12. Две синие галочки
Понедельник наступил слишком быстро. Я проснулась с ощущением, что выходные пролетели мимо меня, как поезд, на который я опоздала. Субботняя игра, разрыв с Батистом, ночной разговор с Амори на кухне, его мокрая толстовка, мамин свитер, наши руки, соприкоснувшиеся над кружками с кофе, — всё это казалось одним длинным, выматывающим сном. Но синяки под глазами в зеркале и пустой экран телефона говорили об обратном. Ни одного сообщения от Батиста. Ни одного — от Амори. Только Манон прислала короткое: «Заеду к тебе после обеда. Готовь какао. Буду допрашивать».
В воскресенье она ворвалась в мою квартиру с пакетом круассанов и двумя стаканчиками какао из кофейни(потому что в знак протеста я отказалась ей его варить), плюхнулась на мою кровать, скрестила ноги и потребовала рассказать всё. Абсолютно всё. С самого начала. Я рассказывала, а она слушала — сначала с возмущением, потом с широко раскрытыми глазами, потом с мрачным удовлетворением, когда я дошла до того, как поставила точку в отношениях.
— Козёл, — резюмировала она, когда я закончила. — Полный. Абсолютный. Я всегда знала, что он придурок, но чтобы целоваться с Марго и потом делать вид, что ничего не было... И ещё обвинять тебя! В чём?! В том, что ты заметила?!
— Он не знал, что я заметила.
— Это ничего не меняет! — Манон вскочила с кровати и принялась расхаживать по комнате, размахивая недоеденным круассаном. Крошки сыпались на пол, но ей было плевать. — Он тебе изменил! Пусть на десять секунд, пусть пьяный, пусть на кухне у Пьера — но изменил! А потом ПОЛ (на этом месте она недовольно вскинула указательный палец вверх) года ходил как ни в чём не бывало! А потом ещё и тебя выставил виноватой! Знаешь, куда я его посылаю?
— Догадываюсь.
— На три буквы! — она театрально вскинула руку. — Всех таких парней — на три буквы! И Батиста первого!
Я рассмеялась. Честное слово, рассмеялась. С Манон это было неизбежно — она умела превращать любую трагедию в фарс. Через час она уже сидела на моём ковре, обложившись журналами, и составляла план мести.
— Месть будет простая, — объявила она, рисуя в воздухе невидимую схему. — Не показывать, что тебе больно. Вообще. Никаких заплаканных глаз, никаких мешковатых свитеров, никаких грустных взглядов в окно. Ты будешь сиять. Ты будешь смеяться. Ты будешь одеваться так, как будто у тебя свидание с жизнью. Поняла?
— У меня нет сил сиять.
— А ты через силу. Мы, женщины, веками сияли через силу. Это наш дар.
— Ладно, — сдалась я. — Что наденешь на меня завтра?
Манон просияла и тут же нырнула в мой шкаф. Через полчаса на стуле висел готовый комплект: узкие чёрные джинсы, высокие ботинки и красную блузку с высоким горлом. Волосы она велела оставить распущенными. Я примерила всё это и посмотрела в зеркало. На меня смотрела девушка, которая совершенно не выглядела разбитой. Она выглядела опасной.
— Вот, — Манон встала позади меня и положила подбородок мне на плечо. — Смотри. Это ты. Настоящая. И плевать, что там думает Батист. И Амори пусть тоже смотрит. Но главное — чтобы Батист увидел. Поняла?
— Поняла, — ответила я, и отражение в зеркале улыбнулось мне в ответ.
В понедельник утром всё было по-другому. Я специально вышла из дома пораньше и ждала Манон у входа в парк — на полпути между моим домом и лицеем. Ноябрьский воздух был колючим и влажным, и я куталась в шарф, переступая с ноги на ногу, чтобы не замёрзнуть. Серое небо висело низко, обещая дождь, и деревья в парке стояли голые и чёрные — только на верхушках самых высоких тополей ещё дрожали редкие жёлтые листья, как забытые флаги. Скамейки были мокрыми от утренней измороси, и на них никто не сидел. Только пробежала какая-то женщина с собакой, да дворник мел тротуар, сгребая в кучи последние остатки осени.
