Цербер | Cerberus 16+

Утро понедельника выдалось, на удивление, солнечным. Я стояла у окна с кружкой чая, когда внизу, у подъезда, остановился чёрный джип. Сердце подпрыгнуло и забилось где-то у горла. Я знала эту машину. Знала этот низкий, рокочущий звук мотора. Знала каждый изгиб её хищного силуэта, каждую царапину на заднем бампере — ту, что он оставил, когда неудачно парковался у дома Эстель. Я поставила кружку на подоконник, схватила рюкзак и вылетела из квартиры, даже не допив.

Амори вышел из машины и прислонился плечом к капоту. Он был в тёмно-синем пуховике — не том привычном, вечном спортивном, который я видела на нём каждый день, а новом, явно дорогом, который сидел идеально по плечам и оттенял его серые глаза. Под пуховиком — простой чёрный свитер, на ногах — чёрные джинсы. Без толстовки, без капюшона, без обычной брони, в которой он прятался от мира. Он выглядел иначе — как будто вчерашний день что-то в нём перевернул, как будто он наконец позволил себе выйти на свет. Синяк на скуле почти исчез, и только пара телесных пластырей на костяшках напоминала о субботней ночи. Он ждал, глядя на мои окна, засунув руки в карманы пуховика, и на его губах играла та самая редкая, сдержанная улыбка — та, что я научилась замечать даже издалека.

— Ты не предупредил, — сказала я вместо приветствия, пытаясь отдышаться после бега по лестнице.

— Решил, что так лучше, — он открыл передо мной пассажирскую дверцу. — Садись. Холодно.

В салоне пахло кожей и хвоей, и от этого знакомого запаха внутри сразу стало тепло. Он сел за руль, и я заметила, что бинты стали тоньше — только пара пластырей на костяшках, наложенных аккуратно и явно чьей-то заботливой рукой.

— Как руки? — спросила я, пока мы выезжали со двора.

— Лучше. Ширинку на джинсах застегнул сам, это прогресс.

— Огромный. Ещё пара дней, и сможешь сам завязывать шнурки.

— Жду с нетерпением. — Он бросил на меня короткий взгляд и чуть улыбнулся. — Ты как? Выспалась?

— Более-менее. Мама ждала меня вчера. Я рассказала ей не всё, но... кое-что.

— Кое-что — это что?

— Что есть один парень, но он ужасно противный, а еще вкусно готовит лазанью.

Амори тепло улыбнулся.

— И как она?

— Сказала, что хочет с ним познакомиться. — Я помедлила. — Ты готов к этому?

— К знакомству с твоей мамой? — Он на секунду задумался, потом кивнул. — Если она хотя бы наполовину похожа на тебя — я справлюсь.

Мы ехали по мокрым улицам, и город за окном просыпался. Открывались ставни булочных, и из них вырывались клубы тёплого воздуха, пахнущего свежей выпечкой. Дворники сметали с тротуаров последние листья. Где-то в парке лаяла собака, и её лай эхом разносился по пустым аллеям. Я смотрела на его профиль — острый, резкий, всё ещё немного напряжённый, — и думала о том, как странно: ещё месяц назад я боялась его, а теперь не могла представить утра, которое начиналось бы иначе.

— Знаешь, — сказала я, когда мы остановились на светофоре, — ты сегодня выглядишь по-другому.

— Это комплимент?

— Думаю да. Пуховик тебе идёт. Тебе идёт всё, что не похоже на ту старую ужасную толстовку.

— Гаранс сказала то же самое. — В его голосе промелькнула усмешка. — Она заставила меня его надеть. Сказала, что хватит ходить в одном и том же. Что если я приду в своей «унылой толстовке», ты передумаешь со мной встречаться.

Я рассмеялась.

— Я бы не передумала. Но в пуховике ты определённо выглядишь более... цивилизованно.

— Цивилизованно, — повторил он и хмыкнул. — Запомню. Может, мне ещё галстук надеть?

— Не надо галстук. Он тебя задушит.

— Ты права.

Мы свернули на парковку лицея, и я сразу почувствовала перемену. Взгляды. Десятки взглядов, устремлённых на чёрный джип, из которого выходили мы вдвоём. Новенькие, местные, группа поддержки Эммы, кто-то из команды — все, кто оказался у входа в этот час, обернулись. Пьер, стоявший у велосипедной стойки, замер с открытым ртом. Люка, опиравшийся на фонарный столб, медленно опустил бутылку с водой. Я слышала, как волной прокатился шёпот: «Они вместе?..», «Смотри, он её за руку...», «Я думал, она с Батистом...», «Да нет, они расстались, ты что, не слышал про вечеринку?..»

