20. Бал
Суббота началась с аромата кофе и лаванды. Солнце, редкое для ноября, заливало комнату, и в его лучах пылинки танцевали, как крошечные балерины. Я стояла у окна, вдыхая запах маленького букетика, который вчера принёс Амори, и пыталась осознать, что через несколько часов я буду стоять в бальном зале в платье рука об руку с человеком, который ещё месяц назад клялся меня уничтожить. Жизнь определённо умела шутить. Причём шутить изощрённо, с неподражаемым чувством чёрного юмора.
Мама заглянула в комнату, уже одетая для дневной смены. Её медицинский костюм был безупречно отглажен, а волосы собраны в привычный узел, но в глазах плясали смешинки.
— Ты сегодня светишься, — заметила она, поправляя воротник моего халата. — Я так понимаю, это не из-за бала.
— Бал тоже, — сказала я, — но в основном из-за него.
— Твой Амори вчера меня приятно удивил. — Мама присела на край кровати и похлопала по покрывалу, приглашая меня сесть рядом. — Я, честно говоря, ожидала худшего. Когда ты сказала «сложный», я представила себе угрюмого подростка с проблемами, который будет сидеть за столом, уткнувшись в телефон, и отвечать односложно. А он оказался... другим. Вежливым. Серьёзным. И видно, что он к тебе очень привязан.
— Ты правда так думаешь?
— Знаешь, он смотрит на тебя так, как твой отец когда-то смотрел на меня. Пока не ушёл.
— Мама...
— Нет, я не к тому, что он уйдёт. — Она покачала головой и взяла мою ладонь в свои. — Я к тому, что я узнаю этот взгляд. Это взгляд человека, который нашёл что-то ценное и боится потерять. Так что я, пожалуй, даю своё добро. Не предварительное, как вчера, а самое настоящее. Официальное. С печатью и подписью.
— У тебя нет печати, — заметила я, чувствуя, как к горлу подступает ком.
— У меня есть материнское благословение. Это даже лучше. — Она поцеловала меня в макушку. — Кстати, передай Гаранс, что я жду её вместе с вами на следующий ужин. И пусть принесёт свои заколки. Я хочу, чтобы она сделала мне такую же причёску, как тебе.
— Ты даже не видела ещё причёску!
— Увижу. Ты мне фотографию пришлёшь. — Она встала и направилась к двери, но на пороге обернулась. — Сюзель. Я горжусь тобой. Не только из-за бала. Из-за всего.
И ушла, оставив после себя облачко духов и тёплое чувство в груди.
К двум часам я уже стояла у дверей дома Эстель. Особняк Лемуанов сегодня был не просто домом — он превратился в штаб подготовки к балу. Огромная спальня на втором этаже, с её панорамными окнами и кремовыми стенами, была залита дневным светом. Здесь царил организованный хаос: платья в чехлах висели на дверных ручках, коробки с туфлями громоздились у туалетного столика, щипцы для завивки и фены выстроились, как солдаты на параде. Посередине, на низком столике у огромного зеркала в серебряной раме, расположилась целая армия косметики — палетки теней, флакончики с тональной основой, кисти всех форм и размеров.
Эстель в шёлковом халате цвета слоновой кости уже была готова — её волосы убраны в идеальный низкий пучок, макияж безупречен. Она расхаживала между своими сокровищами с видом генерала, который проверяет войска перед решающим сражением.
— Ты выглядишь как командующий парадом, — заметила я.
— Так и есть, — спокойно ответила она, не отрываясь от сортировки теней. — Сегодня я намерена сделать из вас троих нечто невероятное, даже если вы будете сопротивляться. Особенно ты.
Она бросила выразительный взгляд на ковёр, и я проследила за ним. Манон сидела на пушистом белом ковре, скрестив ноги по-турецки, и смотрела в одну точку. Её короткие волосы были взъерошены, а пальцы нервно теребили манжет толстовки с такой силой, что ткань уже начала растягиваться.
— Манон? — осторожно позвала я, опускаясь на соседний пуф. — Ты в порядке?
— Абсолютно! — слишком громко ответила она. — В полнейшем. В совершеннейшем. Я вообще вся состою из порядка. Смотри, какой у меня порядок. — Она обвела руками пустое пространство вокруг себя. — Ни одной лишней мысли. Вообще никакой. Пустота.