Я смотрела на пустые скамейки, на мокрые дорожки, усыпанные листьями, и прокручивала в голове всё, что может случиться сегодня. Первая встреча с Батистом в коридоре. Его взгляд — или отсутствие взгляда. Перешёптывания за спиной. Вопросы от тех, кто был на игре и видел меня в футболке с чужой фамилией. И Амори. Где-то там, в этих же коридорах. Увидимся ли мы? Заговорит ли он со мной? Или сделает вид, что ничего не было?
Манон появилась из-за поворота ровно в восемь. Я услышала её шаги раньше, чем увидела, — быстрые, решительные, с характерным стуком каблуков её любимых ботинок. Она вышагивала по асфальту так, будто шла не в школу, а на подиум. Её короткие волосы были аккуратно уложены гелем, и влажный воздух уже начал превращать их в забавные сосульки. Глаза были подведены чёрным так густо, что она напоминала рок-звезду из девяностых, а на плечах, несмотря на холод, красовалась короткая кожаная куртка, подбитая искусственным мехом. Поверх джинс красовались новые гетры — ярко-красные с чёрными полосками.
— Ты выглядишь как панк-революция, — сказала я.
— Это я и есть, — она оглядела меня с ног до головы, прищурилась и одобрительно кивнула. — Отлично. Просто отлично. Ты похожа на человека, который сам бросил, а не которого бросили.
— Да, но я чувствую себя человеком, которого переехали поездом.
— Это потому что ты ещё не вошла в роль. Роль — это всё. Я вхожу в роль крутой девчонки каждое утро, и уже к обеду она становится правдой. Пошли.
Она подхватила меня под руку, и мы зашагали к лицею. По дороге Манон без умолку болтала о своих выходных — дядя-фермер привёз тыкву размером с небольшой автомобиль, и её мама не знала, куда эту тыкву девать, а соседи начали жаловаться, что она занимает весь тротуар. Я смеялась и почти не думала о том, что ждёт меня в школе. Почти.
У входа в лицей меня ждало первое испытание. У дверей, несмотря на холод, стояла кучка старшеклассников — несколько человек из параллельного класса, две девчонки из группы поддержки и кто-то из младших. Когда мы с Манон были подошли, разговор как по команде стих, и несколько голов повернулись в нашу сторону. Я услышала обрывок шёпота: «...внизу с футболкой...» — и сжала руку Манон крепче. Она тут же пихнула меня локтём и громко, нарочито весело сказала:
— Сю, ты не поверишь, что я вчера видела! Иду я по парку, а там белка!
— Белка? — я подыграла.
— Белка! — она всплеснула руками. — С орехом! И она на меня так посмотрела, будто я этот орех у неё украсть хочу. Я ей говорю: «Мадам, я не претендую на ваш орех», — а она как прыгнет!
Мы прошли через главный вход, и на нас обернулись ещё несколько человек. Я физически чувствовала их взгляды — любопытные, оценивающие, где-то сочувствующие, — но продолжала улыбаться и кивать в ответ на приветствия. В вестибюле у шкафчиков стоял Пьер. Он помахал мне рукой, но как-то неуверенно, будто сомневался, можно ли со мной теперь здороваться.
— Привет, Пьер, — сказала я и улыбнулась ему первой.
— Привет, Сю, — он выдохнул с видимым облегчением. — Ты... в порядке?
— В полном.
— Хорошо. Клеман, кстати, спрашивал про тебя. Волновался.
Я улыбнулась шире. Клеман, тихий и нервный Клеман, волновался обо мне. Это было неожиданно и приятно.
— Передай ему, что со мной всё хорошо.
— Обязательно, — пообещал Пьер и побежал догонять кого-то из команды.
