13. Проклятие
Весь оставшийся понедельник я провела как в тумане. Образ Гаранс, уходящей с этим мужчиной, стоял перед глазами. Её опущенные плечи. Её побелевшее лицо. И его рука на её плече — тяжёлая, властная, совсем не отцовская. Я снова и снова прокручивала эту сцену в голове, пытаясь найти в ней что-то, что успокоило бы меня, — и не находила.
К вечеру я не выдержала и написала снова: «Амори, пожалуйста, ответь. Я просто хочу знать, что с Гаранс всё в порядке». Сообщение было прочитано. Ответа не было. Я прождала до полуночи, то и дело проверяя телефон. Ничего.
Утром во вторник Амори снова не было в школе.
Я прошла мимо его шкафчика — закрыт. Заглянула в столовую на большой перемене — за дальним столиком, где обычно сидели новенькие, было пусто. Ни Амори, ни Гаранс, ни Лео. Я попыталась сосредоточиться на уроках, но мысли разбегались. Учителя говорили что-то о функциях, о Бодлере, о клеточном делении — я слышала только обрывки, а видела только пустой стул у окна и закрытую дверь класса.
На втором уроке я заметила Лео. Он сидел на своём обычном месте — через проход от меня, — но выглядел иначе, чем обычно. Его светлые глаза, всегда спокойные и чуть ленивые, сегодня были настороженными. Он не смотрел в мою сторону, и это было красноречивее любого взгляда. Когда прозвенел звонок, я собрала вещи быстрее обычного и перехватила его у выхода из класса. Он попытался проскользнуть мимо, но я встала прямо перед ним.
— Лео, подожди.
Он остановился. Вздохнул. Поправил ремешок дорогих часов на запястье — знакомый жест, который я уже успела изучить за недели совместной математики. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась та самая печаль, которую я видела в столовой, когда Амори вручил мне футболку. Печаль человека, который знает больше, чем говорит.
— Где он? — спросила я прямо. — Где Амори? И Гаранс? Я видела их отца вчера, и...
— У них семейные обстоятельства, — перебил Лео ровным, ничего не выражающим тоном. — Амори уехал. На пару дней.
— Что за обстоятельства? Это связано с отцом? Лео, я видела его вчера в коридоре. Он уводил Гаранс, и она выглядела так, будто...
— Сюзель, — снова перебил он, на этот раз мягче. — Я не могу тебе ничего рассказывать. Если Амори захочет — он сам скажет.
— Но он не отвечает на сообщения! Я пишу ему со вчерашнего дня, а он просто читает и молчит!
— Значит, сейчас он не может говорить, — Лео посмотрел на меня долгим, почти сочувствующим взглядом. — Послушай, я понимаю твоё беспокойство. Я знаю, что между вами что-то происходит. Но сейчас тебе лучше просто подождать. Он вернётся через пару дней и тогда, может быть, расскажет.
— Может быть?
— Я не могу обещать за него. Ты же знаешь Амори.
Я замолчала. Ответить было нечем. Лео был прав: Амори никогда ничего не рассказывал, пока сам не решал, что пора. И Лео, как его лучший друг, свято хранил его секреты.
— Хорошо, — сказала я, отступая. — Но передай ему, пожалуйста, что я волнуюсь.
Лео чуть наклонил голову. В его глазах мелькнуло что-то тёплое.
— Передам, — сказал он. — Это я могу.
Он развернулся и пошёл по коридору, а я осталась стоять у подоконника, прижимая учебники к груди. За окном моросил всё тот же ноябрьский дождь, серый и бесконечный. Я не знала, что происходит, и от этого было хуже всего. Воображение рисовало картины одну страшнее другой: отец угрожает, отец забирает Гаранс, отец делает что-то, с чем Амори не может справиться в одиночку.
Но я ошибалась.
Амори вернулся в четверг. Я увидела его на парковке перед лицеем ранним утром, когда солнце ещё даже не думало подниматься из-за горизонта, а небо было затянуто той особой предрассветной серостью, которая обещает дождь. Он выходил из машины Лео — не торопясь, как будто каждое движение требовало от него дополнительных усилий. Тёмная толстовка, привычный капюшон на плечах, руки засунуты глубоко в карманы. Но что-то было не так в самой его позе — какая-то зажатость, которой я не замечала раньше. Как будто он нёс на плечах невидимый груз и боялся, что одно неверное движение — и всё рассыплется.