— Тогда почему ты терзаешь свой рукав?
Она опустила взгляд, будто только что заметила, что её пальцы судорожно скручивают ткань, и резко отдёрнула руку.
— Я не терзаю. Я... медитирую.
— На рукаве?
— У каждого свои методы! — она развернулась и плюхнулась на стул с такой силой, что тот жалобно скрипнул. — Ладно, хорошо. Признаю́. Я нервничаю, потому что... я тоже иду на бал, меня пригласили. И я согласилась. Не спрашивай почему, потому что я сама не знаю. Это было временное помутнение рассудка и сейчас я об этом жалею.
Я переглянулась с Эстель. Та приподняла идеально очерченную бровь.
— И кто же этот смелый человек? — спросила она.
— Лео.
Повисла пауза. Наручные часы на тумбочке тикали, отсчитывая секунды. Я открыла рот, закрыла и снова открыла.
— Лео? — переспросила я. — Друг Амори? Тот самый Лео, который всегда молчит и улыбается этой своей загадочной улыбкой? Самый тихушный парень из всех людей в мире? Пригласил тебя?
— Да, тот самый! — Манон всплеснула руками. — Я до сих пор не понимаю, как это вышло! Всё было так: четверг, я выхожу из библиотеки, никого не трогаю. Вдруг из-за угла появляется он — в своей идеальной рубашке, с этими дурацкими часами на запястье. Подходит и говорит: «Манон, ты идёшь на бал?» А я говорю: «Нет, я такие мероприятия не посещаю». А он смотрит на меня этой своей фирменной полуулыбкой и говорит: «Жаль. А я надеялся, что ты составишь мне компанию. С тобой было бы веселее». Вот так просто! Сказал это — и ушёл. А я осталась стоять в коридоре как дура.
— И ты согласилась? — спросила Эстель.
— Я догнала его через десять секунд и сказала: «Ладно, уговорил». — Манон закрыла лицо руками. — Я не знаю, что на меня нашло! Это был гипноз. Точно гипноз. Он специально носит эти часы, чтобы гипнотизировать людей.
— Часы не гипнотизируют, — заметила я.
— Тогда почему я согласилась?! У меня нет платья! Я не умею краситься! Я не умею ходить на каблуках — в прошлый раз, когда я попыталась, я растянула лодыжку и три дня хромала! И я вообще не представляю, о чём говорить с Лео весь вечер! О чём говорят с людьми, которые всё время молчат?!
— О баскетболе, — предложила я. — Он в нем разбирается.
— Или о литературе, — добавила Эстель. — Он вроде как читает. Я видела у него томик Бодлера.
— Бодлер?! — Манон застонала и сползла по спинке стула. — Я не читала Бодлера! Я читала только то, что задавали в школе! Он будет думать, что я невежда!
— Он будет думать, что ты — это ты, — сказала я твёрдо. — И он пригласил тебя именно за это. Не за знание Бодлера. Не за умение ходить на каблуках. А за твои шутки, гетры и твой дурацкий смех.
Манон убрала руки от лица и уставилась на меня.
— Ты правда так думаешь?
— Я знаю. Иначе он бы пригласил кого-то другого. Лео не делает ничего без причины.
— Это точно, — подтвердила Эстель. — Он всё просчитывает. Если он пригласил тебя, значит, он этого хотел.
Манон выдохнула и выпрямилась. Её щёки всё ещё были розовыми, но паника в глазах сменилась чем-то другим. Азартом.
— Ладно, — сказала она. — Тогда вперёд. Делайте из меня принцессу. Но предупреждаю сразу: если я буду выглядеть как кукла Барби, я вас обеих убью.
— Договорились, — спокойно ответила Эстель, открывая палетку теней. — Я не делаю кукол. Я создаю искусство.
— Искусство — это хорошо. Искусство меня устраивает.
В этот момент дверь распахнулась, и в комнату влетела Гаранс. Раскрасневшаяся, запыхавшаяся, с огромной сумкой, из которой торчали шпильки, расчёски, плойка на длинном шнуре и какая-то загадочная круглая штука на ручке, похожая на инопланетный артефакт.
