15. Ты - хороший друг
Утро пятницы началось тяжело. Я проснулась за десять минут до будильника и долго лежала, глядя в потолок. Сон всё ещё цеплялся за ресницы липкой паутиной, и в нём — я помнила это отчётливо — мы с Амори сидели на кожаном диване в его гостиной, только без Гаранс, без фильма, и в камине горел огонь, и он держал мою ладонь в своей, перебирая пальцы один за другим, как будто считал их. Я проснулась с чувством, что это было по-настоящему, и разочарование от того, что это не так, накрыло меня с головой.
Телефон пискнул на тумбочке. Сообщение от Амори: «Ты нормально доехала?»
Я уставилась на экран. Он сам меня отвёз. Сам довёз до подъезда, сам пожелал спокойной ночи, и я точно помнила, как захлопнула дверцу его машины и как он ждал, пока я войду в подъезд. И теперь он спрашивал, нормально ли я доехала. Это был его способ сказать: «Я думаю о тебе». Неуклюжий, почти нелепый, но до странного трогательный.
«Ты меня вёз. Забыл?» — написала я.
Ответ пришёл почти сразу: «Проверяю, не выпала ли ты из машины по дороге».
Я фыркнула в подушку и на секунду прикрыла глаза. Он шутил. Амори Легран, человек с лицом статуи и словарным запасом телеграфного столба, пытался шутить. Для него это был огромный шаг.
«Не выпала. Спасибо за заботу, Легран».
«Не за что, Виньо».
Я отложила телефон и села на кровати. Потом встала и трижды перебрала гардероб. Манон сказала бы, что это дурной знак: если девушка не может выбрать, что надеть в обычный школьный день, — дело в том, на кого она хочет произвести впечатление. Я бы отнекивалась, но внутри понимала: она права. Я перемерила три свитера — серый, голубой и тёмно-зелёный. Серый был слишком скучным, голубой напоминал о Батисте, а зелёный... зелёный был новым, мама купила его в прошлом месяце, и он очень шёл к моим глазам. Я остановилась на нём и, уже натягивая через голову, подумала: «Господи, Сюзель, ты собираешься на уроки, а не на свидание».
Но свитер всё равно надела.
В лицей я пришла раньше обычного. Ноябрьский воздух был колючим и влажным, но дождь наконец прекратился, и в разрывах облаков проглядывало бледное, словно разбавленное водой солнце. Я прошла через парк, обходя лужи, и у входа столкнулась с Пьером. Он нёс три коробки с каким-то инвентарём для спортзала и чуть не уронил их, когда я придержала дверь.
— Спасибо, Сю! — выдохнул он. — Ты сегодня рано.
— Не спалось.
— Понимаю. У меня тоже. Тренер сказал, что если мы выиграем матч на следующей неделе, то поедем в Лион на региональный финал. Представляешь? Лион!
— Это здорово, Пьер.
— Ага. — Он просиял и убежал в спортзал, а я направилась к шкафчикам. Внутренний коридор был ещё полупустым — только редкие ученики слонялись у автоматов или сидели на подоконниках, листая телефоны. Я надеялась проскочить незамеченной, переложить учебники и уйти в класс до того, как коридоры заполнятся.
Не вышло.
Амори стоял у своего шкафчика — того самого, что находился в трёх метрах от моего. Он был один, без Лео, и что-то искал на верхней полке. Его тёмная толстовка была слегка великовата в плечах, и капюшон, как всегда, спущен на спину. Волосы ещё влажные после душа, на висках темнели капли воды. Синяк на скуле уже почти исчез — только лёгкая желтизна напоминала о том, что ещё в понедельник он был тёмно-фиолетовым. Я замерла на полушаге, решая, подойти или сделать вид, что забыла что-то в другом конце коридора.
Поздно. Он уже меня заметил. Выпрямился, закрыл дверцу шкафчика и повернулся ко мне. Одна рука всё ещё лежала на ручке, другая машинально скользнула к затылку — знакомый жест, который я успела изучить за эти недели. Он тоже нервничал.
— Привет, — сказал он.
Голос прозвучал ровно, но я уловила крошечную заминку перед этим словом, будто он тоже не знал, как себя вести после вчерашнего.