Лео вышел следом, захлопнул дверцу, и они направились ко входу. Я стояла у дверей с самого утра — пришла на сорок минут раньше, потому что знала: если Амори появится, то именно в такое время. Он всегда приходил первым на тренировки, и я надеялась перехватить его до начала уроков. Рядом со мной мялась Манон — она вызвалась составить компанию, хотя обычно в такую рань её можно было поднять только обещанием круассанов. Сегодня она молчала и просто стояла ко мне плечом к плечу.
— Вон он, — сказала она негромко. — Живой. Уже легче.
— Подожди меня здесь, — попросила я и шагнула вперёд.
Когда Амори подошёл ближе, я наконец разглядела его лицо. На левой скуле, чуть ниже глаза, темнел синяк — тёмно-фиолетовый в центре, желтоватый по краям, размером с крупную монету. Кожа вокруг была чуть припухшей, и тени под глазами казались ещё глубже обычного. У меня внутри всё сжалось. Я сразу вспомнила мужчину в дорогом пальто, его холодные серые глаза и тяжёлую руку на плече Гаранс. Картинка сложилась мгновенно — такая ясная и такая страшная.
— Амори! — я преградила ему дорогу, даже не заметив, как это вышло. — Что с твоим лицом? Это он? Твой отец?
Он остановился. Посмотрел на меня — долгим, внимательным взглядом, в котором не было ни раздражения, ни удивления. Как будто он ожидал этого вопроса. Лео, стоявший за его плечом, тихо выдохнул и перевёл взгляд куда-то в сторону, на голые ветки деревьев вдоль парковки.
— Мой отец тут ни при чём, — сказал Амори ровно.
— Но синяк...
— Бокс, — он произнёс это слово так же буднично, как если бы говорил о домашнем задании. Наши взгляды встретились, и он выдержал мой. — Я хожу на тренировки дважды в неделю. Это спарринг, Сюзель. Обычное дело. Ты бы видела моего спарринг-партнёра — он на голову выше меня и весит килограммов на пятнадцать больше.
Я открыла рот, но слова застряли где-то на полпути. Бокс. Я переваривала это слово, и оно никак не хотело укладываться в голове. Конечно. Человек с его сдержанной яростью, с его вечной готовностью защищаться — разумеется, он нашёл способ выплёскивать это в контролируемой среде. Разрядка. Дисциплина. Жёсткий спорт для жёсткого человека.
Краска медленно залила мои щёки. Я почувствовала, как глупо, наверное, выглядела сейчас — стоя перед ним с выпученными глазами, готовая вызывать полицию и обвинять его отца в рукоприкладстве. Поспешные выводы. Глупые, поспешные выводы.
— Прости, — выдохнула я, и голос прозвучал тише, чем мне хотелось. — Я просто увидела Гаранс в понедельник, а потом ты пропал, а потом этот синяк... Я связала всё в одну цепочку и...
— И получилась неправильная цепочка, — закончил он без улыбки, но и без упрёка. Он просто констатировал факт, и от этого мне стало немного легче. — Ты ошиблась. Бывает.
Я перевела дыхание и наконец решилась спросить то, что мучило меня с понедельника:
— Где ты был? Три дня, Амори. Ты читал мои сообщения и не отвечал. Гаранс не было в школе. Я не знала, что думать.
Он посмотрел на меня долгим, непроницаемым взглядом, и я уже приготовилась услышать хоть что-то — объяснение, пусть короткое, пусть неловкое. В субботу он держал меня за руки и говорил, что хочет быть со мной. В субботу он пришёл ко мне под дождь. Я думала, после этого всё изменилось.
— Я уезжал, — сказал он ровно. — Семейные обстоятельства.
— Какие? Что случилось? Я видела твоего отца в понедельник, он уводил Гаранс, и она выглядела...
— Это не твоё дело.
