14. Кино-вечер
Я замерла, не донеся руку до ручки двери.
— Подожди, — сказала я и повернулась к нему. — Зачем ты привёз меня сюда?
Он молчал, глядя на дом через лобовое стекло. Свет из окон падал на его лицо, и в этом свете синяк на скуле казался почти чёрным, а тени под глазами — глубже, чем обычно.
— Я хочу тебе кое-что показать, — повторил он.
— Что именно?
— Просто пойдём. Это не ловушка, не бойся.
Я не двинулась с места. Снова перевела взгляд на особняк — огромный, каменный, идеально ухоженный. Такой дом мог принадлежать только человеку с большими деньгами и большой властью, и я слишком хорошо помнила мужчину в дорогом пальто, который уводил Гаранс из лицея в понедельник. Его холодный взгляд. Его тяжёлую руку.
— Твой отец, — сказала я тихо. — Я не хочу с ним встречаться.
Амори усмехнулся — коротко, без веселья.
— Его нет. И сегодня не будет. Он живёт в Лионе, здесь появляется раз в несколько недель.
— Но в понедельник...
— В понедельник он был на кладбище, а потом сразу уехал. Он не приходит в этот дом. — Амори чуть помедлил и добавил: — Это мой дом. Мой и Гаранс. Он записан на нас.
— Тогда почему...
— Сюзель, — перебил он мягче. — Ты можешь придумывать отговорки до утра, но ты всё ещё мокрая, и дождь не прекратится. Пойдём.
— Мне нужно домой. Мама, наверное, волнуется.
— Сегодня понедельник, а значит, она на смене до утра.
Я открыла рот и тут же закрыла. Он помнил. Помнил каждое слово, сказанное на моей кухне.
— И у меня завтра контрольная, — попробовала я снова.
— По алгебре? У тебя высший балл. Ты её уже написала.
— Может, я просто не хочу заходить в твой дом, — сказала я прямо. — Может, я не хочу видеть, как ты живёшь, потому что боюсь, что это сделает тебя... сблизит нас.
Он долго смотрел на меня. Потом отстегнул ремень безопасности и вышел из машины. Через секунду моя дверца открылась, и он протянул мне руку.
— Я знаю, — сказал он. — Но ты уже здесь.
Я посмотрела на его ладонь — широкую, с длинными пальцами, с теми самыми ссадинами на костяшках. За его спиной возвышался особняк, и золотистый свет из окон очерчивал его фигуру. Он стоял под дождём и ждал.
Я вздохнула и взяла его за руку.
Мы прошли по гравийной дорожке к парадной двери. Гравий хрустел под ногами, и звук этот был единственным, что нарушал тишину участка. Дождь припустил сильнее, и я невольно ускорила шаг, хотя промокла уже настолько, что хуже быть не могло. Амори открыл дверь своим ключом — массивным, старинным, с выгравированным вензелем, — и пропустил меня вперёд.
Я шагнула внутрь и замерла на пороге. С моего плаща тут же натекла лужица. Я поспешно стянула его, не зная, куда повесить, и в итоге просто перекинула через руку.
Прихожая была размером с половину нашей квартиры. Высокие — метра четыре, не меньше — потолки украшала лепнина: виноградные лозы, листья аканта, какие-то цветочные мотивы, которые сплетались в сложный, но гармоничный узор. Стены были выкрашены в тёплый кремовый оттенок, и на них не было ни единой трещинки, ни единого пятнышка. Пол из тёмного дуба, набранного широкими плашками, сиял так, будто его только что отциклевали и покрыли лаком — хотя, подозреваю, он выглядел так всегда. В огромном, от пола до потолка, зеркале в резной золочёной раме отражалась вся прихожая, и я увидела себя со стороны — мокрую, взъерошенную, с красными от холода щеками и плащом в руках, — и мне захотелось провалиться сквозь этот идеальный пол.
Прямо передо мной уходила наверх массивная лестница — дубовые ступени, кованые перила с замысловатыми завитками, которые на поворотах собирались в геральдические лилии. Над лестницей, спускаясь с высоты второго этажа, висела хрустальная люстра — многоярусная, сверкающая сотнями подвесок, каждая из которых ловила свет и преломляла его в крошечные радуги, разбросанные по стенам и потолку. Я никогда не видела таких люстр — только в фильмах и в витринах антикварных магазинов, куда мы с мамой иногда заглядывали по выходным.