Я шла рядом с Амори, чувствуя, как горят щёки, и он тут же взял меня за руку. Взял крепко, уверенно, переплёл свои пальцы с моими. Его ладонь была тёплой и широкой, и от этого простого прикосновения у меня закружилась голова. Я бросила на него быстрый взгляд. Он смотрел прямо перед собой, но уголки его губ чуть дрогнули, и я знала — он всё видит. Всех этих людей. Все эти взгляды. И ему плевать.

Мы вошли в здание. Коридор был полон, и гул на мгновение стих, когда мы появились. Я видела, как девчонки из группы поддержки переглянулись и зашептались, как кто-то из старшеклассников посторонился, давая нам пройти. Как Батист — да, он был там, как всегда, у автомата с содовой, — медленно развернулся и ушёл в противоположную сторону, не сказав ни слова. Его спина была прямой и напряжённой, но он не обернулся. И я была ему за это благодарна.

У моего шкафчика Амори остановился. Я подняла на него глаза, собираясь сказать что-то — не знаю, что именно, может, «спасибо», может, «ты с ума сошёл», — но он не дал мне шанса. Его ладонь легла на мой затылок, пальцы запутались в волосах, и он поцеловал меня. Не коротко, не сдержанно — страстно, глубоко, при всех, посреди коридора. Мои учебники чуть не выпали из рук. Вокруг нас кто-то ахнул. Кто-то присвистнул — кажется, Пьер. Кто-то прошептал: «Ничего себе». Но всё это было где-то там, на периферии, а здесь и сейчас были только его губы на моих — горячие, уверенные, — и его пальцы на моём затылке, и биение моего сердца, громкое, как барабан.

Когда он отстранился — не сразу, с явной неохотой, — в коридоре стояла такая тишина, что было слышно, как пищит автомат с газировкой и как где-то вдалеке хлопнула дверь спортзала. Амори посмотрел на меня, всё ещё улыбаясь уголками губ, и в его серых глазах плясали искры — те самые, которые я видела только однажды, когда он забил победный мяч.

— До встречи, — сказал он и направился к Лео, который стоял у противоположной стены, скрестив руки на груди.

Лео был в своей обычной тёмно-серой рубашке, и на его лице играла понимающая, чуть ленивая улыбка, которую я уже хорошо знала. Он приветственно махнул мне рукой — коротко, но тепло. Не было в этом жесте ни удивления, ни осуждения. Только спокойное, дружеское: «Ну наконец-то». Я махнула в ответ, всё ещё не веря в происходящее. А потом я услышала шаги. Две пары. Одна быстрая, дробная — почти бег. Вторая — медленная, уверенная, с характерным стуком каблуков. Я обернулась.

Манон стояла в двух шагах от меня, запыхавшаяся, с приоткрытым ртом. Эстель была рядом — как всегда, с идеальной осанкой, в безупречном сером свитере и с жемчужными серьгами. Но даже её брови были приподняты чуть выше обычного, а в глазах читалось выражение, которое я никогда раньше не видела у этой сдержанной девушки, — искреннее, почти детское любопытство.

— Сюзель Виньо, — произнесла Манон медленно, почти по слогам, как будто пробовала моё имя на вкус, — объясни мне, что сейчас произошло. Прямо сейчас. Немедленно. Я видела, как Амори Легран — человек, который ещё в пятницу психанул и ушёл, хлопнув шкафчиком, — держал тебя за руку. А потом он тебя поцеловал. В губы. При всех. Посреди коридора, полного людей. Ты понимаешь, что это противоестественно?!

— Ничего противоестественного, — сказала я, пытаясь придать голосу спокойствие, которого не чувствовала. Мои губы всё ещё горели от его поцелуя, а сердце колотилось где-то в горле, но я старалась держаться. — Мы просто... вместе.

— «Просто вместе»?! — Манон всплеснула руками, да так резко, что чуть не задела проходившего мимо Пьера. — С каких пор?! Почему я не знаю?! Почему я — твоя лучшая подруга! — узнаю об этом в коридоре, как обычная смертная?!

— Я согласна с Манон, — произнесла Эстель ровно, и это было настолько неожиданно, что Манон обернулась к ней с открытым ртом. Эстель редко соглашалась с кем-либо, особенно с Манон. — Ты должна рассказать нам всё. В деталях.

— Эстель!