Первый урок — математика с мадам Дюпон. Я вошла в класс, и мой взгляд сразу упал на Батиста. Он сидел на своём обычном месте у окна, но когда я появилась в дверях, он демонстративно отвернулся и уставился в учебник с таким усердием, будто перед ним лежал не учебник по алгебре, а как минимум диссертация. Я почувствовала укол где-то под рёбрами — не боли, а скорее неловкости, смешанной с раздражением. Он вёл себя как ребёнок. Как будто, если не смотреть на меня, я перестану существовать.
— Доброе утро, мадам Дюпон, — поздоровалась я и прошла на своё место.
— Доброе, Виньо, — мадам Дюпон поправила очки и оглядела меня поверх стёкол. — Вы сегодня при параде. Повод?
— Просто хорошее настроение, мадам.
— Приятно слышать. Тогда, может, решите пример у доски?
Я решила. Лео, сидевший через проход от меня, бросил на меня короткий взгляд и едва заметно кивнул. Я кивнула в ответ. Мы так и не поговорили после игры, но я знала, что он в курсе всего. Он всегда всё знал раньше всех.
Весь урок я чувствовала затылком что-то странное — не то чтобы взгляд, скорее напряжение в воздухе, которое исходило от Батиста. Оборачиваясь, я видела, что он прилежно склонился над тетрадью и пишет, но я успела заметить, как он дёрнул головой за секунду до того, как я повернулась. Он смотрел. И отводил взгляд.
После звонка я первой вышла из класса. Манон ждала меня в коридоре, прислонившись спиной к шкафчикам и скрестив руки на груди. Увидев меня, она отлепилась от шкафчика и пошла рядом.
— Ну, как всё прошло? — тихо спросила она.
— Никак. Он даже не посмотрел на меня.
— Врёт. Посмотрел, но ты не заметила. Ну и пусть не смотрит. Главное — не показывай, что тебе это важно.
На втором уроке — литературе — было сложнее. Батист сидел на два ряда впереди, и я видела его затылок — светлые кудри, которые он постоянно откидывал назад нервным жестом. Мадам Бонне читала нам Бодлера, и её монотонный голос плыл над партами, а я смотрела на этот затылок и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё неделю назад я могла подойти к нему после урока, обнять со спины, шепнуть что-то на ухо. А теперь он был чужим, и его затылок был совершенно другим, и даже кудри, которые я так хорошо знала, выглядели иначе.
На перемене я увидела его в коридоре. Он стоял у автомата с газировкой с друзьями из команды — Люка, ещё пара парней — и громко смеялся над чем-то. Смех был слишком громким, почти показным. Рядом с ним стояла Марго — девушка из параллельного класса, которую я знала слишком хорошо, сама того не желая: тёмные волосы до плеч, серёжки в виде маленьких звёздочек, привычка накручивать локон на палец. Она смотрела на Батиста снизу вверх и улыбалась той самой улыбкой, какой улыбаются девушки, когда хотят понравиться. А потом он наклонился и сказал что-то ей на ухо, и она рассмеялась, прикрывая рот ладошкой.
Я сжала ремешок рюкзака так, что костяшки побелели, но не остановилась. Прошла мимо с прямой спиной, глядя прямо перед собой. Манон, шедшая рядом, процедила что-то сквозь зубы — я не разобрала слов, но интонация была говорящей.
— Не обращай внимания, — сказала она, когда мы завернули за угол. — Это просто показуха. Он пытается выглядеть победителем, но ты-то знаешь правду.
— Я знаю, — ответила я, и это не помогло.
В столовой на большой перемене я заняла наш привычный столик у окна и принялась ковырять вилкой что-то похожее на пюре. На вкус это было как картон. Я сидела лицом к залу и не могла не видеть дальний угол, где расположился Батист. Сегодня он был не с командой. Он сидел с девушками — с Марго и ещё двумя, которых я знала только по именам: Люси и Софи, худая блондинка, которая всегда носила розовые заколки. Они втроём сидели напротив Батиста, как придворные дамы вокруг короля, и он явно наслаждался этим вниманием. Его рука лежала на спинке стула Марго, почти касаясь её плеча. Та наклонялась к нему и что-то шептала, и он смеялся — тем самым смехом, который когда-то был предназначен мне.