Слева открывалась широкая арка в гостиную. Я успела заметить камин — не декоративный, а настоящий, с потрескивающими дровами за стеклянной заслонкой, — и два огромных кожаных дивана, стоявших друг напротив друга. Между ними лежал пушистый ковёр цвета слоновой кости, и на нём не было ни единого следа. Над камином висела картина — морской пейзаж в тёмных, штормовых тонах, и от неё веяло той же мрачной энергией, что и от самого Амори. У стен высились книжные шкафы — от пола до потолка, заполненные так плотно, что книги стояли в два ряда. Кожаные корешки, золотое тиснение, старые и новые издания вперемешку. Я заметила французских классиков — Гюго, Бальзака, Флобера, — и рядом с ними современные романы, чьих авторов я не знала. На нижней полке ровным рядом выстроились книги по искусству и архитектуре.
Справа уходил вглубь дома длинный коридор с анфиладой дверей. В его конце виднелась ещё одна арка, за которой, кажется, была кухня — оттуда лился мягкий свет и доносился едва уловимый запах свежего хлеба.
Всё в этом доме было идеально, продуманно и дорого — но не той показной роскошью, которой кичатся новые богачи. Это была старая красота, та, что накапливается поколениями. Мебель — антикварная, но не ветхая, а бережно отреставрированная. Ткани — плотные, натуральные, глубоких оттенков: бордовый, тёмно-зелёный, горчичный. Никакой синтетики, никакого пластика. Даже воздух здесь пах иначе — деревом, воском для мебели, старыми книгами и слабым, едва уловимым ароматом хвои.
Я стояла в своих мокрых ботинках на этом безупречном паркете и чувствовала себя ужасно неуместной. Капли с моих волос падали на дубовые плашки и тут же впитывались, не оставляя следа, но мне всё равно казалось, что я порчу что-то драгоценное. Одёрнула блузка и вдруг поняла, что она тоже промокла насквозь и теперь липла к телу.
— Здесь... очень красиво, — сказала я, не зная, что ещё можно сказать.
Амори стоял чуть позади меня и, кажется, ждал реакции. Его лицо было по-прежнему бесстрастным, но в глазах читалось напряжение — как у человека, который показывает то, что ему дорого, и не знает, понравится ли это гостю.
— Слишком пусто, — ответил он, оглядывая прихожую так, будто видел её впервые. — Мать хотела, чтобы здесь всё было как в журнале. Она сама делала ремонт. Выбирала каждую деталь. Люстру везли из Венеции. Ковёр в гостиной — ручной работы, из Марокко. Она говорила, что дом должен быть произведением искусства.
— Так и есть, — тихо сказала я.
— Да, — согласился он. — Но в произведениях искусства не живут, ими изредка наслаждаются в какой-нибудь галерее. А мы здесь живём.
В его голосе прозвучала такая горечь, что я невольно обернулась. Он всё ещё стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и смотрел куда-то сквозь стены. Я вдруг подумала, что этот дом — с его хрусталём, лепниной и антиквариатом — был не просто домом. Он был мавзолеем. Музеем, который мать создала, чтобы жить красиво, а после её смерти он остался стоять — нетронутый и холодный, как память, которую некому согреть.
— После её смерти мы ничего не меняли, — добавил Амори тише. — Не хотели. Или не могли.
Я хотела что-то ответить, но не успела — на лестнице послышались лёгкие шаги. Быстрые, как будто кто-то сбегал, перепрыгивая через несколько ступенек. Амори выпрямился и бросил взгляд на лестницу, и выражение его лица мгновенно смягчилось — ровно настолько, насколько он вообще позволял себе смягчаться.
На верхней площадке показалась Гаранс.