— Я всё привезла! — выпалила она с порога, пытаясь отдышаться. — Плойку с керамическим покрытием, она меньше сушит волосы! Мусс для объёма, лак суперсильной фиксации, заколки-невидимки, шпильки с жемчугом — и вот это!
Она торжественно вытащила из сумки круглый валик на длинной ручке и подняла его над головой, как Эскалибур.
— Гаранс, — медленно произнесла Манон, — ты понимаешь, что ты гений?
— Я просто люблю причёски, — скромно ответила та, но её глаза сияли. — Я смотрю уроки на YouTube. Там есть одна девушка, Клэр, она делает свадебные причёски, и я повторяю за ней. Уже месяц тренируюсь на себе и на Амо, когда он не вырывается.
— Амори позволяет тебе делать ему причёски? — недоверчиво спросила я.
— Ну, не совсем позволяет. — Гаранс чуть смутилась. — Я его ловлю, когда он спит. Он просыпается и кричит, но волосы уже уложены, так что поздно.
Мы все рассмеялись. Я представила Амори, спящего на диване, и Гаранс, крадущуюся к нему с расчёской, как охотник к добыче. В этом образе было столько тепла и семьи, что у меня невольно появилась улыбка на лице.
— Расскажи мне о Лео, — вдруг попросила Манон, когда Гаранс начала раскладывать свои инструменты. — Ты же его знаешь. Что он за человек?
— Лео? — Гаранс на секунду задумалась, не отрываясь от своего занятия. — Он хороший. Очень. Он с Амо дружит уже сто лет, с самого детства. Когда мама умерла, он был у нас каждый день. Просто приходил и сидел рядом. Ничего не говорил, не пытался утешать — просто был. И это помогало больше всего.
— То есть он всегда такой молчаливый?
— Нет, он умеет говорить. Просто не любит пустых слов. Если он что-то сказал — значит, это важно. — Гаранс подняла глаза на Манон. — И если он тебя пригласил, значит, ты ему правда нравишься. Он ведь тебя в итоге пригласил?
Манон сглотнула и кивнула. Затем ее глаза округлились и они кинула на Гаранс испепеляющий взгляд.
— Так ты знала, что он собирается меня пригласить?
— Конечно, — Девочка улыбнулась. — Это мы с Амо подкинули ему идею.
Я была уверена, что Манон прямо сейчас чем-то запустит в Гаранс, но та лишь плотно сжала губы.
— Ладно, — сказала она. — Тогда давайте начнём. Кто первая?
— Ты, — хором ответили мы с Эстель и Гаранс.
Следующие два часа прошли в суете, смехе и облаках лака для волос. Гаранс взялась за мои волосы первой, пока Эстель колдовала над Манон и ее макияжем. Я сидела в кресле перед зеркалом, закрыв глаза, и чувствовала, как маленькие пальцы Гаранс двигаются в моих волосах — разделяют пряди, скручивают, закалывают шпильками. Она работала молча, лишь изредка бормоча себе под нос: «Так, этот локон сюда... нет, лучше наверх... ага, вот так...»
— Ты очень сосредоточенная, — заметила я.
— Я всегда сосредоточенная, когда делаю причёски, — ответила она, не отвлекаясь. — Это как математика, только интереснее. Там надо думать, а тут надо чувствовать.
— И что ты сейчас чувствуешь?
— Что ты будешь самой красивой. — Она замолчала на секунду, потом добавила тише: — Я хочу, чтобы Амо увидел тебя и забыл всё плохое. Хотя бы на один вечер.
— Гаранс...
— Он много пережил, — продолжила она, и её пальцы на мгновение замерли. — И он никогда не показывает, что ему больно. Но я вижу. Я всегда вижу. А когда ты рядом, он другой. С ним что-то светлое случается. Понимаешь?
Я не нашлась, что ответить. Просто протянула руку и сжала её ладонь.
Тем временем на другом конце комнаты Эстель боролась с Манон, которая никак не могла усидеть на месте.
— Не дёргайся, — скомандовала Эстель, держа кисточку для теней.
— Я не дёргаюсь, это нервное!