— Привет, — ответила я, подходя к своему шкафчику и набирая код. Пальцы чуть дрожали, и я с третьей попытки попала в нужные цифры. Дурацкий замок. Я открыла дверцу и сделала вид, что перекладываю учебники с одной полки на другую. На самом деле я просто переставляла одни и те же книги туда-сюда, потому что мне нужно было чем-то занять руки.
Он не уходил. Я чувствовала его присутствие спиной, как тепло от батареи. Между лопатками покалывало, и я ругала себя за то, что не могу придумать ни одной нормальной фразы.
— Ты как? — спросил он первым, нарушая молчание, которое затянулось уже до неприличия. — Выспалась?
Я повернула голову, делая вид, что только что заметила его вопрос.
— Более-менее. А ты?
— Я сплю мало, ты же знаешь. — Он чуть склонил голову набок, и тень от ламп упала на его скулы, делая лицо ещё более резким. Но на лице вдруг появилась улыбка.
— Что такое?
— Всё вспоминаю, как ты мило храпишь.
Я всё-таки стукнула его тетрадью по плечу — легонько, чисто символически. Он поймал мою руку за запястье, отвёл в сторону, и на секунду его пальцы задержались на моей коже дольше, чем нужно. Мы оба это заметили. Его рука дрогнула, и он отпустил меня чуть быстрее, чем следовало.
— Ты невыносим, — сказала я, опуская тетрадь и чувствуя, как запястье всё ещё горит от его прикосновения.
— Ты тоже не подарок, Виньо. — Он опёрся плечом о шкафчик и посмотрел на меня тем самым взглядом, в котором лёд уже не просто треснул, а почти растаял. — Но я рад, что ты выспалась. Вчера был хороший вечер.
Я замерла. Он сказал это так просто, без иронии, без защиты. У меня перехватило дыхание от того, как много стояло за этими словами.
— Я тоже так думаю, — сказала я тихо. — Очень хороший.
— Гаранс до сих пор под впечатлением, — добавил он, и в его голосе промелькнула та особая теплота, которая всегда появлялась, когда он говорил о сестре. — Она сказала, что это был лучший киновечер в её жизни. Ты её покорила. Окончательно и бесповоротно.
— Это она меня покорила. Особенно тем, как она защищает тебя передо мной.
— Защищает?
— Ну да. «Амори не злой, он просто не умеет иначе». «Он тренировался до полуночи, потому что переживал». «Он никогда не извиняется, но ты можешь его заставить». — Я принялась загибать пальцы, перечисляя её фразы. — Она твой личный адвокат.
— Я её не просил, — пробормотал он. — Она сама. Я вообще не знал, что она всё это видит.
— Дети всегда видят больше, чем мы думаем.
— Гаранс не просто ребёнок, — сказал он задумчиво. — Она младше, но иногда мне кажется, что она старше меня. Понимаешь? Она как будто мудрее. Я злюсь, закрываюсь, а она ждёт и потом говорит что-то такое, от чего всё сразу встаёт на места.
— Это потому что ты её так воспитал, — сказала я. — Ты дал ей безопасность. А в безопасности люди растут мудрыми.
Он посмотрел на меня долгим, нечитаемым взглядом. Открыл рот, будто хотел что-то ответить, но в этот момент в коридоре раздались быстрые, дробные шаги — и через секунду перед нами возникла Манон.
Вид у неё был такой, будто она только что пробежала стометровку. Короткие волосы торчали во все стороны с особой хаотичностью, глаза подведены чёрным так густо, что она напоминала разъярённую сову, а на плечах развевался ярко-красный палантин, который она, кажется, одолжила у Эстель. Она резко затормозила, упёрла руки в бока и оглядела нас с Амори так, будто застукала за чем-то неприличным.
— Сюзель Виньо! — объявила она тоном прокурора. — Ты помнишь о нашем договоре?
Я моргнула.
— О каком именно? Их было много.
— О самом важном! — Она выразительно покосилась на Амори, потом снова на меня. — Я тебе вчера чётко сказала: никаких мужчин без моего личного одобрения. Собеседование, тест на стрессоустойчивость, проверка на вшивость. А ты стоишь тут вдвоём и, судя по вашим лицам, явно не об алгебре говорите!
