Цербер | Cerberus 16+

В субботу утром я обнаружила на пороге квартиры картонную коробку, перевязанную тёмно-синей атласной лентой. Внутри лежали три вещи: пригласительная карточка с тиснёными золотыми буквами, флакончик духов — тех самых, которые я однажды неосторожно похвалила у Эстель за обедом, — и сложенный листок бумаги, на котором её аккуратным, почти каллиграфическим почерком было написано: «Дресс-код: выглядеть как люди, которые знают себе цену. Необязательно дорого — обязательно достойно. Никаких свитеров, Сюзель».

— Она серьёзно? — спросила я вслух, разглядывая духи. Флакон был тяжёлым, стеклянным, с серебряной пробкой.

Манон, которой я тут же отправила фотографию, ответила через тридцать секунд: «Она прислала мне ТО ЖЕ САМОЕ. Только духи другие. И записка другая: «Манон, надень что-нибудь без цепей». Я ЧУВСТВУЮ СЕБЯ ОСКОРБЛЁННОЙ И ПОЛЬЩЁННОЙ ОДНОВРЕМЕННО».

Уже днём мы с Манон сидели у меня в комнате, разложив на кровати, стульях и подоконнике всё, что могло сойти за «достойный вид». Манон принесла с собой огромную спортивную сумку с вещами, потому что, по её словам, «мой шкаф не готов к такому вызову, он привык к гетрам и футболкам с панк-группами, а не к великосветским приёмам». За окном моросил мелкий ноябрьский дождь, но в комнате было тепло и уютно от настольной лампы и нашего возбуждённого перешёптывания.

— Я не понимаю, — говорила Манон, перебирая свои вещи и вытаскивая одну за другой, — зачем люди устраивают вечеринки с дресс-кодом? Это же дополнительный стресс. У меня и так жизнь тяжёлая, а тут ещё надо думать, сочетаются ли туфли с серёжками.

— Ты не носишь серёжки, — напомнила я.

— Вот именно! А теперь, может, придётся! — Она вытащила из сумки пару серебряных колец и встряхнула ими перед моим носом. — Смотри, что я откопала. Это мамины, из девяностых. Она сказала, что они приносят удачу на экзаменах. Может, и на вечеринках сработают.

— Ты суеверна?

— Я практична, Сю. Удача — это ресурс, которым глупо разбрасываться.

Я перебирала свой гардероб в десятый раз, чувствуя, как внутри нарастает приятное волнение — то самое, когда готовишься к чему-то важному. Узкие чёрные брюки — классика, которая никогда не подводит. Тёмно-вишнёвая блуза с длинным рукавом и открытыми плечами, которую мама подарила на прошлое Рождество, — я ни разу её не надевала, потому что она казалась слишком взрослой, слишком элегантной для повседневной жизни. Она висела в шкафу, как напоминание о том, какой я могла бы стать. Теперь пришло её время.

— Это красиво, — сказала Манон, увидев блузу. Она подошла ближе, разглядывая ткань и трогая рукав. — Серьёзно. Очень красиво. Ты в ней выглядишь как студентка художественного вуза, которая пьёт эспрессо в парижском кафе и читает философские трактаты.

— Это слишком конкретный образ.

— Значит, он правильный. — Она обошла меня кругом, поправляя блузу на плечах. — Только добавь что-нибудь, чтобы не выглядело слишком строго. Может, браслет? Или распусти волосы.

Я вняла её совету и достала из шкатулки тонкий серебряный браслет — подарок мамы на шестнадцатилетие. Волосы я решила собрать в низкий, свободный пучок, оставив несколько прядей у лица — так, чтобы выглядело одновременно и элегантно, и непринуждённо. Манон в итоге выбрала тёмно-зелёный брючный комбинезон — без единой цепи, но с глубоким, элегантным вырезом на спине, который, как она заявила, «доказывает, что я могу выглядеть прилично, не теряя себя». Она долго крутилась перед зеркалом, то распуская волосы, то собирая их в художественный беспорядок, пока не остановилась на чём-то среднем — волосы уложились волнами по голове.