Она была в домашней одежде — мягких серых штанах и свободной футболке с принтом в виде кота, растянувшегося на стопке книг. Темные волосы, обычно затянутые в строгий хвост, сейчас свободно падали на плечи, чуть влажные после душа, и на висках ещё виднелись капельки воды. В одной руке она держала книгу — толстый том в потрёпанной суперобложке, из которой торчала закладка, — и по тому, как крепко она прижимала книгу к груди, было ясно, что она не выпускала её уже давно. Кажется, это был один из романов о Гарри Поттере — я узнала характерный шрифт на корешке.
— Ты рано! — крикнула она, обращаясь к брату, и её голос звенел радостью. — Я думала, ты будешь позже! Ты же сказал — после тренировки! Я тут читала и...
Она запнулась на полуслове, когда заметила меня. Замерла на третьей ступеньке сверху, и её глаза — светло-карие, такие же, как у брата, но гораздо более живые — широко раскрылись. Она перевела взгляд с моего лица на Амори, потом обратно на меня, и в этом взгляде читалась сложная гамма эмоций: удивление, недоверие, радость, какое-то детское ликование.
А потом на её губах расцвела улыбка. Та самая — открытая, светлая, которую я впервые увидела на ярмарке, когда она выиграла игрушечную сову. Та, что освещала её лицо изнутри и делала его почти красивым.
— Сюзель! — выдохнула она и, не раздумывая ни секунды, бросилась вниз по ступенькам. Её босые пятки звонко зашлёпали по дубовым ступеням, книга выпала из рук и осталась лежать на перилах, а она сама пробежала через всю прихожую и крепко, с разбегу, обняла меня за талию.
Я опешила. Замерла на мгновение, не зная, куда деть руки и как реагировать. От неё пахло ванильным шампунем и книжной пылью, и её объятие было по-детски искренним и крепким — так обнимают не просто знакомых, а тех, по кому очень скучали.
— Ты пришла, — прошептала она мне в плечо, и в этом шёпоте было столько надежды, что у меня защипало в носу. — Я так рада. Я думала, ты больше никогда не захочешь с нами разговаривать.
— Почему? — спросила я, всё ещё не обнимая её, но уже и не отстраняясь.
— Потому что Амо... — она запнулась и бросила быстрый взгляд на брата, который стоял у двери и наблюдал за нами. — Он иногда бывает...
— Дураком, — подсказала я.
Гаранс прыснула и кивнула, уткнувшись лбом в моё плечо.
— Да. Но он не злой. Правда.
— Гаранс, — с нажимом произнёс Амори.
— А что? Это правда! — она отстранилась от меня и развернулась к брату, уперев руки в бока — точь-в-точь копируя его собственный жест. — Ты вчера тренировался до полуночи, потому что не мог уснуть, я слышала. И сегодня утром опять ходил мрачный. А потом вдруг сказал, что поедешь к школе. Я сразу поняла — к ней!
Я перевела взгляд на Амори. Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и на его лице застыло выражение, как будто его застукали за чем-то постыдным.
— Правда? — спросила я, и мой голос прозвучал мягче, чем я ожидала. — Ты тренировался до полуночи?
— Гаранс преувеличивает.
— Ничего я не преувеличиваю! — возмутилась она. — Я спустилась в час ночи попить воды, а ты был внизу, и боксёрская груша качалась до потолка! Я хотела спросить, но ты меня не заметил.
— Я заметил, — сказал он. — Я просто не хотел говорить.
— Вот видишь! — Гаранс повернулась ко мне с победоносным видом. — Он никогда не хочет говорить. Но если ты его заставишь — он может. Ты умеешь его заставлять. У тебя получается лучше, чем у меня.
— Гаранс, пирог, — перебил Амори, и его голос прозвучал почти умоляюще. — Ты хотела угостить Сюзель яблочным пирогом. Пирог в холодильнике.
— Ой, точно! — она хлопнула себя по лбу и бросилась на кухню, но на пороге обернулась. — Только ты без меня ничего важного не говори! Я хочу присутствовать при исторических моментах!
— Каких ещё исторических моментах?
— Ну, когда ты извиняешься, — пояснила она, сверкнув глазами. — Это бывает раз в сто лет, я не хочу пропустить.
И она исчезла за дверью кухни.
Я повернулась к Амори. Он всё ещё стоял у дверного косяка, но теперь в его глазах читалась лёгкая обречённость.
— Она всегда такая? — спросила я.