Я почувствовала, как краска заливает щёки. Не от злости, а от неловкости перед Амори, который стоял рядом и слушал этот бред.
— Манон, — перебила я, пытаясь говорить спокойно, — мы просто друзья. Амори — мой друг. Я ему учебник передавала. По алгебре. У него завтра контрольная, а он потерял свой экземпляр, и я... я одолжила ему свой.
Манон прищурилась и перевела взгляд на Амори. Тот стоял с совершенно непроницаемым лицом, но я заметила, как дрогнула жилка на его скуле.
— Учебник по алгебре, — медленно повторила Манон. — Ты. Одолжила. Ему. Учебник.
— Да.
— И поэтому вы стояли так близко?
— Мы не стояли близко.
— Вы стояли на расстоянии вытянутой руки. Я видела. Это близко.
— Это дружеское расстояние!
— Друзья, — произнесла Манон с таким скепсисом, что им можно было сверлить бетон. — Ага. Друзья не смотрят друг на друга так, как вы сейчас смотрели, когда я подошла. И друзья не краснеют, когда их ловят. А ты сейчас красная как помидор.
— Я не красная, это просто в коридоре душно.
— В коридоре сквозняк, Сю.
Я открыла рот, чтобы возразить, но не успела. Раздался громкий металлический лязг. Это Амори захлопнул дверцу своего шкафчика — резко, с силой, так что звук эхом разлетелся по пустому коридору и ударился о кафельные стены. Я вздрогнула. Манон запнулась на полуслове, вытаращив глаза.
— Мне пора на занятие, — сказал Амори. Его голос был абсолютно ровным, без единой эмоции. Он закинул рюкзак на плечо и развернулся к нам. — Увидимся.
— Амори...
— Всё хорошо, — перебил он, глядя куда-то мимо меня. — Друзья — это отлично. Лучше и быть не может.
Слово «друзья» он произнёс так, будто оно обожгло ему язык. Так, будто оно было совсем не тем словом, которое он хотел сказать. И прежде чем я успела что-либо добавить, он зашагал по коридору в сторону спортзала — быстрым, широким шагом, не оборачиваясь.
Я стояла, глядя ему в спину, и чувствовала, как внутри разрастается холодная, тошнотворная пустота.
— Сю, — тихо сказала Манон. В её голосе больше не было ни ехидства, ни напора. — Я что-то не то сказала?
— Всё нормально, — выдавила я, хотя внутри меня всё кричало. — Ты просто напомнила мне о договоре, и я... я растерялась.
— Ты назвала его другом.
— Я знаю.
— Но он не просто друг, да?
Я не успела ответить. Потому что в этот момент, бросив взгляд в конец коридора, я замерла.
Там, у автомата с газировкой, стоял Батист. Он был в своей бордовой толстовке с эмблемой команды, волосы небрежно зачёсаны назад, и на его губах играла лёгкая, почти незаметная усмешка. Он прислонился плечом к стене и смотрел прямо на меня. Не на Амори, который уже скрылся за поворотом. На меня. И в его голубых глазах плескалось что-то, что заставило мои пальцы сжаться в кулаки.
Он медленно, наигранно-дружелюбно помахал мне рукой. Улыбнулся шире. А потом отлепился от стены и пошёл в противоположную сторону, засунув руки в карманы. Как будто ничего не случилось. Как будто он не видел только что, как его бывшая девушка стоит в коридоре и смотрит вслед другому парню. Как будто он не слышал каждое слово.
— Сю, ты чего застыла? — Манон тронула меня за плечо. — Ты бледная как полотно.
— Там был Батист.
— Где?
— У автомата. Он всё видел. Он слышал, как я назвала Амори другом. Он слышал, как Амори психанул.
Манон обернулась, но Батиста уже не было — только пустой коридор и мигающая лампочка над автоматом с содовой.
— Вот же... — она запнулась, подбирая цензурное слово, и не нашла. — Ладно. Может, он ничего не понял. Он ведь просто проходил мимо.
— Ты сама в это веришь?
Манон вздохнула.
— Нет.