— Знаешь, — сказала она наконец, закрепляя последнюю заколку, — когда Эстель только появилась в нашей школе, я думала, что она — высокомерная снобка из богатой семьи, которая будет смотреть на нас как на грязь под ногами. А теперь она устраивает вечеринку с дресс-кодом и присылает нам подарки. Как быстро меняется мир.

— Она изменилась, — сказала я. — Или, может быть, мы просто увидели её настоящую.

— Или она позволила себе быть настоящей, — поправила Манон, поворачиваясь ко мне. — Это разные вещи. Первое — когда меняешься ты. Второе — когда перестаёшь прятаться. Эстель не изменилась. Она просто перестала притворяться ледяной королевой.

Клеман, как выяснилось по пути, приедет позже: его литературный кружок затянулся дольше обычного, потому что они обсуждали Бодлера и никак не могли договориться о трактовке «Цветов зла». Манон, услышав это по телефону, фыркнула и сказала, что Клеман — единственный известный ей человек, который способен опоздать на вечеринку из-за стихов.

— Он удивительный, — добавила она, и в её голосе прозвучала странная, почти нежная гордость. — В нём столько страсти к непрактичным вещам. Это редкий дар — любить то, что не приносит пользы.

Я улыбнулась, но комментировать не стала. Манон редко говорила о людях с таким теплом, и это многое значило.

Дом Эстель находился в том же районе, что и особняк Амори. Когда мы подъехали, я намеренно смотрела в другую сторону — туда, где за высокими деревьями угадывались очертания знакомого тёмного фасада. Сегодня я запретила себе думать о нём. Этот вечер должен был быть о другом — о подругах, о музыке, о том, чтобы просто побыть собой, не оглядываясь на каждое сообщение в телефоне, не вздрагивая при каждом уведомлении. Я надела на запястье браслет, проверила макияж в карманном зеркальце и выдохнула.

Но дом Лемуанов оказался совсем другим. Если особняк Легранов был старинным, тёмным и полным теней, то здесь всё дышало современностью и светом. Белый фасад, большие панорамные окна, из которых лился тёплый золотистый свет, минималистичный сад, подсвеченный невысокими фонарями, встроенными прямо в гравий. Никакой лепнины, никакой позолоты — только чистые линии, стекло и сталь. Архитектура была настолько современной, что дом казался космическим кораблём, приземлившимся посреди французской провинции.

— Ничего себе, — выдохнула Манон, выбираясь из машины и одёргивая свой комбинезон. — Я думала, у Эстель просто богатый дом. А это музей. Или страница из архитектурного журнала. Тут даже воздух пахнет дорогим кондиционером.

— Жилой музей, — поправила я, разглядывая светящиеся окна и бросая последний мимолётный взгляд в ту сторону, где темнел дом Амори.

Нас встретила сама хозяйка — в тёмно-синем платье до колен, с идеально ровной осанкой и лёгкой, едва заметной улыбкой, которая для Эстель была почти равносильна бурному проявлению эмоций. Её волосы были убраны в низкий пучок, открывая шею и маленькие жемчужные серьги. Она выглядела как человек, который родился с умением принимать гостей.

— Вы выглядите соответственно, — сказала она вместо приветствия, оглядев нас с ног до головы тем самым оценивающим взглядом, который когда-то меня раздражал, а теперь казался знакомым и даже уютным. — Хорошо. Очень хорошо.

— Это был экзамен? — уточнила Манон, заходя в просторный холл и с восхищением оглядываясь по сторонам.

— Это был входной билет. Вы его получили.

Внутри дом был таким же впечатляющим, как и снаружи. Гостиная с высоченными потолками и панорамными окнами во всю стену, из которых открывался вид на сад. На стенах — абстрактные картины, настоящие, не репродукции. Мебель была подобрана с безупречным вкусом: кожаные диваны глубокого серого цвета, стеклянные столики, металлические торшеры, отбрасывающие мягкий, приглушённый свет. Все здесь было продумано до мелочей, но не выглядело стерильным — скорее, очень личным, отражающим вкус хозяйки.