— У тебя нет нервного. Ты просто мешаешь мне работать. Закрой глаза и думай о чём-нибудь приятном.
— О чём?! О Бодлере?!
— Например, о Лео.
Манон застонала, но глаза закрыла. Через несколько минут Эстель закончила с макияжем и перешла к укладке, а Гаранс, освободившись от моей причёски, присоединилась к ней. Вдвоём они колдовали над короткими волосами Манон — Гаранс создавала объём у корней с помощью круглой расчёски и мусса, а Эстель фиксировала результат лаком и добавляла последние штрихи.
— Готово, — объявила Гаранс и отошла на шаг.
Манон медленно открыла глаза и повернулась к зеркалу. Мы все замерли, ожидая её реакции. Её волосы были уложены в лёгкий, чуть взъерошенный ёршик, который каким-то чудом выглядел и стильно, и небрежно одновременно. Макияж был лёгким, но подчёркивал глаза, а нюдовая помада делала образ одновременно дерзким и нежным.
— Это... я? — спросила она наконец.
— Ты, — подтвердила Гаранс. — Только с укладкой.
— И без цепей, — добавила Эстель. — Лео оценит.
Манон медленно улыбнулась.
— Ладно, — сказала она. — Может, это и не катастрофа.
— Может, даже наоборот, — сказала я.
— Не давите на меня! Я ещё не готова признавать, что это приятно!
Когда очередь дошла до меня, Эстель усадила меня в кресло и принялась за макияж. Она работала быстро и точно — лёгкий тон, сияющий хайлайтер на скулах, тени, которые делали мои глаза глубже, ресницы длиннее. Когда она потянулась за помадой, я вспомнила о красной, но Эстель покачала головой:
— Бархатное платье, изумрудный оттенок. Красная помада перетянет всё внимание на себя. А мы хотим, чтобы Амори смотрел тебе в глаза.
— Стратегия, — сказала я.
— Именно, — подтвердила она и нанесла нюдовый оттенок.
Когда всё было готово, я повернулась к зеркалу. Из отражения на меня смотрела девушка, которую я едва узнавала. Мои волосы — работа Гаранс — были уложены в низкий, чуть небрежный узел, из которого мягкими волнами выбивались локоны. Жемчужные шпильки мерцали в прядях, как маленькие звёзды. Кожа сияла, глаза казались огромными, и лёгкая улыбка, тронувшая мои губы, делала лицо почти счастливым.
— Гаранс, — выдохнула я, — это волшебно.
— Я знаю, — она просияла. — Ты будешь самой красивой. Амо дар речи потеряет.
Гаранс закончила работу над Манон и отступила, давая нам всем полюбоваться результатом. Манон всё ещё сидела перед зеркалом, качая головой.
— Знаешь, что самое странное? — сказала она. — Я себе нравлюсь. Это ненормально.
— Это абсолютно нормально, — возразила Эстель. — Ты красивая. Прими это и живи дальше.
— Ты так говоришь, будто это просто!
— Так и есть. Просто поверь.
Я повернулась к Гаранс, которая скромно сидела в уголке, убирая свои инструменты в сумку.
— А ты? — спросила я. — Не хочешь тоже причёску?
— Я? Но я же не иду на бал.
— Зато ты идёшь домой, где тебя ждёт брат. Давай.
Гаранс замялась, но Манон уже тащила её к креслу.
— Садись, — скомандовала она. — Ты весь день делала нас красивыми. Теперь наша очередь.
— Но я...
— Никаких «но», — отрезала Эстель, беря в руки расчёску.
Через пятнадцать минут темные волосы Гаранс были уложены в две аккуратные французские косички, обвивающие голову. В них, как и у меня, поблёскивали крошечные жемчужные шпильки. Гаранс смотрела в зеркало и не могла оторвать взгляд.
— Это я?.. — прошептала она.
— Ты, — подтвердила я. — Красивая девочка, которая сделала нас всех счастливыми.
Гаранс всхлипнула и бросилась меня обнимать. Я прижала её к себе, чувствуя, как её маленькие плечи дрожат, и думала о том, сколько всего она пережила. Сколько всего они пережили вместе с братом. И как важно, чтобы сегодняшний вечер был для них светлым.