Я прижалась лбом к холодной дверце своего шкафчика и закрыла глаза. Утро пятницы, которое начиналось так хорошо — с его сообщения, с его улыбки, с его «я рад, что ты выспалась», — только что развалилось на куски. Амори ушёл, думая, что для меня он «просто друг». Батист видел это — и теперь у него было оружие.
— Сю, — Манон тронула меня за плечо, и её голос прозвучал непривычно мягко. — Ты в порядке?
— Нет, — честно ответила я. — Но буду. Просто... дай мне пару минут.
Весь оставшийся день я провела как в тумане. На алгебре решала задачи механически, на литературе смотрела в окно, и мадам Бонне даже сделала мне замечание — впервые за четверть. К счастью, Батиста не было ни на одном уроке: сказали, что он уехал на какие-то подготовительные сборы. Амори я тоже не видела — вероятно, он так и просидел в спортзале до самого вечера. Только Лео на математике бросил на меня долгий, изучающий взгляд, но ничего не сказал. А я не стала спрашивать.
После уроков я сразу поехала домой. Мама была на смене — она оставила на столе записку, снова придавленную сахарницей, и контейнер с ужином, который я обещала разогреть, но знала, что вряд ли притронусь.
Через час в моей квартире собрались все, кроме Клемана. Он прислал сообщение, что задерживается на заседании литературного кружка — они обсуждали Бодлера, и он не мог пропустить дискуссию о «Цветах зла». Эстель приехала первой, потом подтянулась Манон с пакетом круассанов и бутылкой яблочного сока. Я стояла у плиты и накладывала пасту в тарелки — простой рецепт, который мама научила меня готовить ещё в средних классах: спагетти, томатный соус с базиликом, пармезан. Готовка успокаивала, давала рукам занятие, а голове — передышку.
— Так, — Манон плюхнулась на стул и закинула ноги на соседний, не потрудившись снять кеды. На ней сегодня были гетры в чёрно-белую полоску и та самая винтажная футболка с панк-группой, которую она носила на вечеринку к Пьеру. — Бал через неделю. У нас есть семь дней, чтобы превратить Сюзель в королеву вечера.
— Я и сама могу превратиться, — отозвалась я, помешивая соус.
— Можешь. Но с нашей помощью будет эффектнее. — Манон подмигнула и откусила круассан. — Эстель, ты что наденешь?
Эстель, сидевшая за столом с идеально прямой спиной, чуть улыбнулась и потянулась к сумке. Она достала большой плоский чехол для одежды, расстегнула молнию и вытащила платье.
В кухне воцарилась тишина.
Платье было серебристо-серым, цвета предрассветного неба, и ткань струилась, как жидкий металл. Глубокое декольте, открытая спина — настолько открытая, что требовалась либо идеальная осанка, либо невероятная смелость, — и тонкий пояс с кристаллами на талии. Юбка ниспадала мягкими волнами, и при каждом движении ткань переливалась, ловя свет.
— Это... — Манон замерла с недоеденным круассаном в руке. — Это что, от кутюр?
— Прабабушкин архив, — спокойно ответила Эстель. — Моя прабабушка была актрисой. Она носила это на премьеру в «Комеди Франсез» в тысяча девятьсот пятьдесят втором году. С тех пор платье хранилось в сундуке. Я подогнала его по фигуре у портнихи.
— Твоя прабабушка была актрисой, и ты молчала?! — Манон всплеснула руками, разбрызгивая крошки. — Эстель, это жестоко. Ты скрывала такую информацию!
— Ты не спрашивала.
— Я не думала, что нужно спрашивать о таких вещах! «Кстати, Эстель, нет ли у тебя в роду кинозвёзд?» — это не стандартный вопрос при знакомстве!
— А зря, — заметила я, ставя тарелку с пастой перед Эстель. — Может, у всех вокруг нас тайные аристократические корни, а мы не знаем.
— У меня нет, — заверила Манон. — У меня дядя-фермер. Это максимум. — Она повернулась ко мне: — А ты в чём пойдёшь?