Я сжимала вилку так, что костяшки побелели. Не от ревности — это чувство было сложнее и неприятнее. Это была смесь обиды, несправедливости и какого-то брезгливого удивления. Он целовался с Марго. Он скрывал это целых полгода и теперь сидел с ней почти в обнимку на виду у всей школы. Интересно, как много людей еще знали, что он натворил, но при этом улыбались мне в лицо?
Меня передёрнуло и слегка подташнивало.
— Не смотри на него, — раздался голос прямо над ухом.
Я вздрогнула и подняла глаза. Манон стояла у столика с подносом в руках, а за её спиной маячили Клеман и Эстель. Я даже не слышала, как они подошли. Видимо, я слишком глубоко погрузилась в созерцание бывшего парня и его нового гарема.
— Подвинься, — скомандовала Манон и плюхнулась на скамейку рядом со мной. Её поднос с грохотом опустился на стол, и бутылка с содовой опасно покачнулась. Клеман и Эстель сели напротив — он нервно поправил очки и поставил поднос так аккуратно, будто боялся, что суп расплещется и начнёт войну. Эстель, напротив, опустилась на скамейку с грацией балерины и тут же принялась раскладывать перед собой салфетку и столовые приборы, аккуратно выравнивая нож и вилку.
— Я не смотрю, — соврала я.
— Конечно, не смотришь, — Манон демонстративно загородила мне обзор, выставив локоть прямо перед моим носом. — Лучше посмотри на Клемана. Клеман сегодня обедает с нами, потому что я сказала, что ему пора расширять круг общения и перестать сидеть в библиотеке как затворник.
— Я не сопротивлялся, — тихо заметил Клеман, и в его голосе прозвучала тень улыбки. Сегодня на нём был тёмно-зелёный джемпер, который гораздо лучше сидел на его сутуловатых плечах, чем обычно, и очки были новые — с чуть более толстой оправой. — Манон очень убедительна.
— Ох, поверь, она знает, — ответила та, откусывая от своего неизменного багета. — Я вообще-то устрашающая. Если бы я не дружила с Сюзель, я бы давно уже управляла какой-нибудь небольшой страной.
— Я бы проголосовала за тебя, — вставила Эстель, не отрываясь от сервировки стола. — Но только если бы ты обещала не вводить обязательное ношение гетр.
— Гетры — это искусство! — возмутилась Манон и вытянула ногу, демонстрируя красно-чёрные полосы.
Я невольно рассмеялась. Затем перевела взгляд на Эстель и заметила, что сегодня она выглядит иначе. Её тёмные волосы, обычно убранные в строгий пучок, были распущены и мягко падали на плечи. Чёрный свитер с высоким воротом сидел на ней идеально, а на запястье, кроме серебряного браслета, теперь красовалась нитяная фенечка, которую она, видимо, не снимала с ярмарки.
— Ты сегодня без пучка, — заметила я.
— Решила попробовать что-то новое, — ответила она, чуть улыбнувшись. — Ты тоже выглядишь иначе. Особенно для человека, который только что расстался с парнем. Обычно после такого ходят в мешковатых толстовках и с красными глазами.
— Это Манон, — ответила я, кивая на подругу. — Она заставила меня одеться как на парад.
— Правильно сделала, — кивнула Эстель, и в её серых глазах промелькнуло что-то похожее на уважение. — Никто не должен видеть, что тебе больно. Даже если тебе больно. Это первое правило выживания в новой школе. Я выучила его, когда мы перевелись.
— Работает? — спросила я.
— Более-менее. Люди видят то, что ты им показываешь. Если ты показываешь уверенность, они верят в неё. Если ты показываешь слабость, они ею питаются.
— Это цинично, — заметил Клеман, поднимая глаза от своего супа.
— Не-а, реалистично, — парировала Эстель. — Цинизм и реализм часто путают.