В гостиной уже собралось около десяти человек. Друзья Эстель из её прежней школы — те, кто уже поступили в колледж и приехали на выходные. Они сидели на диванах и креслах с бокалами в руках, и когда мы вошли, разговор на мгновение стих — та самая неловкая пауза, когда новые люди входят в уже сложившийся круг. Я приготовилась к оценивающим взглядам, но их не последовало.

Первым поднялся высокий парень с растрёпанными каштановыми волосами и заразительной улыбкой. На нём была дорогая рубашка с закатанными до локтей рукавами, а на запястье поблёскивали часы — явно штучный экземпляр, но не кричащий о своей цене.

— Привет! — объявил он, пересёк гостиную в три шага и протянул руку. — Я Жюль, друг Эстель. Она нам все уши прожужжала. Честное слово, я знаю о вас больше, чем о своих однокурсниках.

— Надеюсь, только хорошее? — уточнила я, пожимая его тёплую ладонь.

— В исключительном. Председатель совета, которая устроила лучшую ярмарку в истории лицея. И девушка, которая носит гетры и не боится спорить с учителями.

— На мне сегодня нет гетр, — заметила Манон. — Это мой компромисс с дресс-кодом.

— Жаль. Но комбинезон тоже отличный.

Рядом с Жюлем сидела девушка с короткой стрижкой и ярко-алой помадой. Она подняла бокал в приветственном жесте.

— Флер. Рада познакомиться. Эстель сказала, вы классные, и если она сказала — значит, так и есть. Она никогда не ошибается в людях.

— Почти никогда, — уточнила подошедшая Эстель.

— Почти, — согласилась Флер. — Но в этот раз я вижу, что она права.

Через пять минут мы уже сидели на диване, и разговор тёк так, будто мы были знакомы не один месяц. Флер расспрашивала меня о платье для бала — о том, какие цвета сейчас в моде, о том, что бархат это смелый выбор, но он пойдёт моим глазам, о том, что тёмно-зелёный идеально сочетается с серебром. Жюль спорил с Манон о политике и музыке, и они так увлеклись, что чуть не опрокинули вазу с цветами. Ещё один друг Эстель, невысокий парень в очках по имени Тео, оказался музыкантом-виолончелистом и тут же начал спор с Манон о том, кто лучше — The Cure или Joy Division. Через минуту они уже кричали друг на друга с таким жаром, будто решалась судьба вселенной, но оба смеялись.

— Ты специально подбираешь друзей, с которыми я буду спорить? — крикнула Манон Эстель через всю гостиную.

— Да, — спокойно ответила та, поправляя вазу.

— Отлично. Спасибо.

Ближе к девяти подъехала команда — прямо с игры. Пьер ворвался первым, всё ещё в форме, и застыл на пороге. Его волосы были мокрыми после душа, а на лице застыло выражение священного трепета.

— Ого, — выдохнул он, оглядывая картины и диваны. — Я думал, здесь будет... ну, обычный дом.

— Это дом Эстель, — напомнила Манон. — Здесь не бывает «обычно».

— Вижу. — Пьер одёрнул свою футболку. — Я, кстати, не в тренировочных штанах. Зацените. Джинсы.

— Мы гордимся тобой, — сказала я.

Люка вошёл следом — в рубашке, что было для него редкостью. Следом за ним — ещё несколько игроков: все принаряженные, в джинсах и рубашках, с мокрыми после душа волосами, и явно робеющие в такой обстановке. Они оглядывали картины на стенах, кожаные диваны и панорамные окна с таким видом, будто боялись что-то испортить. Батиста среди них не было, и я почувствовала, как плечи чуть расслабляются.

Амори тоже не пришёл.

Я запретила себе думать об этом ещё в машине. Твёрдо, почти приказным тоном: «Не смей, Сюзель. Не смей искать его глазами. Не смей прислушиваться к каждому звонку в дверь. Не смей надеяться». Но когда миновал час, а его всё не было, запрет начал трещать по швам. Я ловила себя на том, что бросаю взгляды на входную дверь каждый раз, когда она открывалась. Что прислушиваюсь к голосам в прихожей.

Клеман явился около десяти — с книгой Бодлера под мышкой, в слегка помятом пиджаке и с виноватым выражением лица. Его шарф съехал набок, очки запотели от быстрой ходьбы по холодному воздуху.