Я помешкала, потом вытерла руки полотенцем и прошла в комнату. Через минуту вернулась с платьем на плечиках — тёмно-зелёным, бархатным, с длинными рукавами и скромным вырезом. Никаких кристаллов, никаких открытых спин. Простое, элегантное, уютное. То самое, которое мне одолжила Эстель.
— О! — Манон одобрительно кивнула. — Бархат. Глубокий цвет. Хорошо. А туфли?
— У меня есть чёрные.
— Какие?
— Обычные. Лодочки.
— «Обычные лодочки», — передразнила Манон. — Сю, ты идёшь на бал с Амори Леграном, который выглядит как наследный принц из драмы. Ты должна выглядеть соответственно.
Я чуть не выронила тарелку.
— Я не... мы не... мы не идём вместе. Он так и не пригласил меня.
Повисла пауза. Манон замерла с вилкой в руке. Эстель отложила салфетку и подняла на меня глаза.
— В смысле — не пригласил? — переспросила Манон. — Вы же вчера полвечера провели у него дома. Ты спала у него на плече. А пригласить — не пригласил?
— Мы говорили о бале, — сказала я, усаживаясь за стол и обхватывая ладонями кружку с остывшим чаем. — Ещё в субботу, когда он был у меня. Он спросил, с кем я пойду, и сказал, что хотел бы пойти со мной. Но это было не... не приглашение. Это было скорее «я хотел бы, но этого не будет». А потом случилась та ссора на парковке, потом он пропал на три дня, потом я пришла к нему домой, и мы вроде помирились, и мне казалось, что всё наладилось. Но сегодня утром он спросил, выспалась ли я, а про бал — ни слова. И я не знаю, может, он передумал. Может, он вообще не хочет идти. Может, для него это всё было просто... не знаю. Дружеский жест.
— Дружеский жест, — с убийственным сарказмом повторила Манон. — Ага. Друзья спят на груди друг у друга. Это известный факт. Учебники по дружбе так и пишут: глава пятая, «Как заснуть на плече друга и не подать виду, что это значит больше».
— Манон, — предостерегающе сказала я.
— Что «Манон»? Ты сама слышишь, как это звучит?
— Так, стоп, — перебила Эстель. Её голос прозвучал спокойно и твёрдо, как всегда, когда она брала ситуацию под контроль. — Давайте по порядку. Сюзель, ты хочешь с ним пойти или нет?
Я задумалась. Хочу ли я? После всего, что было, — и между нами, и между мной и Батистом, — мой ответ всё равно был настолько очевиден, что его даже не нужно было произносить вслух. Я просто кивнула.
— Тогда пригласи его сама, — сказала Эстель.
— Что?!
— Что?! — эхом отозвалась Манон, только с совершенно другой интонацией.
— А почему нет? — Эстель пожала плечами и потянулась к чашке. — Ты хочешь с ним пойти. Он, судя по всему, тоже хочет, но не умеет просить. Ты сама говорила: он не умеет извиняться, не умеет благодарить, не умеет рассказывать. Вероятно, «не умеет приглашать» — тоже часть этого списка. Кто-то должен сделать первый шаг. Почему не ты?
— Потому что это... — я запнулась, — это будет выглядеть так, будто я за ним бегаю.
— А что в этом плохого?
— В этом есть гордость, — вмешалась Манон, поворачиваясь к Эстель всем корпусом. — Понимаешь? Женская гордость. Если он хочет быть с ней, он должен пригласить её сам. Это его обязанность. Это база. Основы цивилизации. Нельзя, чтобы девушка делала первый шаг к парню, который сначала угрожал её уничтожить, потом шантажировал футболкой, потом пропал на три дня, а теперь хлопает шкафчиками и уходит в закат! Ему нужно научиться отвечать за свои поступки! Ему нужно прийти и сказать: «Сюзель, я был дураком, пойдём со мной на бал». Вот тогда — да. А до тех пор — нет.
— Манон, ты не заметила одну вещь, — спокойно возразила Эстель. — Он уже пришёл. Он приехал к школе под дождём. Он привёз её к себе домой. Он показал ей свою жизнь — то, что он не показывает никому. Он рассказал ей об отце — то, о чём он не рассказывает никому. Он позволил ей заснуть у себя на плече. Разве этого недостаточно? Может, он уже пригласил её — просто не теми словами, которых ты ждёшь.