— Всегда, — вздохнул он. — Я пытался её воспитывать, но на самом деле это она меня перевоспитала.
— Это заметно.
Мы прошли на кухню, где Гаранс уже резала пирог. Кухня была под стать всему дому — просторная, с высокими потолками и панорамным окном, выходившим в тёмный сад. Но в отличие от парадных комнат, здесь чувствовалась жизнь. На столешнице из серого мрамора стояла кофемашина, рядом — пара грязных кружек и забытая упаковка хлопьев. На холодильнике висели магниты — те самые, которых не хватало в гостиной, — и я заметила среди них несколько детских рисунков: кривоватый замок, радуга, два человечка, подписанные корявыми буквами «Гаранс» и «Амо». На подоконнике стоял горшок с базиликом, и от него пахло летом. В углу, у двери на террасу, лежал старый пёстрый половик, явно не вписывавшийся в интерьер, — видимо, его тоже не поднялась рука выбросить.
— Садись! — скомандовала Гаранс, пододвигая мне стул. — Я сейчас чай сделаю! Или ты хочешь кофе? У нас есть и то и другое. Амори пьёт только чёрный кофе, но я люблю чай с мятой, и ещё у нас есть какао, если хочешь какао, я могу сделать какао, у меня отлично получается, меня Лео научил...
— Гаранс, — перебил Амори, — дай человеку ответить.
— Чай, — сказала я, улыбаясь. — Чай с мятой звучит отлично.
Гаранс просияла и метнулась к плите. Амори сел напротив меня, откинувшись на спинку стула. Он молча наблюдал за сестрой, но теперь его лицо было спокойным, почти расслабленным. Я заметила, что синяк на скуле начал желтеть по краям — заживает.
— Твоя сестра — чудо, — сказала я тихо.
— Знаю, — ответил он. — Единственное, что я сделал правильно.
— Ты много чего сделал правильно.
— Ты просто многого не знаешь.
— Так расскажи.
Он покачал головой, но губы его дрогнули — почти в улыбке. Гаранс принесла чай, и мы втроём устроились за столом. Следующие полчаса прошли в болтовне — Гаранс расспрашивала меня о бале, о платье, о том, какие танцы будут и играет ли оркестр вальс, а я отвечала, смеялась, и краем глаза видела, как Амори смотрит на нас. Не холодно, не отстранённо. Тепло. Так, как смотрят на что-то дорогое.
После ужина Гаранс вызвалась мыть посуду — с одним условием, что Амори не будет стоять над душой. Он подчинился и вышел в коридор, а я последовала за ним.
— Спасибо, — сказала я негромко, когда мы отошли от кухни на несколько шагов. — За то, что привёз меня сюда. За ужин.
— Это она тебя притащила в дом, — он обернулся. — Не я. Просила меня очень долго.
Я остановилась и медленно развернулась к нему лицом. Прижала ладонь к груди в театральном жесте — том самом, который подсмотрела у Манон.
— Ах, вот, значит, в чём дело? — произнесла я с преувеличенной горечью. — Я-то думала, ты меня пригласил. А оказывается, это всё Гаранс. Это она меня похитила с парковки, привезла сюда через весь город, уговорила зайти. Ну что ж, тогда мне, наверное, стоит поехать домой. Раз я здесь только благодаря твоей сестре...
Я развернулась и сделала демонстративный шаг в сторону прихожей. Не успела я сделать и второго, как его пальцы сомкнулись на моём запястье — не грубо, но достаточно крепко, чтобы остановить.
— Подожди.
Я обернулась. Он закусил нижнюю губу — почти незаметно, но я увидела. Его глаза сузились, и он смотрел на меня так, будто решал в уме сложную математическую задачу.
— Ты манипулируешь мной, — сказал он наконец.
— Я? — я захлопала ресницами с самым невинным видом. — Понятия не имею, о чём ты.
— Ты специально это сказала, чтобы я...
— Чтобы ты — что? — я склонила голову набок. — Признал, что тоже рад меня видеть? Что привёз меня сюда не только ради Гаранс? Что сегодня утром на парковке ты вёл себя как последний...
— Да, — перебил он. — Именно.