— Я серьёзно, — продолжила она, поправляя рукав своего безупречного серого свитера. Её голос был спокоен, но выдавал напряжённое любопытство. — Я знаю Амори без малого десять лет. Мы учились вместе в Клотильде. И за всё это время он никогда — никогда — не ходил с кем-то за руку. Он вообще не прикасается к людям. Я не уверена, что он даже Лео обнимает. А сейчас я своими глазами видела, как он целовал тебя в губы в переполненном коридоре. Это, как вы говорите, нонсенс. Полный нонсенс. Я требую объяснений.

— Я тоже требую! — добавила Манон и скрестила руки на груди. Её серьги-кольца качнулись. — Давай, выкладывай. Что было после того, как он ушёл? Ты к нему поехала? Вы помирились? Это всё из-за той драки? Он сделал тебе предложение? Вы теперь официально пара? Мне нужно знать всё!

— Да успокойтесь вы, — я прислонилась спиной к холодной дверце шкафчика и выдохнула. — Особо рассказывать нечего.

— Нечего?! — Манон чуть не задохнулась от возмущения. — Ты сейчас серьёзно? Самый замкнутый парень в этом лицее целует тебя на глазах у всей школы, а ты говоришь «нечего»?!

— Мы просто... поговорили, — сказала я, чувствуя, как уголки губ ползут вверх, — и поняли, что хотим быть вместе. Вот и всё. Никаких драм, никаких тайн. Просто двое людей, которые решили попробовать.

Манон молчала ровно секунду, переваривая услышанное. Потом её лицо озарилось широченной улыбкой, и она схватила меня за плечи.

— Ну наконец-то! — выдохнула она, и её голос зазвенел на весь коридор. — Я думала, вы ещё месяц будете ходить кругами! Слава богу!

— А ты что думаешь? — повернулась я к Эстель. Та молчала, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Я думаю, — медленно произнесла она, — что никогда не видела, чтобы Амори Легран выглядел счастливым. А сегодня он выглядел именно так. И это, пожалуй, говорит больше, чем любые объяснения.

Время полетело с молниеносной скоростью. Понедельник сменился вторником, вторник — средой, и дни замелькали так быстро, что я едва успевала переводить дыхание. Если я не сидела на уроках, то пропадала на заседаниях совета — подготовка к балу вышла на финишную прямую, и дел было невпроворот. Нужно было утвердить финальную расстановку столов, проверить, привезут ли цветы вовремя, убедиться, что джазовый ансамбль не передумал, и ещё тысяча мелочей, которые всплывали в самый последний момент.

Во вторник я просидела на совете до шести вечера, споря с Тома из-за какой-то ерундовой переплаты за скатерти. Он настаивал, что мы превысили бюджет на декор, я пыталась объяснить, что эти деньги были зарезервированы ещё в октябре, а он просто забыл. В итоге мы пересчитали всё трижды, и я оказалась права. Тома извинился с таким виноватым видом, что я не могла на него злиться.

В среду нас покинул джазовый ансамбль. Басист заболел гриппом, и остальные музыканты отказались выступать без него. Я провела час на телефоне, обзванивая всех знакомых Тео, и в итоге нашла замену — трио из музыкального училища, которые согласились играть за половину гонорара и ужин. Эстель помогла договориться, и к вечеру среды у нас снова была музыка. Я чувствовала себя дирижёром огромного, хаотичного оркестра, который постоянно грозит развалиться, но каким-то чудом держится.

Если я не была на совете, то была либо с Амори, либо с Гаранс. С Амори мы виделись каждый день — на переменах, после уроков, иногда вечерами, когда он заезжал за мной и мы просто катались по городу, слушая джаз в машине и разговаривая обо всём подряд. Эти поездки стали для меня чем-то особенным — время, когда можно было не думать ни о бале, ни о школе, ни о сплетнях. Просто сидеть на пассажирском сиденье, смотреть на огни города за окном и слушать, как он рассказывает о всякой ерунде — о том, что в детстве они с Лео построили шалаш в саду и жили там целое лето, пока отец не вернулся из очередной командировки и не велел его разобрать. О том, как он впервые взял в руки баскетбольный мяч в семь лет и с тех пор не расставался с ним. О том, как Гаранс однажды пыталась испечь торт на день рождения мамы и спалила духовку, а потом они вместе смеялись над этим весь вечер. Он говорил о прошлом всё чаще — отрывисто, короткими фразами, — но я чувствовала, как с каждым разом темы становятся легче, и это было хорошим знаком.

Я рассказывала ему о своём: о том, как Манон однажды заставила меня прыгнуть с обрыва в реку и я чуть не утонула, а она потом рыдала и говорила, что никогда меня не простит. О том, как мама работала на две смены и всё равно успевала проверять мои домашние задания. О том, как я в детстве мечтала стать балериной, но бросила танцы, потому что поняла, что у меня нет таланта. Он слушал, и в его глазах появлялся тот самый тёплый отблеск, который я так любила.