— Простите, — выдохнул он, останавливаясь в дверях. — Поэзия затянулась. Мы обсуждали «Цветы зла» и никак не могли договориться.

— Ты опоздал из-за стихов, — констатировала Манон, вставая с дивана.

— Да.

— Уважаю. — Она взяла его под руку и повела к столу с закусками. — Иди ешь, поэт. Ты тощий, на тебя Бодлер плохо влияет.

— Бодлер на всех плохо влияет, — заметила Флер. — В этом его прелесть. Но Клеман, вы мне потом процитируете, я тоже люблю символизм.

Постепенно людей становилось всё больше. Пришли ещё несколько человек из команды, кто-то из новеньких — я заметила пару знакомых лиц из Святой Клотильды, — и гостиная перестала быть тем камерным салоном, каким была ещё час назад. Шум нарастал. Тео сел за рояль в углу гостиной и начал наигрывать что-то джазовое, и несколько человек сгрудились вокруг него. Кто-то включил колонку, и музыка смешалась с роялем в хаотичный, но весёлый шум. Вечеринка становилась похожей на те, что обычно проходили у Пьера: громче, свободнее, с тостами и взрывами смеха.

Я сидела на диване, потягивая содовую, и чувствовала, как знакомое напряжение возвращается. Мне было весело — правда, весело, — но где-то под рёбрами саднило. Я решила, что мне нужно на кухню. Просто чтобы пройтись, выпить воды или, может быть, чего-то покрепче — кажется, у Эстель было вино.

На кухне было тише. Здесь горел приглушённый свет, и на мраморной столешнице выстроились бутылки. Я взяла одну из них — кажется, белое, — и уже потянулась за бокалом, когда боковым зрением заметила движение у двери.

Лео.

Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, одетый в тёмно-серую рубашку с закатанными рукавами. На запястье всё так же блестел дорогой хронометр, но лицо было не таким безмятежным, как обычно. На секунду мне показалось, что он пришёл сюда специально, чтобы найти меня.

— Они захватывают дом, — сказал он негромко, кивая в сторону гостиной. — Ещё час, и тут будет как у Пьера.

— По-моему, уже, — я слабо улыбнулась. — Ты не с командой?

— Я выходил на улицу. Здесь слишком шумно.

— Согласна.

Повисла небольшая пауза. Я вертела в руках бокал, Лео смотрел куда-то в сторону, но не уходил. Мы оба знали, что этот разговор — не просто вежливый обмен репликами, и оба ждали, кто заговорит первым.

— Он здесь? — спросила я наконец, не выдержав. Голос прозвучал глуше, чем хотелось бы.

Лео перевёл на меня взгляд. Его светлые глаза были спокойными, но в них промелькнула тень. Он чуть помялся, сунув руки в карманы, и отвёл взгляд к окну.

— Да, — сказал он после паузы. — Он в комнате для покера. Там несколько человек, играют. Он не любит толпу, ты же знаешь.

Я кивнула, хотя внутри всё сжалось. Знала, конечно.

— Пойдёшь к нему? — спросил Лео.

Я задумалась. Что я могла ему сказать? Обвинить в резком перепаде его настроения? Или предъявить за молчание, но я ведь и сама не писала ему.

— Нет, — сказала я, и Лео чуть склонил голову. — Если он захочет меня увидеть, он знает, где я.

Я ожидала, что он возразит, но он промолчал. Только кивнул — коротко, с тем самым выражением, которое я видела у него в столовой, когда Амори вручал мне футболку, и на игре, когда я переворачивала её перед трибунами. Печальное понимание человека, который знает обоих и не может ничего исправить.

— Ладно, — сказал он тихо. — Как хочешь.

Я взяла свой бокал, поставила нетронутую бутылку обратно на стол и вернулась в гостиную. Эстель, заметив моё лицо, чуть приподняла бровь, но ничего не сказала — только подвинулась на диване, освобождая мне место. Манон, увлечённая спором с Тео, ничего не заметила. А я сидела, смотрела, как танцуют блики света на стеклянном столике, и думала о том, что Лео всё равно расскажет ему, что я здесь и спрашивала про него.