Он выдохнул и провёл свободной рукой по волосам — знакомый жест, означавший, что он сдаётся.
— Ты доведёшь меня до седых волос, Виньо, — сказал он.
— Они тебе пойдут.
— Ты невыносима.
— Ты тоже. Но ты уходишь от ответа.
Он отпустил моё запястье и засунул руки в карманы. Сделал шаг ко мне — один, короткий. Его глаза в полумраке коридора казались совсем тёмными, как у кота.
— Хорошо, — сказал он. — Я хотел тебя видеть. Я приехал к школе не из-за Гаранс и не потому, что она просила тебя пригласить. Я приехал, потому что сегодня утром я всё испортил, и мне нужно было это исправить. Я не умею извиняться — я не знаю, как это делается словами. Но я могу показать. Дом. Гаранс. Мою жизнь. Чтобы ты поняла, что я не просто так... — он запнулся и отвёл взгляд. — Просто не уходи пока, ладно?
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Он стоял передо мной — высокий, угловатый, с синяком на скуле, с вечно напряжёнными плечами, — и я чувствовала, что он впервые за долгое время позволяет себе не взвешивать каждое слово. Да, они давались ему с трудом, я видела это по тому, как он хмурился и сжимал челюсти. Но он говорил.
— Вот, — сказала я тихо, и театральная обида исчезла из моего голоса. — Это было не так уж трудно, правда?
Он хмыкнул, и я перехватила его ладонь сама — взяла за пальцы и потянула в сторону коридора.
— Куда мы? — спросил он.
— Ты обещал показать дом, не помнишь? — Конечно, он ничего мне не обещал, но это сейчас было неважно. — А я ещё видела только кухню и прихожую. Веди экскурсию.
— Я не экскурсовод.
— А ты притворись. Сделай лицо, как будто тебе интересно.
— Мне интересно.
— Вот, уже получается. Пошли.
Мы прошли по длинному коридору, стены которого были увешаны фотографиями в одинаковых тёмно-коричневых рамках. Я замедлила шаг, разглядывая их. Снимки были очень разными — чёрно-белые и цветные, старые и почти новые, постановочные портреты и случайные кадры, пойманные на бегу.
Вот Гаранс — совсем маленькая, с двумя смешными косичками, которые явно заплетала чья-то неумелая, но старательная рука, и с широкой щербатой улыбкой, в которой не хватало двух передних зубов. Вот море, снятое с высокого обрыва, — серые волны разбиваются о чёрные скалы, и в небе клубятся тучи. Вот Амори — ему здесь лет десять, не больше, — с баскетбольным мячом под мышкой и серьёзным, совсем недетским взглядом.
Я ткнула пальцем в стекло.
— Это ты?
— Да. Первый турнир.
— И как? Выиграл?
— Занял второе место.
— Всего лишь второе? — я поддела его локтем.
— Тогда я считал, что это провал, — серьёзно ответил он. — Плакал в раздевалке. Тренер сказал, что я слишком требователен к себе. Мама... — он осёкся на полуслове, но договорил, — мама сказала то же самое.
— А сейчас?
— Сейчас я понимаю, что проигрывать — это тоже навык. Но до сих пор не люблю это делать.
— Кто бы сомневался.
Я двинулась дальше и остановилась у чёрно-белого снимка, который висел чуть поодаль от остальных. На нём была женщина — молодая, смеющаяся, с длинными тёмными волосами, которые ветер развевал в разные стороны. Она стояла на том же самом обрыве, что и на морском пейзаже, и придерживала рукой шляпу. От неё исходило ощущение лёгкости — той самой, которой так не хватало этому дому сейчас.
Я не спросила, кто это. Я и так знала. И я знала, что Амори не будет говорить о ней — не сейчас, не в этом коридоре. Он сам сказал когда-то: «Я хочу забыть, а не получается». Я не хотела давить на него.
Он стоял в полуметре и смотрел туда же, куда и я, — на смеющуюся женщину со шляпой. Его лицо было спокойным, но челюсти сжаты так, что мускулы на скулах проступили рельефно. Он дышал глубоко и ровно — так, как дышат люди, которые пытаются сохранить самообладание.