С Гаранс мы занимались математикой. Я приезжала к ним домой дважды — во вторник и в четверг, — и мы сидели на кухне над учебниками, пока я объясняла ей дроби и уравнения. Во вторник мы бились над квадратными корнями почти час, и Гаранс уже готова была расплакаться от отчаяния. Но я вспомнила, как моя мама когда-то объясняла мне то же самое — на примере пирога, который нужно разделить на равные части, — и попробовала снова. И в этот раз её глаза вдруг загорелись пониманием.

— Так это же просто! — воскликнула она. — Почему мне никто раньше так не объяснял?!

В четверг она решила задачу, которую не могла осилить с сентября. Когда она закончила и подняла на меня глаза, полные такого восторга, будто она только что выиграла Олимпийские игры, я чуть не расплакалась сама. «Я решила! — закричала она и бросилась обнимать Амори, который как раз спустился на кухню за кофе. — Сюзель меня научила!» Амори посмотрел на меня поверх её головы, прижимая к себе одной рукой, и в его серых глазах было столько благодарности, что слова были не нужны.

В среду вечером мы втроём смотрели фильм в гостиной. Это был какой-то старый французский ромком, который Гаранс нашла в коллекции матери. На экране Париж сиял ночными огнями, герои танцевали вальс на фоне Эйфелевой башни, и музыка была такой красивой, что у меня щемило сердце. Гаранс сидела на полу, завернувшись в плед, и ела попкорн, а мы с Амори устроились на диване. Его рука лежала на спинке, как в тот самый первый раз, и я чувствовала тепло его пальцев на своём плече. Где-то на середине фильма, когда герои наконец признались друг другу в любви под дождём, он наклонился к моему уху и прошептал:

— Я так и не пригласил тебя на бал.

Я чуть отстранилась, чтобы видеть его лицо. Отсветы экрана плясали на его скулах, и в полумраке гостиной он казался почти нереальным — как персонаж из того самого фильма, который мы смотрели.

— Да, кстати, — сказала я, стараясь сохранить серьёзный тон. — Ты обещал, но официального приглашения я так и не получила. Я уж думала, ты забыл.

— Тогда слушай. Сюзель Виньо, — он взял мою ладонь в свою, и я почувствовала, как его пальцы сжались. Его голос был серьёзным, с той самой низкой ноткой, которая всегда заставляла моё сердце биться чаще, — окажешь ли ты мне честь сопровождать тебя на благотворительный бал в эту субботу? Я обещаю надеть костюм, не пить пунш и не быть дураком.

— Ты способен не быть дураком?

— В исключительных случаях. Ради тебя — постараюсь.

Я рассмеялась, и Гаранс тут же шикнула на нас с пола:

— Тихо! Они сейчас поцелуются!

— Гаранс, закрой глаза, — не оборачиваясь, сказал Амори.

— Я лучше закрою уши! — она демонстративно зажала ладонями голову, и он поцеловал меня. Коротко, нежно, под звуки джаза из фильма.

— Я согласна, — прошептала я ему в губы.

— Отлично. — Он отстранился и снова уставился в экран, но улыбка, которую он прятал, была заметна по тому, как дрогнули уголки его губ. — Гаранс, можешь открывать. Я сделал предложение. Она согласилась.

— Ура! — Гаранс захлопала в ладоши, и мы рассмеялись все втроём.

После фильма, когда Гаранс собирала попкорн с пола, она подошла ко мне с заговорщицким видом. Её глаза горели тем самым энтузиазмом, который я уже так хорошо знала.

— Сюзель, можно я с тобой выберу платье? — прошептала она, оглядываясь на брата, который убирал пульт на полку. — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Я хочу помогать! Я умею выбирать! Я Амо пуховик выбрала, между прочим! Сама! Без его помощи!

Я улыбнулась и погладила её по голове. Её волосы были мягкими, как у котёнка.

— Гаранс, я уже выбрала платье. То самое, тёмно-зелёное, бархатное, которое одолжила мне Эстель. Помнишь, я тебе рассказывала?

— А, — её лицо на мгновение омрачилось, и я увидела, как она пытается скрыть разочарование, закусывая губу. — Ну да, точно... Оно красивое. Ты в нём будешь как принцесса.

— Но, — продолжила я, и она тут же навострила уши, — в субботу днём мы собираемся у Эстель, чтобы готовиться к балу вместе. Она будет делать мне макияж и укладку, и ей срочно нужен кто-то, кто поможет с причёсками. Ты говорила, что у тебя здорово получается.

— Я? — её глаза широко распахнулись. — Причёски? Правда?