Слова ударили меня как пощёчина. Не твоё дело. После всего, что между нами было... хоть, может, это «всё» я сама себе придумала? Я открыла рот, но он уже отступил на шаг.
— Мне нужно на тренировку, — сказал он и развернулся в сторону спортзала.
Я смотрела на его удаляющуюся спину — широкую, прямую, совершенно чужую, — и внутри меня что-то ломалось. Не тихо, не с мягким щелчком, как раньше, а с грохотом. Потому что я снова поверила. Снова открылась. Снова дала ему шанс — и он снова швырнул его мне в лицо. Он был ничем не лучше Батиста.
— Ты серьёзно?! — крикнула я ему в спину. Мой голос сорвался и эхом разлетелся по пустой парковке. — Ты снова это делаешь! Ты то подпускаешь меня, то отталкиваешь, как будто я игрушка! Ты ведёшь себя как мудак, Амори!
Он не остановился. Даже не обернулся.
Лео, шедший рядом, бросил на меня короткий взгляд — в нём было что-то похожее на сочувствие, но он тоже не замедлил шаг. Они скрылись за дверями спорткомплекса, и я осталась одна на парковке. В груди клокотала ярость пополам с обидой, и я до боли закусила губу, чтобы не разреветься прямо здесь.
Манон появилась рядом через пару минут — я даже не слышала, как она подошла. Она просто взяла меня под локоть и повела к скамейке у входа.
— Это кто-то видел? — спросила я.
— И слышал, наверное, — пробормотала она. — Скорее всего, вся парковка. Ну, скажем так, драматический финал вышел что надо, — она усадила меня на скамейку и сама опустилась рядом. — Знаешь, в чём твоя проблема, Сю? Тебя кто-то сглазил. Серьёзно. Я в это не верю, но твоя личная жизнь — это единственное доказательство, которое заставляет меня сомневаться в моём атеизме.
Я слабо усмехнулась. Манон взъерошила свои короткие волосы и продолжила:
— Сначала Батист со своими заскоками. Теперь этот — с перепадами от «я тебя уничтожу» до «ты мне нравишься» и обратно. Между ними ещё кто-то был? Нет? То-то же. Проклятие. Иначе не объяснить.
— Может, дело во мне, — сказала я тихо.
— Нет, — отрезала она. — Дело в них. Ты просто выбираешь неправильных парней. Знаешь, единственное, что мне нравится в мужчинах, — это их любовь к женщинам. Всё остальное — опционально и часто разочаровывает. Так что давай договоримся.
— О чём?
— Обещай мне, что больше никогда не будешь общаться с мужчинами. Вообще. Ни с кем. Только с теми, кто пройдёт отбор. Критерии я ещё не придумала, но они будет жёсткими. Собеседование, тест на стрессоустойчивость, проверка на вшивость.
— И кто же будет проводить отбор?
— Я, конечно. Ты сама не справишься. У тебя слишком доброе сердце и слишком плохой вкус.
Я рассмеялась — сквозь ком в горле, сквозь обиду, сквозь всё. Смех вышел коротким и судорожным.
— Ладно, — сказала я, вытирая уголки глаз. — Обещаю. Никаких мужчин без твоего одобрения.
— Вот и славно, — Манон хлопнула меня по колену и поднялась со скамейки. — А теперь пошли в столовую. Я умираю с голоду, а до обеда ещё два часа. Может, у Пьера остались вчерашние круассаны.
День тянулся бесконечно. После стычки на парковке я еле досидела до большой перемены. Манон не отходила от меня ни на шаг — поила чаем из автомата, отвлекала смешными рожицами на биологии, а на истории подсунула записку с карикатурой на Батиста в виде грустного клоуна. Я смеялась, но смех был механическим. Внутри всё ещё саднило.
К обеду мы заняли наш привычный столик у окна. За окном моросил всё тот же ноябрьский дождь — мелкий, серый, бесконечный. Скоро к нам присоединились Клеман и Эстель. Они теперь садились с нами каждый день, и это стало чем-то вроде ритуала. Клеман ставил поднос так аккуратно, будто боялся нарушить невидимую границу. Эстель раскладывала салфетку и приборы с той же безупречной точностью, что и всегда. Я заметила, что они сидят немного ближе друг к другу, чем раньше, но не придала этому значения.