Всё случилось около полуночи, когда вечеринка достигла своего пика. Тео играл на рояле что-то нервное и быстрое — кажется, джазовую импровизацию, — и несколько человек сгрудились вокруг него, притопывая в такт. Пьер громко, перекрикивая музыку, рассказывал историю про прошлогодний матч, отчаянно жестикулируя. Флер и Клеман обсуждали Бодлера, и до меня долетали обрывки фраз: «...нет, ты не понимаешь, эта экзистенциальная грусть...» Манон о чём-то яростно спорила с Жюлем, размахивая бокалом, а Эстель, обычно сдержанная, сидела на подлокотнике моего дивана и тихо смеялась над чем-то, что шепнула ей Флер. Я наконец начала расслабляться. Лео так и не вернулся в гостиную, и я решила не ждать. Будь что будет.

Но потом из коридора, ведущего в дальнюю часть дома, раздался звук.

Не крик. Это было что-то более глухое и тяжёлое. Удар, какой бывает, когда что-то большое и твёрдое сталкивается с чем-то не менее твёрдым. Ещё один — звонче, резче. И сразу за ним — грохот опрокинутой мебели, такой громкий, что музыка оборвалась сама собой, а Тео снял руки с клавиш. На долю секунды в доме повисла абсолютная тишина — та, что наступает перед катастрофой, — а потом все заговорили разом.

— Что это было?

— Где?

— В дальней комнате!

Эстель вскочила первой. Я — за ней, чувствуя, как сердце пропускает удар и начинает колотиться где-то в горле. Кто-то побежал по коридору, и я услышала, как открываются двери, как женский голос — кажется, Флер — вскрикивает,а мужской голос, низкий и испуганный, произносит: «Боже, вызовите скорую».

Коридор был забит людьми. Я протискивалась сквозь толпу, чувствуя, как чужие локти вжимаются мне в рёбра, кто-то наступил мне на ногу, а Манон схватила меня за рукав и потянула за собой, говоря что-то, чего я не разбирала за шумом крови в ушах.

— Пропустите! — голос Эстель разрезал гул, и толпа расступилась ровно настолько, чтобы мы могли пройти.

Когда я добралась до двери дальней комнаты, всё внутри меня оборвалось.

Комната была небольшой, освещённой только настольной лампой с зелёным абажуром — свисающей над покерным столом. Посередине стоял тяжёлый дубовый стол, и он был сдвинут на полметра, будто в него врезалось что-то — или кто-то — с огромной силой. Карты валялись на полу — пики, черви, трефы, рассыпанные по светлому ковру, как листья после урагана. Стакан с тёмной жидкостью опрокинут, и по зелёному сукну расползалось уродливое пятно. Стул лежал на боку, и одна его ножка была сломана. На стенах — ничего, только тени от лампы, дрожащие и резкие.

У стены, прижимая руку к лицу, сидел парень, которого я не знала. Он был из друзей Эстель — я видела его мельком в начале вечера, он что-то обсуждал с Тео за коктейлем. Сейчас его лицо было залито кровью. Нос сломан или сильно разбит — сложно было понять, потому что алые струйки стекали по подбородку, капали на дорогую светлую рубашку, и парень пытался запрокинуть голову назад, но его руки дрожали, а глаза были расфокусированы. Он был в сознании, но едва — дышал поверхностно, с присвистом, и из горла вырывался странный булькающий звук.

— Не двигай его, — тихо, но твёрдо сказал Тео, опускаясь рядом на колени и осторожно поддерживая парню голову. — Кажется, нос сломан. Возможно, сотрясение. Пусть сидит так до скорой.

У дальней стены, прижатый чьими-то руками к стене — кажется, Люка и ещё один игрок держали его за плечи, — стоял Амори.

Его лицо было белым как полотно. Ни кровинки. Даже губы побелели, и я видела, как они дрожат — едва заметно, но всё же. Костяшки правой руки были разбиты в мясо. Свежая, ярко-алая кровь капала с пальцев на светлый ковёр — размеренные капли, которые падали с интервалом в секунду, и на ковре уже расплылось тёмное пятно. Левая рука висела вдоль тела, сжатая в кулак, но этот кулак тоже был в крови — он, видимо, бил и левой. Его плечи дрожали — не как от холода, а как дрожат мышцы после запредельной нагрузки. Он дышал тяжело и рвано, грудью, будто только что пробежал стометровку. Но самое страшное было не в его руках. Самое страшное было в его глазах.