— Она очень красивая, — сказала я тихо.
Он кивнул. Не сразу, через паузу, но кивнул.
— Расскажи что-нибудь про своего отца, — попросила я.
Он моргнул и повернулся ко мне. Удивление мелькнуло в его глазах — он явно ожидал другого вопроса.
— Почему про отца?
— Потому что про маму ты пока не хочешь. Я это понимаю и уважаю. Но про отца, может быть, легче? Ты упоминал его однажды, ещё в школе, когда Гаранс обижали. Ты сказал, что твой отец — не тема для разговора. Но, может, сейчас...
Он задумался. Пауза растянулась, и я уже решила, что он снова скажет «не твоё дело». Но он взял меня за локоть и повёл дальше по коридору, туда, где у окна стояло старое кожаное кресло и небольшой столик с лампой. Он сел в кресло, а я опустилась на деревянную скамью напротив него.
— Мой отец — адвокат, — начал он медленно, глядя в тёмное окно, за которым дождь всё так же барабанил по стеклу. — Очень хороший адвокат. Один из лучших в Лионе. Специализируется на наследстве и недвижимости. Безупречная репутация, дорогие костюмы, ни одного проигранного дела за последние десять лет.
— Звучит внушительно.
— Звучит — да. — Он горько усмехнулся. — Когда мама умерла, он приехал на похороны. В идеально отглаженном костюме, с букетом белых лилий. Пожал руку священнику, выразил соболезнования родственникам. И уехал тем же вечером. Сказал, что у него важное заседание на следующее утро. Заседание, представляешь? У его жены похороны, а у него заседание.
— Сколько тебе было?
— Тринадцать. Гаранс — девять. Мы стояли у гроба, и я смотрел, как он садится в машину и уезжает. Даже не обернулся.
Я молчала. Слова были лишними. В коридоре было тихо, только дождь шуршал по карнизу да где-то на кухне Гаранс продолжала греметь посудой, напевая себе под нос обрывки какой-то поп-песни.
— Он не уходил из семьи, — продолжил Амори, не отрывая взгляда от тёмного окна. Голос его звучал ровно, почти монотонно, как будто он зачитывал протокол судебного заседания. — Не бросал нас официально. Он просто... не был здесь. Командировки, переговоры, срочные дела в Париже, в Брюсселе, в Женеве. Он приезжал раз в месяц, иногда реже. Оставлял деньги, спрашивал про оценки и уезжал снова. Этого хватало, чтобы мама не подавала на развод. Ей казалось, что отсутствующий отец — лучше, чем никакого.
— Но ты так не думал.
— Я думал, что лучше бы он ушёл совсем. Было бы честнее. — Его пальцы, лежавшие на подлокотнике, снова напряглись, но он заметил это и заставил себя расслабить их. — Он присылал подарки на дни рождения. Дорогие. Всегда с курьером, никогда лично. Гаранс ждала его каждое Рождество. Каждый год. И каждый год он не приезжал.
— А она?
— Она плакала. Я обнимал её и говорил, что папа занят. Что у него важная работа. Что в следующем году обязательно. — Он горько усмехнулся и повернулся ко мне. — Ты знаешь, каково это — врать сестре, потому что правда слишком жестока?
— Нет, — честно ответила я. — У меня нет братьев и сестёр. Но я знаю, каково это — ждать того, кто не придёт.
Он посмотрел на меня долгим взглядом, и я увидела, как что-то в его лице смягчилось — едва заметно, на долю секунды.
— Да, — сказал он. — Ты знаешь.
— Поэтому ты так заботишься о Гаранс, — тихо сказала я. — Не просто потому, что ты её опекун. А потому, что ты знаешь, каково это — быть оставленным.
— Я не хочу, чтобы она чувствовала то, что чувствовал я. — Он отвёл взгляд и снова уставился в окно. — Я не могу заменить ей мать. И не могу заставить отца быть отцом. Но я могу быть рядом. Всегда. И когда я однажды связался с дурной компанией и пропал всего на сутки, я чувствовал себя...
— Предателем? — подсказала я.
— Хуже. — Он покачал головой. — Я чувствовал себя им. Своим отцом. Потому что я тоже не отвечал на звонки. Тоже был занят. Тоже думал, что разберусь сам.