— Итак, — Манон откусила половину круассана и заговорила с набитым ртом, — благотворительный бал. Суббота. У вас, советских, всё готово?
— Почти, — ответила я, ковыряя вилкой омлет. — Зал украсят в пятницу вечером. Инес договорилась с джазовым ансамблем. Тома подсчитал бюджет. Осталось только утвердить меню напитков и расставить столы.
— Я помогу с расстановкой, — сказал Клеман. — У меня в пятницу окно после литературы.
— Я тоже, — добавила Эстель. — И кстати, раз уж зашла речь о бале: мы с Клеманом идём вместе.
Я подняла голову. Клеман поправил очки и улыбнулся краешком губ. Эстель сохраняла полную невозмутимость, но что-то в её лице было мягче обычного.
— Вместе? — переспросила Манон и с подозрением прищурилась. — В каком смысле «вместе»?
— В прямом, — ответила Эстель. — Мы друзья и оба не хотели идти по одиночке. Это практично — не нужно искать кого-то ещё, не нужно волноваться, с кем разговаривать. Мы знаем друг друга, нам комфортно вместе. Логично пойти как друзьям.
— Как друзья, — медленно повторила Манон, переводя взгляд с Клемана на Эстель и обратно, будто надеялась уличить их в заговоре.
— Как друзья, — подтвердил Клеман. Он говорил спокойно и ровно, без той нервной дрожи, которая обычно выдавала его смущение. — Мы долго обсуждали это и решили, что так будет лучше для всех. Никакого давления, никакой неловкости. Просто два человека, которые нравятся друг другу, идут на мероприятие и не парятся.
Манон ещё несколько секунд сверлила их взглядом, но потом расслабилась и снова откусила круассан.
— Ладно, — сказала она с набитым ртом. — Друзья так друзья. По крайней мере, вы не будете стоять у стены с кислыми лицами, как некоторые.
— Это ты про меня? — уточнила я.
— Про тебя, — подтвердила она. — С кем ты пойдёшь? Одна?
— Да, пойду одна, — сказала я, опуская глаза в тарелку. — Это же не обязательно — ходить парой. В прошлом году я была с Батистом, и это было... ну, не идеально. Может, одной даже лучше.
— Не лучше, — отрезала Манон. — Ты будешь стоять там одна, а вокруг будут пары, и это будет тоскливо. Я бы пошла с тобой, честно. Но ты же знаешь — я такие мероприятия не посещаю. Это против моих принципов. Там надо надевать платье, а я в платье выгляжу как...
— Как богиня, — вставила я.
— Как богиня, которую заставили надеть платье, — поправила Манон. — Страдающая богиня. Нет уж, Ойзис быть я не хочу.
— Ну, можно кого-то пригласить, — неосторожно заметил Клеман. — Например...
— Клеман, — ледяным тоном произнесла Эстель.
— ...Амори, — закончил он и тут же осёкся.
Повисла пауза. Такая тишина, когда воздух становится плотным и звенит, как натянутая струна. Манон медленно повернулась к Клеману всем корпусом и уставилась на него взглядом, способным испепелить небольшой город. Эстель замерла с вилкой в руке и посмотрела на Клемана так, будто он только что предложил поджечь лицей.
— Что? — Клеман втянул голову в плечи. — Я просто подумал...
— Не думай, — отрезала Эстель. В её голосе было столько холода, что я невольно вздрогнула.
— Клеман, — Манон подалась вперёд и оперлась локтями о стол с таким видом, будто собиралась читать лекцию осуждённому, — ты хороший человек. Ты умный. Ты даже, возможно, будущий юрист. Но сейчас ты сморозил такую глупость, что я всерьёз задумалась, не ударить ли тебя этим круассаном.
— Я просто подумал, что между ними что-то было, — пробормотал он, краснея. — На ярмарке, на игре, потом... я думал, может, вы помирились.
— Не помирились, — сказала я. — И давайте закроем тему.
— Но...