Потом Гаранс уехала домой — её ждал Амори, который ещё не знал, что сегодня потеряет дар речи. Манон отправилась к себе, чтобы переодеться в платье, которое они с Эстель выбрали из её гардероба — тёмно-синий брючный комбинезон с открытой спиной, достаточно элегантный для бала и достаточно дерзкий для Манон.
К пяти часам я вернулась домой. Мама уже ушла на смену, оставив на столе записку, придавленную сахарницей — как всегда. «Разогрей ужин. И не волнуйся — всё пройдёт отлично. Люблю». Я прижала записку к груди и пошла в свою комнату.
Платье висело на дверце шкафа — тёмно-зелёное, бархатное, с длинными рукавами и скромным вырезом. Я провела ладонью по мягкой ткани и вдохнула глубже. За окном медленно сгущались ноябрьские сумерки. Где-то там, в своём доме, Амори, наверное, сейчас застёгивал рубашку и смотрел в зеркало, пытаясь справиться с галстуком. Или, зная его, вообще не надел его.
Я скользнула в платье, и бархат лёг на плечи мягкой волной. Туфли — чёрные, на невысоком каблуке — стояли у кровати. Я надела их и подошла к зеркалу.
Из отражения на меня смотрела девушка, которую я узнавала и не узнавала одновременно. Светло-русые волосы сияли, глаза казались огромными, платье обнимало фигуру, как вторая кожа, и изумрудный цвет делал кожу почти фарфоровой. Я повернулась — юбка мягко качнулась. Жемчужные шпильки, которые Гаранс вплела в мои локоны, мерцали в свете настольной лампы.
Где-то внизу просигналил автомобиль.
Я сбежала по лестнице, и когда открыла подъездную дверь, Амори стоял у капота своего джипа. В тёмно-сером костюме, который сидел на нём так, будто был сшит на заказ, с белой рубашкой и без галстука — две верхние пуговицы расстёгнуты, — он выглядел как человек, который родился носить дорогие вещи, но предпочитает в них оставаться самим собой. Его волосы были зачёсаны назад, и только одна непослушная прядь падала на лоб. В руках он держал букет — не лаванду, как в прошлый раз, а большие белые пионы, мои любимые, которых не могло быть в ноябре, но он их где-то нашёл.
— Ты... — начал он и запнулся.
— Что?
— Я забыл все слова, которые приготовил, — признался он. — Ты выглядишь... я не знаю. Как сон. В который я боюсь поверить.
Я подошла ближе и взяла букет из его рук.
— Это не сон, — сказала я. — Я настоящая. И пионы настоящие. Где ты их взял?
— Это Гаранс. Она сказала, что если я приду с лавандой второй раз, я буду дураком. Так что это она заказала их две недели назад, чтобы точно доставили.
— Передай ей, что я её люблю.
— Передам. — Он открыл передо мной пассажирскую дверцу. — Поехали. А то опоздаем, и Пьер скажет, что это из-за меня.
— Пьер всегда говорит, что всё из-за тебя.
— Пьер меня недолюбливает.
— Пьер тебя обожает, просто он еще этого не понимает.
Мы ехали по вечерним улицам, и город за окном казался совсем другим — не серым и дождливым, а праздничным, расцвеченным огнями витрин и фонарей. Амори вёл машину одной рукой, второй держа мою ладонь, и я чувствовала, как его пальцы чуть подрагивают.
— Ты нервничаешь? — спросила я.
— Немного. Толпа — это не моё.
— Мы можем уехать в любой момент. Просто скажи.
Он повернулся ко мне, и в его глазах промелькнуло что-то тёплое.
— Я запомню это. Но сначала я хочу увидеть, как ты сияешь в этом платье при полном зале.
— Ты уже видел.
— Я хочу, чтобы все увидели.
Зал лицея Жана Мулена было не узнать. Старые стены, помнившие сотни скучных собраний, сегодня сияли. Гирлянды из белых огней оплетали колонны, свечи в стеклянных подсвечниках дрожали на каждом столике, и их мягкий свет отражался в хрустальных подвесках, которые Инес раздобыла где-то в подвалах театрального кружка. Сцена, где обычно стояли спортивные скамейки, превратилась в площадку для джазового трио, и саксофонист выводил что-то медленное и тягучее, от чего воздух становился густым и сладким. Пахло воском, духами, яблочным пуншем и чем-то ещё — тем самым запахом праздника, который нельзя разлить по флаконам.
