросила я.
— Ненормальным. — Он повернулся корпусом, чтобы видеть меня и мою реакцию. — Раньше мне было всё равно, что обо мне подумают люди. Плевать я хотел, когда в меня тыкали пальцами. Но сейчас... я не могу объяснить это чувство, но мне важно, чтобы ты считала меня достойным тебя. Понимаешь?
Я смотрела на него и не знала, что ответить. Слова застряли где-то глубоко, все, какие были, — умные, глупые, нежные, беспомощные, — и ни одно не подходило. Он сидел передо мной с забинтованными руками и смотрел так, будто ждал приговора. «Чтобы ты считала меня достойным тебя». Эти слова звенели в воздухе, и я чувствовала, как они оседают внутри.
Я открыла рот, но не смогла выдавить ни звука. Мысли метались, как вспугнутые птицы. Что я могла ему сказать? Что он достойный? Что он лучший? Что я вижу его — не монстра, не психа, не сломанного мальчика, а его самого, настоящего, со всем его грузом и болью? Все эти фразы казались плоскими и недостаточными, как газетные заголовки, которые пытаются описать то, что нельзя описать словами.
— Амори, — начала я и запнулась, потому что его имя прозвучало громче, чем нужно, и голос дрогнул. Я попробовала снова, но слова опять не шли. Тишина в комнате была такой глубокой, что я слышала, как дождь стучит по стеклу, как тикают часы где-то в коридоре, как скрипнула половица внизу — наверное, Гаранс ходила по кухне. Я чувствовала запах кофе из кружки, что стояла на тумбочке, и запах антисептика от его бинтов, и слабый, едва уловимый хвойный аромат, который всегда витал вокруг него.
Тогда я просто подалась вперёд. Медленно, давая ему время отстраниться. Его глаза — серые, глубокие, с красными прожилками от бессонной ночи — смотрели на меня в упор, не мигая. В них был вопрос, на который я не могла ответить словами. Мои пальцы скользнули по его щеке — колючей, тёплой, — и замерли на линии челюсти. Я почувствовала, как под моей ладонью бешено бьётся его пульс — частый, неровный, как у загнанного зверя. Или это мой собственный пульс отдавался в кончиках пальцев? Я не знала. Я провела большим пальцем по его скуле, чуть задевая край синяка — того самого, что уже почти зажил, — и он вздрогнул от этого прикосновения, но не отвёл глаз.
— Ты — самый достойный человек из всех, кого я когда-либо встречала, — прошептала я, и это была чистая, абсолютная правда.
А потом я наклонилась и поцеловала его.
В первую секунду он замер. Просто застыл, как статуя, и я почувствовала, как его губы — сухие, горячие, чуть потрескавшиеся — дрогнули под моими. Моя ладонь всё ещё лежала на его щеке, и я ощутила, как напряглись мускулы под кожей — все разом, от скул до шеи. Он не отвечал. Целую вечность — может, секунду, может, две, может, десять, — он не двигался, и я уже готова была отстраниться, извиниться, сказать что-то глупое, списать всё на недосып и нервы.
А потом он выдохнул. Сдавленно, прерывисто, всем телом подавшись вперёд, как будто этот выдох вырвался из самой глубины его лёгких. Его здоровая рука — та, что была забинтована лишь слегка, — поднялась и легла на мой затылок, путаясь пальцами в моих волосах. Пряди выбились из низкого пучка, и я почувствовала, как резинка соскользнула куда-то на плечо, но мне было всё равно. Он притянул меня ближе — не грубо, но настойчиво, — и поцелуй из осторожного, почти невесомого стал глубоким и жадным, как будто он шесть лет ничего не чувствовал и теперь навёрстывал всё разом.
От него пахло кофе и антисептиком, и чем-то ещё — тем самым, хвойным, что всегда было его запахом. Я узнала бы его из тысячи. Его губы двигались горячо и неумело, но в этой неловкости было столько настоящего, что у меня закружилась голова. Я чувствовала, как его пальцы на моём затылке чуть подрагивают — не от холода, а от напряжения.