— Клеман, — я подняла на него глаза, — я очень ценю твою заботу. Но Амори — последний человек, с которым я хочу идти на бал. После того, что он устроил сегодня утром, я вообще не хочу его видеть.
— Что он устроил? — тихо спросил Клеман.
— Сказал, что его семейные обстоятельства — не моё дело, — я пожала плечами, пытаясь изобразить безразличие. — И ушёл на тренировку. А я стояла на парковке и кричала ему в спину. Очень достойно, да.
Эстель ничего не сказала, но её пальцы крепче сжали вилку. Манон покачала головой и выразительно посмотрела на Клемана, как бы говоря: «Видишь, что ты наделал?»
— Ладно, — я встала из-за стола, сгребая поднос. — Мне нужно на совет. Увидимся.
— Сю, подожди... — начала Манон, но я уже шла к выходу.
Совет заседал в нашей маленькой аудитории на втором этаже. Когда я вошла, большая часть уже собралась: Инес с блокнотом, Тома с калькулятором, Пьер с неизменным пятном на рубашке. Эстель вошла через минуту после меня — чуть запыхавшаяся, но, как всегда, безупречно спокойная. Она села на своё место и встретила мой взгляд. Мы обменялись короткими кивками.
Я обвела глазами стол и вдруг заметила пустой стул в дальнем конце. Тот самый, на котором раньше сидел Батист.
— Он больше не приходит, — тихо сказала Эстель, проследив за моим взглядом. — Сказал Пьеру, что у него тренировки и ему некогда. Но, думаю, дело не только в тренировках.
— Я рада, — честно сказала я. — Хотя бы здесь я могу не думать о нём.
Эстель понимающе кивнула.
Собрание началось. Инес докладывала про украшения для зала — она предлагала повесить гирлянды из белых огней и расставить свечи в стеклянных подсвечниках. Тома подсчитал, что это впишется в бюджет, если мы сократим расходы на напитки. Пьер предлагал закупить больше содовой и отказаться от дорогого пунша. Я слушала, кивала, делала пометки — привычная рутина успокаивала. Здесь я была на своём месте.
Но ближе к концу, когда мы обсуждали расстановку столиков, я заметила, как две девушки из совета — Мари и Жюли, — сидящие в углу, тихо переговариваются между собой. Они бросали на меня быстрые взгляды и хихикали. Я сначала не придала значения, но потом услышала обрывок фразы:
— ...ну да, прямо посреди игры, представляешь? Встала и сняла футболку, говорят, на ней лифчика даже не было...
Я замерла. Ручка дрогнула в пальцах. Мари заметила, что я смотрю, и замолчала, но улыбка ещё блуждала на её губах.
— Что смешного? — спросила я ровно.
— Ничего, — она пожала плечами и переглянулась с Жюли. — Просто вспомнили игру. Забавно вышло.
— Забавно? — переспросила Эстель, и в её голосе зазвенел лёд. Она сидела с прямой спиной и смотрела на Мари тем самым взглядом, которым когда-то смотрела на меня в первый день собрания. — Что именно тебе показалось забавным? Уточни. Я хочу посмеяться вместе с тобой.
Мари стушевалась.
— Ну, просто ситуация... не каждый день увидишь, как кто-то раздевается в спортивном зале на глазах у всей школы.
— Во-первых, — сказала Эстель, и её голос резал воздух, как скальпель, — это не твоё дело. Во-вторых, никто не раздевался. И, наконец, в-третьих, Сюзель — председатель этого совета, и она провела лучшую ярмарку за последние годы. Если ты хочешь обсуждать чью-то личную жизнь, может, обсудим твою? Или у тебя её нет, и поэтому ты сидишь и хихикаешь?
В комнате стало очень тихо. Мари опустила глаза к столу. Щёки её залились густой краской, а Жюли принялась что-то усердно чертить в блокноте. Я смотрела на Эстель и не могла подобрать слов. Всего месяц назад я думала, что она — холодная и высокомерная чужачка. А теперь она сидит здесь и защищает меня с такой яростью, будто мы были подругами с детства.
— Ладно, — сказала я, нарушая тишину. — Давайте закончим со столиками. Инес, у тебя есть окончательный список?