Он смотрел на свои костяшки — разбитые, кровоточащие, — и в его глазах не было ни гнева, ни ярости, ни удовлетворения. Только ужас. Чистый, глубокий, почти детский ужас. Так смотрят люди, которые не узнают собственных рук. Которые только что сделали что-то, чего не хотели делать, и не понимают, как это случилось.

— Что... что случилось? — выдохнула я, не обращаясь ни к кому конкретно.

Никто не ответил сразу. Жюль уже набирал номер скорой помощи, прижимая телефон к уху и быстрым, сбивчивым голосом диктуя адрес: «Дом Лемуан, аллея де ля Шен... нет, не частная клиника, скорая, тут перелом, возможно, сотрясение...» Тео держал голову пострадавшего, что-то тихо ему говоря — наверное, чтобы тот не терял сознание. Голос у него был спокойным, почти профессиональным, хотя руки заметно дрожали. Пьер стоял в дверях с побелевшим лицом и открытым ртом, и в его глазах застыло выражение полного, абсолютного непонимания. Люка и ещё один игрок продолжали держать Амори за плечи, но тот даже не пытался вырваться. Казалось, он вообще не осознавал, что его держат. Его руки безвольно висели вдоль тела, с кулаков всё ещё капала кровь, и капли падали на ковёр с размеренностью метронома — кап, кап, кап.

И в этот момент я почувствовала горячее дыхание у своего уха. Батист оказался рядом так тихо и так близко, что я дёрнулась, но он уже наклонился, почти касаясь губами моего виска, и прошептал — негромко, вкрадчиво, с той самой интонацией, от которой у меня мурашки побежали по позвоночнику:

— Что такое, Сю? Ты не знала, что твой новый богатенький дружок — чёртов псих?

Я замерла. Каждое слово ввинчивалось в сознание, как шуруп, и я не могла пошевелиться. Его голос был почти нежным — так говорят с ребёнком, которому только что сообщили, что Санта-Клауса не существует. «Ты не знала?» — переспрашивал он с притворным участием. — «А я думал, он тебе уже рассказал. Про психбольницу, про мать. Нет? А я то думал, что вы уже достаточно близки».

Он отстранился, но его усмешка осталась — она висела в воздухе, как запах гари, и я чувствовала её кожей. Я не ответила. Я не могла. Я смотрела на окровавленные костяшки Амори и думала о том, что только что сказал Батист. Психбольница? Амори лежал в психбольнице?

Я снова обвела глазами комнату. Амори больше не стоял у стены. Лео, не говоря ни слова, взял его за плечо — не грубо, но настойчиво, — и повёл к выходу. Толпа перед ними расступалась, как вода перед носом лодки. Люди отшатывались, прижимались к стенам, отводили глаза. Никто не хотел стоять на пути у человека с разбитыми костяшками и пустым взглядом. Амори шёл, не поднимая головы, и его кровь продолжала капать на пол — на ковёр, на паркет, на гравий у порога.

Я рванулась вперёд.

— Амори! Подожди!

Я пробежала через комнату, лавируя между гостями, которые всё ещё стояли, оцепенев, и догнала их уже в коридоре, ведущем к чёрному выходу. Лео остановился первым. Он обернулся, и его светлые глаза встретились с моими.

— Сюзель, не сейчас, — сказал он тихо, но твёрдо.

— Я только...

— Не сейчас, — повторил Лео.

Амори стоял рядом, но он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к собственным рукам — разбитым, окровавленным, дрожащим. Я никогда не видела его таким... беспомощным.

— Амори, пожалуйста, — сказала я, и мой голос дрогнул. — Я не знаю, что случилось. Я не знаю, что он тебе сказал. Но я хочу помочь.