— Но ты ведь действительно разобрался.
— Да. Но Гаранс этого не знает. Для неё я просто исчез, как и он. И то, что я вернулся, этого не отменяет.
Я наклонилась вперёд, опираясь локтями на колени, и посмотрела ему прямо в глаза.
— Знаешь, в чём разница между тобой и твоим отцом? — спросила я.
— В чём?
— Он уезжал и не хотел возвращаться. А ты уехал и вернулся при первой возможности. Ты привёз меня сюда, потому что хотел, чтобы я поняла. А он никогда бы так не сделал.
Он долго смотрел на меня, и в его серых глазах отражался свет настольной лампы — крошечными золотыми искрами. Он не ответил. Но его пальцы, до этого сжимавшие подлокотник, мягко, почти незаметно легли на мою ладонь. Не сжали — просто легли. Одно короткое, тёплое прикосновение.
И в этот момент в коридор ворвалась Гаранс.
— Вот вы где! — объявила она, упирая руки в бока. Её футболка с котом слегка сползла на плечо, а на щеке красовалось пятно от какого-то соуса. — Я, значит, мою посуду, как Золушка, а они тут сидят! В темноте! Сюзель, ты знаешь, что у нас есть огромный телевизор? И попкорн? И коллекция фильмов? Амо, мы же собирались смотреть кино!
— Мы ничего не собирались, — заметил Амори, убирая руку с моей ладони быстрее, чем прикоснулся. Я заметила этот жест и чуть улыбнулась.
— Ну вот теперь собираемся! — Гаранс повернулась ко мне с умоляющим выражением лица. — Сюзель, пожалуйста! Мы редко смотрим кино вместе. Амо обычно сидит у себя или тренируется, а я смотрю одна. А втроём — это совсем другое. Это как... как праздник. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!
Я перевела взгляд на Амори. Он пожал плечами, но в его глазах читалась та же беспомощная нежность, что и всегда, когда Гаранс чего-то просила.
— Только один фильм, — сказала я, поднимаясь со скамьи. — И потом я правда поеду домой. Уже поздно.
— Ура! — Гаранс захлопала в ладоши и бросилась в гостиную.
Через десять минут мы втроём сидели в гостиной перед огромным плазменным экраном. Гаранс колдовала над попкорном, и я помогала ей — насыпала соль, размешивала масло, пока Амори настраивал звук. Пахло горячей кукурузой и сливочным маслом, и этот запах заполнял гостиную, делая её почти уютной.
— Комедию! — потребовала Гаранс. — Что-нибудь смешное. Сюзель, ты какую хочешь?
— Я согласна на комедию, но без пошлых шуток, — уточнила я, и Гаранс закатила глаза:
— Как скажешь, мамочка Сюзель.
Я засмеялась. Амори фыркнул и протянул Гаранс пульт:
— Выбирай. Посмотрим, что ты найдёшь.
Гаранс пролистала меню и выбрала какую-то французскую комедию про семью, которая переезжает в деревню и всё идёт не по плану. Мы расселись на огромном диване: Гаранс с краю, я в центре, Амори с другой стороны. Диван был настолько большим, что между нами с Гаранс оставалось ещё много места, но Амори сел так, что между его бедром и моим осталось лишь несколько сантиметров. Гаранс, заметив моё замешательство, хитро улыбнулась, но промолчала.
Фильм начался, и Гаранс тут же прилипла к экрану. Она смеялась над каждой шутке — громко, заразительно, иногда до слёз. Я смеялась вместе с ней, особенно когда герой пытался доить козу и та сбежала, перевернув ведро. Даже Амори тихо хмыкал над особенно нелепыми моментами.
В какой-то момент я почувствовала движение за своей спиной. Амори положил руку на спинку дивана — так, что его ладонь оказалась на уровне моего затылка. Он не касался меня — просто лежала рука, расслабленная, на спинке дивана, но я физически ощущала тепло, исходящее от его кожи. Мои мысли начали путаться. Я перестала следить за сюжетом и теперь видела только краем глаза его профиль — подсвеченный экраном, острый, как лезвие. Его дыхание было ровным и глубоким, и я чувствовала его почти физически.