Собрание завершилось через двадцать минут. Все разошлись — кто на уроки, кто домой. Я задержалась, чтобы собрать бумаги. Эстель тоже осталась. Она стояла у окна и смотрела, как дождь барабанит по стеклу.
— Спасибо, — сказала я, не оборачиваясь.
— Не за что, — ответила она. — Терпеть не могу, когда травят тех, кто этого не заслуживает.
— А если бы заслуживала?
— Тогда бы я молчала.
Я слабо улыбнулась. Эстель отошла от окна и взяла свой рюкзак, но на пороге остановилась и обернулась.
— Знаешь, Клеман предложил Амори не из вредности. Он правда думает, что между вами что-то есть и что это что-то стоит попробовать. Он романтик. Иногда это мило. Иногда — невыносимо.
— Я понимаю, — сказала я. — Но сейчас это невозможно.
— Сейчас — возможно, нет, — согласилась Эстель. — Но бал в следующую субботу. За это время многое может измениться.
Она вышла, оставив меня одну в опустевшей аудитории. За окном сгущались ноябрьские сумерки, и дождь всё так же барабанил по карнизу, монотонный и бесконечный. Я села за стол, посмотрела на пустой стул в углу — тот самый, где раньше сидел Батист, — и вдруг подумала, что всего почти через неделю бал. И я не знаю, с кем пойду. И не знаю, хочу ли идти вообще.
Я вышла из лицея, когда уже начало темнеть. Ноябрьские сумерки опускались на город быстро и тяжело, как мокрое одеяло. Дождь всё ещё моросил — не сильный, но настойчивый, — и асфальт блестел в свете фонарей, отражая их жёлтые огни длинными размытыми полосами. Я натянула капюшон и зашагала к воротам, обходя лужи и стараясь не думать ни о чём, кроме дороги домой. Ни о Батисте, который больше не ходил на собрания. Ни о Манон с её дурацким договором. Ни об Амори, который сегодня утром даже не обернулся.
Я почти дошла до ворот, когда заметила машину.
Она стояла у тротуара метрах в двадцати от выхода со школьной парковки — чёрный тонированный джип с хищными обводами, слишком дорогой и слишком мощный для этой тихой улочки. Я узнала его сразу. Тот самый, на котором Амори уезжал от моего дома в субботу ночью.
Сердце пропустило удар, а потом забилось быстро и гулко. Я резко отвернулась и пошла в противоположную сторону. Не к воротам, а вдоль школьной ограды, туда, где кончалась парковка и начинался небольшой сквер с голыми деревьями. Я не знала, куда иду. Я просто не хотела видеть его. Не хотела снова стоять перед ним и чувствовать себя идиоткой.
— Сюзель!
Его голос догнал меня раньше, чем я успела уйти. Я не обернулась. Ускорила шаг, глядя прямо перед собой. Капли дождя секли лицо, и капюшон сбился на плечи, но я не поправляла его.
— Сюзель, подожди!
Шаги за спиной — быстрые, тяжёлые, я слушала, как под ними шлюпают лужи. Через несколько секунд его пальцы сомкнулись на моём локте. Я резко вырвала руку и развернулась к нему лицом.
— Что тебе нужно? — мой голос прозвучал громче, чем я ожидала. — Ты утром ясно дал понять, что я никто. Зачем ты здесь?
Он стоял передо мной — капюшон спущен, волосы уже мокрые от дождя, тёмные пряди прилипли ко лбу. На скуле всё ещё темнел синяк — тот самый, про который он сказал «бокс». Его серые глаза смотрели на меня с выражением, которое я не могла расшифровать. Складывалось ощущение, что я никогда и не смогу этого сделать.
— Я не говорил, что ты никто.
— А что ты сказал? «Не твоё дело»? Это то же самое! Ты то подпускаешь меня, то отталкиваешь, как будто я — тряпичная кукла! Я не обязана это терпеть, Амори! Я не знаю, что у тебя там за семейные обстоятельства, но ты мог хотя бы предупредить меня! Одно слово! «Уезжаю»! Но ты просто прочитал мои сообщения и не ответил! А когда я спросила — ты сказал, что это не моё дело!