Он медленно поднял глаза. На секунду мне показалось, что он сейчас что-то скажет — что-то важное, что-то, что всё объяснит. Но его взгляд был пустым, и когда он заговорил, его голос был чужим — низким, хриплым, безжизненным:

— Уходи.

— Что?

— Уходи, Сюзель. Не трогай меня. Не говори со мной. Просто уйди.

Он произнёс это без гнева и без злости, но мне не хотелось перечить ему. Я стояла, открыв рот, не в силах пошевелиться, а Лео уже тянул его за локоть в сторону чёрного хода, где ждала машина.

— Прости, — одними губами сказал Лео, обернувшись на долю секунды, и они скрылись за дверью.

Я осталась стоять в коридоре. Где-то в гостиной всё ещё слышались приглушённые голоса, шаги, редкие всхлипы. Манон, наверное, искала меня. Клеман, наверное, пытался помочь Эстель. А я прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза, чувствуя, как внутри что-то рушится.

Полиция не приехала. Высокий офицер, который уже готов был надевать на Амори наручники, получил короткий звонок, отошёл в сторону и несколько минут говорил, прижимая телефон к уху и всё ниже опуская голову. Его напарник, тот, что пониже, стоял рядом и хмурился. Я видела эту сцену краем глаза — суета у входа, чьи-то приглушённые споры, офицеры, которые вдруг начали переглядываться и убирать рации в кобуру. А потом входная дверь открылась, и в дом вошёл он.

Месье Легран-старший.

Тот самый мужчина, которого я видела в лицее — высокий, статный, в идеально отглаженном тёмно-сером пальто, с коротко стриженными седыми висками и холодными серыми глазами, такими же, как у его сына. Только в его не было ничего, кроме ледяного, выверенного, абсолютного контроля. Он вошёл в дом Эстель так, будто это был его собственный дом — или, точнее, здание суда, в котором он привык выигрывать.

— Я адвокат Филипп Легран, — произнёс он, обращаясь к офицеру, и его голос разнёсся по гостиной, как удар молотка. — Мальчик, на которого якобы напал мой сын, — сын моего делового партнёра. Никакого нападения не было. Это была обоюдная драка, спровоцированная личным конфликтом. Пострадавший получит лучшую медицинскую помощь за мой счёт, его отец будет уведомлён, претензий не будет. А теперь, если у вас нет ордера, прошу покинуть помещение.

Офицер помялся. Было видно, что он хочет возразить, но что-то в лице месье Леграна — может быть, стальной блеск его глаз, может быть, упоминание о не безызвестной фамилии Легран, — заставило его передумать. Он кивнул напарнику, и они вышли так же быстро, как появились.

А потом месье Легран обвёл взглядом гостиную. Он скользнул по испуганным лицам гостей, по опрокинутому стулу, по каплям крови на ковре — и ни один мускул не дрогнул на его лице. Он повернулся к чёрному выходу, туда, куда только что увели Амори, и через минуту я увидела, как они уходят. Амори — бледный, с повисшими руками, — и его отец, положивший тяжёлую ладонь ему на плечо. Не утешающий жест. Скорее хозяйский. Так кладут руку на вещь, которая принадлежит тебе и которая только что создала проблемы.

Дверь за ними закрылась.

В гостиной воцарилась тишина. Такая глубокая, что было слышно, как тикают дорогие настенные часы в коридоре.

Эстель стояла посреди комнаты, и её лицо было каменным. Она оглядела разгромленный стол для покера, пятна крови на ковре, разбросанные карты. Потом выпрямилась, одёрнула рукав своего тёмно-синего платья и произнесла — громко, чётко, с той самой стальной ноткой, которую я впервые услышала на нашем первом собрании совета:

— Вечеринка окончена. Пьер, Жюль, помогите гостям с такси. Тео, проверь, не нужно ли кому-то ещё вызвать врача. Манон, останься с Сюзель.

И все начали двигаться. Медленно, как после оглушительного взрыва, но двигаться. Я стояла у стены в коридоре и смотрела на капли крови, которые тянулись по паркету от комнаты для покера до чёрного хода, и думала о том, что только что потеряла его. Не потому, что он ушёл. А потому, что он приказал мне уйти. И прозвучало это так, будто он сам верил в каждое слово.