Я смотрела на них — на Манон с её боевым настроем, на Клемана с его тихой поддержкой, на Эстель с её холодной мудростью, — и чувствовала, как внутри меня что-то разжимается. Я не одна. У меня есть люди, которые пришли сюда специально ради меня. Которые сели за мой столик и готовы прикрывать меня от взглядов Батиста. Это было новое, незнакомое чувство — быть не той, кто помогает, а той, кому помогают.
— Спасибо, что пришли, — сказала я искренне. — Вы все.
— Куда бы мы делись, — Манон пожала плечами. — Ты бы без нас пропала. Сидела бы тут одна, сверлила взглядом этого козла и портила себе аппетит. Кстати, съешь уже свой обед. Он остыл.
Я послушно отправила кусок в рот. Картошка действительно остыла, но теперь я хотя бы чувствовала ее вкус.
— Я слышала, что аукцион собрал почти четыреста евро, — сказала Эстель, ловко меняя тему и давая мне возможность сосредоточиться на чём-то другом. — Это рекорд для лицейских ярмарок.
— Четыреста? — я чуть не поперхнулась. — Это потрясающе!
— Мы думаем передать деньги в фонд ремонта библиотеки, — добавил Клеман, оживляясь. Его голос стал громче и увереннее. — Мадам Леруа сказала, что они уже который год не могут позволить себе новые книги. А старая фантастика рассыпается в руках.
— Буквально, — подтвердила Эстель. — Я на прошлой неделе взяла «Дюну», и от неё отвалилась обложка. Прямо в читальном зале. Был скандал.
— Бедная «Дюна», — сказала Манон. — Но четыреста евро — это много. Вы там что, продавали золотые чашки?
— Керамика, — ответил Клеман. — Очень хорошая, ручной работы. Наша одноклассница делает. И кто-то из родителей купил целый набор за восемьдесят евро.
Я слушала их разговор и улыбалась. Это было именно то, что мне нужно: обычная школьная болтовня, которая возвращала меня к нормальной жизни. К жизни, в которой не было места драмам, футболкам с чужими фамилиями и бывшим парням, сидящим в окружении трёх девушек.
Но краем глаза я всё равно видела его. Батист встал из-за стола, помог Марго подняться — подал ей руку с той же вежливой галантностью, с какой когда-то подавал мне, — и они вместе пошли к выходу. Он положил ладонь ей на поясницу, на то самое место, где когда-то лежала на моей, и что-то тихо сказал. Она засмеялась, запрокинув голову, и её серьги-звёздочки качнулись.
— Сю, — голос Манон вернул меня к реальности. — Ты опять.
— Прости. Это сильнее меня.
— Знаешь что? — она отложила багет и развернулась ко мне всем корпусом. — Ты сейчас смотришь на него и думаешь: «Как он может? Как он может смеяться и обнимать кого-то, когда мы только что расстались?» Но на самом деле это не его вина. Это просто его способ защиты. Он не умеет быть один. Ему нужно, чтобы кто-то смотрел на него с восхищением. И если это не ты, то будет Марго. Или Люси. Или кто угодно. Это не значит, что ты ничего для него не значила. Это значит, что он слабый.
Я задумалась над её словами. В них была правда. Батист действительно не умел быть один. Он всегда нуждался в публике — в команде, в друзьях, во мне. Я была его главной болельщицей, его группой поддержки, его зрителем. И когда я перестала им быть, он тут же нашёл замену.
— Ты права, — сказала я тихо.
— Я всегда права, — Манон самодовольно улыбнулась. — Поэтому ты со мной дружишь.
— Поэтому, — согласилась я.
Большая перемена подходила к концу. Эстель засобиралась на собрание совета — она теперь иногда заменяла меня в части организационных вопросов, и я была ей за это бесконечно благодарна. Клеман побежал в библиотеку сдавать книги, которые держал у себя с прошлой недели. А мы с Манон пошли к кабинету химии, и она всю дорогу травила байки про дядю-фермера.
— ...и эта тыква не помещалась в машину! — она размахивала руками, едва не задевая проходящих мимо учеников. — Представляешь? Огромная, как танк! Пришлось везти на тракторе! Трактор с тыквой! Соседи вышли посмотреть! Это было эпично!