— Слова важны! — Манон стукнула ладонью по столу.
— Действия важнее, — парировала Эстель. Её щёки чуть порозовели, но голос оставался ледяным. — Слова могут врать. Действия — нет. Ты знаешь, сколько парней говорят правильные слова, а потом делают неправильные вещи?
— Я знаю, сколько парней не говорят ничего и оставляют девушек гадать!
— Гадать — это нормально! Это часть отношений!
— Это не часть отношений, это пытка! Издевательство!
— Девочки, — сказала я громче, чем собиралась.
Они обе замолчали и повернулись ко мне. Я сидела, сжимая кружку с чаем, и чувствовала, как в висках пульсирует кровь.
— Я ценю, что вы обе хотите мне помочь, — сказала я, переводя взгляд с одной на другую. — Правда. Но сейчас я просто... не хочу принимать решение. Я устала. Весь этот месяц — одни эмоциональные качели. То вверх, то вниз. Я уже не понимаю, где мы с Амори находимся. Друзья? Не друзья? Что-то большее? Я не знаю. И, наверное, бал — не лучшее место, чтобы это выяснять. Может, будет проще, если я всё-таки пойду одна.
Эстель и Манон переглянулись. Та самая перепалка, которая только что грозила перерасти в полноценный спор, вдруг погасла, как спичка на ветру.
— Одна? — переспросила Манон. — Ты серьёзно?
— Да. Приду, посмотрю на людей, послушаю джаз, съем канапе. Бал — это же не только про пары. Это про школу, про совет, про то, что мы сделали за эту осень. Я — председатель совета. Я могу прийти одна, и это будет нормально.
— Ты — председатель совета, — медленно повторила Эстель. — Это правда.
— И это не значит, что ты можешь идти одна, — тут же добавила Манон.
— Это значит, что я могу идти одна, и это будет выглядеть достойно, — возразила я. — А не как «бедная Сюзель, которую никто не пригласил».
Манон хотела что-то возразить, но Эстель её опередила:
— Знаешь, в этом что-то есть. Если ты придёшь одна и будешь держаться уверенно, это будет смотреться очень эффектно. Как будто ты не нуждаешься в том, чтобы тебя кто-то вёл. Как будто ты сама по себе.
— Именно! — я кивнула, радуясь, что хоть кто-то меня понял. — Именно так.
— Но это же скучно, — протянула Манон. — Прийти одной, стоять одной, уйти одной. Я не для того тебе макияж делаю, чтобы ты одна стояла.
— Ты ещё не делала мне макияж.
— Буду! Завтра! Перед балом! И ты будешь сиять, даже если решишь идти одна!
— Договорились, — сказала я и улыбнулась. — Но если я решу идти одна, ты не будешь меня отговаривать.
Манон тяжело вздохнула, всем своим видом выражая страдание.
— Ладно. Но если этот твой Легран на балу появится в костюме и с цветами, я скажу «я же говорила». И ты будешь мне должна... королевский круассан из пекарни у Рози.
— Договорились.
— А если не появится, — добавила Эстель, поднося чашку к губам, — то это он будет должен круассан. Огромный. С шоколадом.
Мы рассмеялись — все трое. Напряжение, которое висело в воздухе последние полчаса, наконец рассеялось. Манон потянулась за добавкой пасты, Эстель аккуратно сложила салфетку, а я смотрела на них и думала, что, даже если всё пойдёт не так, даже если Амори так и не решится, даже если Батист что-то затевает, — у меня есть эти две совершенно разные, но одинаково преданные подруги. И это уже немало.
Позже, когда они ушли и квартира опустела, я подошла к окну. Дождь прекратился, но небо всё ещё было затянуто облаками, и звёзд не было видно. Я подумала об Амори. О том, как он стоит сейчас в своём огромном доме — может быть, тренируется в подвале, может быть, читает книгу в гостиной, может быть, смотрит на ту же луну, что и я. И мне было грустно от того, что мы оба чего-то ждали и оба не решались.
До бала оставалась неделя. Семь дней. И я не знала, станут ли они для нас шагом вперёд — или назад.