Моя вторая рука скользнула по его плечу, ощущая через тонкую ткань футболки тепло его кожи и твёрдые мышцы. Я провела ладонью вверх, к шее, чувствуя, как бьётся его пульс — теперь ещё быстрее, — и запустила пальцы в его тёмные волосы на затылке. Они были мягче, чем я ожидала, и чуть влажные — наверное, он принимал душ утром или просто не высушил их после бессонной ночи. Он снова вздрогнул от моего прикосновения, и его дыхание стало рваным.
На мгновение он отстранился, упираясь лбом в мой лоб. Его глаза были закрыты, ресницы — длинные, тёмные — чуть подрагивали. Я чувствовала его дыхание на своих губах — тёплое, частое, с лёгкой горчинкой кофе.
— Сюзель, — прошептал он, и моё имя из его уст прозвучало как молитва, как что-то, чего он сам до конца не понимал. Его голос был низким и хриплым, и в нём больше не было того мёртвого, пустого звука, что вчера в коридоре. Он возвращался. Медленно, но возвращался ко мне.
— Я здесь, — ответила я тихо, касаясь губами уголка его губ — той самой точки, где пряталась его редкая, почти незаметная улыбка. — Можешь даже не умолять меня уйти.
Он зажмурился — крепко, до морщинок в уголках глаз, — а потом снова поцеловал меня. Его забинтованная правая рука неуклюже, но настойчиво легла на мою талию, притягивая меня ближе. Я почувствовала сквозь ткань своего свитера тепло его пальцев и грубую текстуру бинтов, которые чуть цеплялись за шерсть. Он притянул меня к себе так, что я потеряла равновесие и соскользнула с края кровати — прямо в его объятия. Теперь я сидела у него на коленях, и его руки обвивали мою спину, а мои ладони лежали на его плечах.
Пальцы Амори на моей спине сжались, комкая ткань моего свитера в кулак. Я чувствовала, как он гладит меня — неумело, но бережно, — скользя ладонью от лопаток к талии и обратно. Его забинтованная рука двигалась осторожнее, но он всё равно касался меня — то плеча, то локтя, то запястья, — как будто хотел запомнить каждую деталь. Мои руки жили своей жизнью: я гладила его плечи, шею, проводила пальцами по линии челюсти, запутывалась в тёмных волосах. Я чувствовала каждую мышцу под его кожей, каждую косточку, каждый шрам — маленький у виска, другой на подбородке. Кожа на его шее была горячей и чуть влажной, и я провела по ней кончиками пальцев, заставив его вздрогнуть.
Он целовал меня так, будто мы были последними людьми на земле. В его поцелуях не было опыта или техники — только отчаянная, почти болезненная искренность. Когда он на секунду отрывался, чтобы вдохнуть, его губы скользили по моей щеке, по виску, по волосам, и каждый раз он возвращался снова, как будто не мог насытиться. Я чувствовала, как бешено колотится его сердце — теперь уже не только под моей ладонью, но и грудью, прижатой к моей.
В какой-то момент я потеряла счёт времени. Окно, серое небо, ноябрьский холод — всё перестало существовать. Весь мир сузился до этой комнаты: тёмные стены, смятое покрывало, одинокий кактус на подоконнике, фотография Гаранс на тумбочке. Стук дождя по стеклу смешивался с нашим дыханием, и я не знала, который сейчас час — утро, день или вечность спустя.
— Мне надо было сделать это ещё тогда, — прошептал он, не открывая глаз и касаясь губами моего виска. Его голос был низким и тёплым, и от этого шёпота у меня мурашки побежали по коже. — Когда ты пришла ко мне под дождь. Или когда ты заснула у меня на плече. Или вообще в первый день, когда ты стояла у стены и смотрела на меня так, словно я Цербер.
— Ты действительно выглядел, как Цербер, — призналась я, чуть отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть его лицо. Мои руки всё ещё лежали на его плечах, и я чувствовала, как размеренно, глубоко он дышит. — Но я всё равно не могла уйти.
— Я знаю, — он открыл глаза и посмотрел на меня. — Теперь я и сам тебя никуда не отпущу.
В моменте мне это все показалось сном, нереальностью. Но даже если и так, сейчас были только мы вдвоем, и этого было более чем достаточно.