Я смеялась, и смех этот был лёгким и тёплым. Манон умела лечить. Она залечивала трещины своей болтовнёй, своими дурацкими историями, своей неиссякаемой энергией. Если бы не она, этот понедельник стал бы одним из худших дней в моей жизни. А так — он был просто трудным.
И ещё я думала об Амори.
Он не появился в столовой. Я не видела его ни на одном уроке. Может быть, он намеренно избегал меня — давал пространство, ждал, пока улягутся сплетни. А может, просто не хотел видеть после того, что было в субботу ночью. После того, как он пришёл ко мне под дождём. После того, как держал мои руки и говорил, что я ему нравлюсь — не как староста, не как «хорошая девочка», а как настоящая.
Я вспомнила эти слова и почувствовала, как внутри разливается тепло. Не жар, не волнение, а именно тепло — как от горячего чая, выпитого в холодный день.
После уроков мы с Манон вышли в коридор и направились к выходу. В лицее было уже почти пусто — только редкие ученики задерживались у шкафчиков, собирая вещи, да где-то в спортзале гремела тренировка. Я попрощалась с Манон и пошла по коридору, когда заметила одинокую фигуру на деревянной скамейке у окна.
Гаранс.
Она сидела, сгорбившись, и смотрела в пол. Её русый хвостик свешивался на плечо, а руки были зажаты между коленями — знакомая поза, та самая, в которой она стояла у стены в самый первый день. Я сразу поняла: что-то случилось. Она выглядела не просто грустной — она выглядела потерянной. Как будто из неё вынули весь воздух.
Я уже сделала шаг к ней и открыла рот, чтобы окликнуть, когда из бокового коридора вышел мужчина.
Он был высоким и статным — выше Амори, шире в плечах, — и двигался с той особой, властной грацией, которая выдаёт людей, привыкших к тому, что их слушаются. Лет пятидесяти, с коротко стриженными тёмными волосами, уже тронутыми сединой на висках. Одет он был в дорогое тёмно-серое пальто, которое сидело на нём идеально — такие пальто носят только те, кто может позволить себе шить на заказ. Его лицо, с резкими чертами и тяжёлым подбородком, было лицом человека, который редко улыбается. Серые глаза — те самые, цвета замёрзшей воды, — смотрели холодно и оценивающе. Я видела такие глаза раньше. У Амори.
Сходство было несомненным — тот же разрез глаз, та же линия скул, та же осанка. Только этот человек был старше, жёстче, и выражение его лица было совсем другим: не холод и боль, как у Амори, а холод и власть. Как у человека, который привык управлять.
Я замерла на полпути. Сердце пропустило удар.
Гаранс подняла голову, и её лицо побелело. Она встала, как солдат перед командиром, и её плечи опустились ещё ниже. Мужчина подошёл к ней вплотную и что-то сказал — тихо, так, что я не расслышала. Гаранс кивнула, не поднимая глаз. Он положил руку ей на плечо — жест, который мог бы выглядеть отеческим, но почему-то показался мне зловещим, — и повёл её к выходу.
Они прошли мимо меня. Гаранс не подняла глаз. Мужчина скользнул по мне равнодушным взглядом, как по предмету обстановки, и через секунду они скрылись за дверью.
Я осталась стоять. В коридоре стало тихо, только где-то далеко хлопнула дверь спортзала. Внутри меня росло чувство тревоги.
Я схватила телефон и быстро набрала сообщение:
«Я только что видела Гаранс в коридоре. С ней был мужчина — кажется, ваш отец. С ней всё в порядке?»
Я нажала «отправить» и уставилась в экран, чувствуя, как ладони начинают потеть. Прошла минута. Две. Три. Сообщение было прочитано почти сразу — я увидела две синие галочки. Но ответа не было. Экран оставался пустым, и только мои собственные слова отражались в нём, как в зеркале. Я стояла в пустом коридоре, сжимая телефон, и чувствовала, как внутри растёт холодный, липкий страх.
Что-то было не так. Что-то было очень, очень не так.