А потом наши колени соприкоснулись.
Это вышло случайно. Я переложила ногу на ногу, и моя коленка коснулась его бедра. Он не отодвинулся. Я замерла, боясь дышать. Через минуту я чуть сместилась — и снова коснулась его, на этот раз целенаправленно. Он бросил на меня быстрый взгляд — но ничего не сказал. Только уголки его губ дрогнули. И он не убрал ногу.
Я повернулась к экрану, сердце колотилось где-то в горле, но на душе было спокойно и тепло. Гаранс, сидящая чуть дальше, уже начинала клевать носом. Её голова медленно сползала мне на плечо, и через пару минут она заснула. Я поправила плед, накрыв её колени. Амори наблюдал за мной, и на его лице было то самое выражение, которое я видела на ярмарке, когда он смотрел на сестру, — беззащитное и тёплое.
Фильм продолжался, но я уже не смотрела на экран. Мои глаза закрывались сами собой. Голова Гаранс на моём плече, тепло Амори рядом, мягкий свет торшера, шум дождя за окном — всё это смешалось в одно сонное марево. Я откинулась на спинку дивана — и моя голова скатилась на груди Амори. Я почувствовала, как он замер, а потом медленно, почти невесомо, его рука со спинки дивана переместилась мне на плечо. Он не обнял меня — просто положил ладонь. Но этого было достаточно.
Я заснула.
Мне снилось что-то хорошее — размытое, тёплое, светлое, — но я не запомнила деталей. Осталось только ощущение покоя.
Проснулась я оттого, что кто-то легко тронул меня за плечо.
— Сюзель. Эй. Фильм закончился.
Я открыла глаза. Амори сидел на корточках перед диваном, и его лицо было совсем близко — усталое, но мягкое, без привычной напряжённости. В отсветах экрана его глаза казались почти чёрными, и в них отражался мой силуэт.
— Который час? — пробормотала я.
— Поздний. Гаранс я отнёс в комнату. Ты проспала почти до конца титров. Поехали, отвезу тебя домой.
Я с трудом выпрямилась на диване. Плечо, на котором спала Гаранс, затекло, спина ныла, но внутри было такое чувство, будто я проспала не полтора часа, а целую ночь глубокого, спокойного сна. Я достала телефон. Два пропущенных от мамы — но в сообщении было: «Всё нормально, будь осторожна. Люблю». Я быстро набрала ответ: «Еду домой».
В машине мы ехали молча. Дождь почти стих, и по асфальту бежали редкие капли, подхваченные ветром. Амори включил печку, и в салоне запахло разогретой кожей и хвоей. На полпути я заметила, что он смотрит на меня — не на дорогу, а на меня, — и когда поймала его взгляд, он отвёл глаза, но недостаточно быстро.
— Что? — спросила я.
— Ничего. Просто... ты храпишь.
— Я не храплю!
— Немного. Как котёнок.
— Это был комплимент или оскорбление?
— Решай сама.
Я фыркнула и отвернулась к окну, но уголки губ дрожали в улыбке. Через пятнадцать минут машина притормозила у моего подъезда. Свет в окнах горел — мама вернулась и, наверное, ждала меня с чаем. Я вышла и обернулась.
— Спасибо. За сегодня.
— За «сегодня» — это за что конкретно? — спросил он, и в его голосе промелькнула та самая знакомая ирония.
— За то, что приехал. За то, что раскрылся мне. Ну и за кино-вечер.
— Это Гаранс заслужила спасибо за фильм.
— Передай ей.
— Обязательно.
Мы замолчали. Я переминалась с ноги на ногу, чувствуя ноябрьский холод, но не решаясь уйти. Он тоже не заводил мотор. Неловкость повисла между нами, как что-то осязаемое.
— Ладно, — сказала я наконец. — Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, Сюзель, — ответил он.
Я зашла в подъезд, поднялась в квартиру, на автомате разделась и упала в кровать.
И мне снова снился он. Но теперь сон был ясным и чётким — мы сидели на том самом диване, только без Гаранс, и его рука лежала не на спинке, а на моём плече. И мне было спокойно. Так спокойно, как никогда.