— Потому что я не привык! — он почти крикнул, и его голос сорвался. Капли дождя стекали по его лицу, как слёзы. — Я не привык, чтобы кто-то ждал меня! Чтобы кто-то волновался! Чтобы кто-то спрашивал, где я был! Я шесть лет живу так — сам, один, только Гаранс и Лео, и больше никто! А теперь появляешься ты и... — он осёкся и провёл ладонью по мокрому лицу. — Я не умею. Я не умею быть... таким. Открытым. И сегодня утром я опять всё испортил.
— Да, испортил! — я шагнула к нему, и теперь мы стояли почти вплотную. Дождь хлестал нас обоих, и я чувствовала, как холодная вода затекает за шиворот. — Я стояла на парковке и кричала тебе в спину! Ты даже не обернулся!
— Я слышал, — сказал он тихо. — Каждое слово. И ты была права. Я вёл себя как мудак.
Я замерла. Ветер бросил мне в лицо пригоршню ледяных капель, но я их почти не почувствовала. Он смотрел на меня, и его глаза больше не были холодными.
— Сядь в машину, — сказал он.
— Что?
— Ты насквозь промокла. Мы оба промокли. Сядь в машину, пожалуйста. Я не буду тебя трогать и не буду ничего говорить, если ты не хочешь. Просто сядь.
— Я не хочу садиться в твою машину.
— Я знаю. Но там тепло и нет дождя. А потом я отвезу тебя домой, и ты больше никогда не увидишь меня, если ты так этого хочешь. Просто сейчас — сядь.
Я стояла и смотрела на него. Мокрая, замёрзшая, злая и растерянная одновременно. Здравый смысл подсказывал, что идти пешком до дома под таким дождём — глупость. Но гордость кричала, что после всего, что он сделал, согласиться — значит проиграть.
Здравый смысл победил.
— Ладно, — сказала я.
Мы побежали к машине, перепрыгивая через лужи. Он открыл передо мной пассажирскую дверцу — не заднюю, а переднюю, — и я забралась в салон. Кожаное кресло приняло меня как дорогого гостя, и через секунду я почувствовала, как начинает работать подогрев. Амори сел за руль, захлопнул дверцу и включил печку на максимум. Тёплый воздух ударил в лицо, и я невольно прикрыла глаза.
В салоне пахло так же, как и в машине Лео, — дорогой кожей, едва уловимым мужским парфюмом и хвоей. Было тихо. Только дождь барабанил по крыше да печка гудела, разгоняя тепло по салону. Амори сидел, положив руки на руль, и смотрел прямо перед собой. Его профиль в полумраке был резким, как вырезанным из камня. С мокрых волос на плечи капала вода, но он, казалось, этого не замечал.
Он не спрашивал адреса. Просто вырулил с парковки и поехал — не в сторону моего дома, а куда-то ещё. Мы ехали молча. Я не задавала вопросов. Он не давал объяснений. Улицы мелькали за окном — мокрые, тёмные, с редкими огнями фонарей, — и постепенно городские дома сменились сначала пригородами, а потом высокими оградами и тёмными кронами деревьев.
Минут через двадцать он свернул на подъездную дорожку, и джип плавно затормозил перед высокими коваными воротами. За ними раскинулся огромный, идеально ухоженный участок. Газоны — ровные, как зелёный бархат, — были подсвечены вдоль дорожек невысокими фонарями. Стриженые живые изгороди очерчивали гравийные аллеи. В центре участка, метрах в ста от ворот, возвышался дом — нет, особняк, — с большими панорамными окнами, из которых лился тёплый золотистый свет. Каменный фасад, эркер, мансардные окна. Всё говорило о старом богатстве — не крикливом, а основательном, том, которое не нужно доказывать.
— Где мы? — спросила я, оборачиваясь к нему.
Амори заглушил двигатель. На мгновение в салоне стало совсем тихо — только дождь стучал по крыше, да печка тихо гудела. Затем он повернулся ко мне.
— У меня дома, — сказал он. — Я хочу тебе кое-что показать.