— Правда. Эстель обожает, когда кто-то помогает ей с волосами, а у тебя талант. Ты же мне сама говорила, что заплетаешь себе косички каждый день.

— Это не косички! — она чуть не подпрыгнула на месте. — Я умею делать «водопад» и французский пучок, и ещё «рыбий хвост», и...

— Вот видишь, — я рассмеялась. — Ты нам нужна. Приедешь к Эстель в субботу к двум?

— Конечно, приеду! — она бросилась меня обнимать, и я почувствовала, как крепко она прижимается ко мне. От неё пахло ванилью и попкорном. — Я сделаю тебе самую красивую причёску! Такую, что Амо дар речи потеряет!

— Он и так его теряет каждый раз, когда её видит, — заметил Амори с дивана, не оборачиваясь.

— Амо! — Гаранс покраснела, а я расхохоталась.

Ну а в пятницу вечером случилось то, чего я ждала с волнением и трепетом. Ужин с мамой.

Амори приехал ровно в семь. Я открыла дверь и на секунду замерла. На нём была тёмно-синяя рубашка и серые брюки с отутюженной стрелкой, которые я видела впервые. Никаких джинсов, никаких толстовок. Он выглядел как человек, который готов к важному событию. В руках он держал два букета: большие белые лилии для мамы и маленький пучок лаванды для меня.

— Ты купил цветы и мне? — удивилась я, принимая лаванду. От неё пахло летом и Провансом.

— Гаранс сказала, что так полагается, — он чуть смутился. — А я не спорю с Гаранс.

— Ты выглядишь как человек, который готов к допросу, — шепнула я, впуская его и поправляя воротник его рубашки, который был чуть скошен.

— Это и есть допрос. — Он тихо выдохнул. — И я надеюсь выжить.

Мама вышла в прихожую и остановилась, оглядывая его с головы до ног. На ней было её лучшее платье — красное, с серебряной брошью, которую она надевала только по самым особым случаям. Волосы она уложила аккуратными волнами, и от неё пахло теми самыми духами, что я помнила с детства.

— Мадам Виньо, — Амори протянул ей букет и чуть склонил голову. — Спасибо, что пригласили меня. Это для вас.

Мама взяла лилии и на мгновение зарылась в них лицом. Когда она подняла глаза, в них было что-то новое — то ли удивление, то ли осторожное одобрение.

— Спасибо, — сказала она и тихонько улыбнулась. — Они прекрасны. Проходите, Амори. Ужин почти готов. Я надеюсь, вы любите лазанью.

За столом он держался как джентльмен. Никакой угрюмости, никаких ледяных пауз. Когда мама спросила его о баскетболе, он ответил честно — что тренируется каждый день, что команда прошла в отборочные, что тренер говорит о возможности войти в молодёжную сборную. Когда она спросила о семье, он не ушёл в защиту, а ответил коротко и достойно: «У меня есть сестра Гаранс, ей четырнадцать, я её опекун. Родителей нет». Мама поняла и не стала давить.

В ответ он спрашивал её о работе. Она рассказывала о больнице, о пациентах, о том, как трудно бывает в ночные смены. Потом она рассказала историю про одного старика, который всё время путал лекарства и утверждал, что вместо аспирина ему дают конфеты. «Он сказал: „Сестра, вы мне дали мятную карамель, а не таблетку!" — мама засмеялась. — А это был активированный уголь». Амори улыбнулся — по-настоящему, не той скупой усмешкой, — и я поняла, что лёд окончательно тронулся.

— Мама у тебя замечательная, — сказал он, когда она отошла к плите за чаем.

— Я знаю, — прошептала я в ответ.

Когда он уходил, мама пожала ему руку и сказала:

— Приходите ещё, Амори. Я вижу, что моя дочь с вами счастлива.

Он посмотрел на меня, и в его глазах промелькнула та самая тёплая искра, которую я уже научилась узнавать.

— Я тоже с ней счастлив, — ответил он.

Я проводила его до подъезда. На улице было холодно, ноябрьский ветер трепал мои волосы, и я поёжилась. Он заметил это и раскрыл для меня свой пуховик, чтобы ветер не обдувал меня по бокам. Удивительно, но я бы могла полностью залезать к нему под куртку.

— До завтра, — сказал он.

— До завтра, — ответила я, и он поцеловал меня — нежно, но быстро, — а потом сел в машину и уехал.

Я стояла на крыльце, глядя, как его чёрный джип исчезает за поворотом, и думала о том, что завтра — бал. Завтра сам Амори Легран поведет меня на благотворительный бал. Могло бы что-то более нереальное, чем завтрашний вечер?