У входа стояла арка из живых цветов, и рядом с ней — фотограф. Настоящий, с профессиональной камерой и вспышкой, которую он наводил на каждую входящую пару.
— У нас тут папарацци? — тихо спросила я.
— Инес сказала, что это для школьного альбома, — ответил Амори, но его плечи напряглись, и я почувствовала, как его пальцы сжали мои крепче.
— Мы можем обойти.
— Нет. — Он выпрямился. — Я обещал тебе нормальный вечер. Значит, будет нормальный.
Он шагнул вперёд, увлекая меня за собой. Вспышка ослепила нас на секунду, и я услышала, как кто-то из толпы ахнул. Мы вошли в зал.
На мгновение мне показалось, что время замерло. Головы поворачивались в нашу сторону, шёпот пробегал по толпе, как ветер по воде. «Это Легран?..», «Смотри, Сюзель Виньо...», «Они правда вместе...» Я чувствовала эти взгляды кожей, но Амори смотрел только на меня.
Я обвела глазами зал. У столиков уже собрались почти все. Эмма, капитан волейбольной команды, в элегантном тёмно-красном платье, что-то обсуждала с Инес, которая даже сегодня не расставалась с блокнотом. Тома, наш казначей, стоял у бара и что-то подсчитывал в телефоне, совершенно не обращая внимания на праздник вокруг. Пьер пытался танцевать с девушкой из группы поддержки и, судя по её лицу, уже пятый раз наступал ей на ноги. Люка, в пиджаке на размер больше, тихо беседовал с кем-то из новеньких.
А в дальнем углу, у стены, стоял Батист. Его рука лежала на талии Марго — той самой девушки, с которой он целовался на кухне у Пьера. Она смотрела на него снизу вверх с тем же восхищением, с которым когда-то смотрела я, и что-то щебетала, а он улыбался своей фирменной улыбкой. Наши взгляды встретились. Всего на долю секунды. Я увидела, как его глаза сузились, как он узнал меня — и отвёл взгляд. Я сделала то же самое. Не потому, что было больно. Просто прошлое осталось в прошлом, и я не хотела тащить его в сегодняшний вечер.
Я сжала руку Амори и повела его к бару. Он шёл за мной, и я чувствовала, как его плечи всё ещё напряжены. Ему было неуютно. Я знала это без слов.
У бара стояли Лео и Манон. Их позы были зеркальными — он прислонился плечом к стойке, она опиралась локтём о край, — и оба держали бокалы с яблочным пуншем. Манон, в тёмно-синем брючном комбинезоне с открытой спиной, выглядела сногсшибательно. Её короткие волосы, уложенные Гаранс в художественный беспорядок, сияли, а макияж делал глаза огромными. Лео, в чёрном костюме и с неизменным хронометром на запястье, стоял так близко к ней, что их плечи почти соприкасались, и на его лице была та самая ленивая, довольная улыбка, которая говорила больше любых слов.
— Ну наконец-то! — выдохнула Манон, увидев нас. — Я думала, вы вообще не приедете! Сю, ты выглядишь... нет, у меня нет слов. Лео, скажи ей.
— Ты выглядишь потрясающе, — сказал Лео. — Амо, ты тоже ничего.
— Спасибо, — сухо ответил тот, но уголки его губ дрогнули.
— Ты чего такой напряжённый? — спросила Манон, вглядываясь в его лицо. — Расслабься. Тут все свои. Ну, почти все. Мы тут с тобой вообще-то.
— Манон права, — подтвердил Лео. — К тому же на тебя все смотрят не потому, что ты кого-то избил. На тебя смотрят, потому что с тобой под руку идет очень красивая девушка. — Он немного наклонился вперед. — Не скажу что самая. — Он подмигнул мне и стрельнул глазами в сторону Манон.
Амори бросил на меня взгляд.
— Это правда, — сказал он.
Я почувствовала, как краснею.
Через несколько минут к нам подошли Эстель и Клеман. Эстель была в своём серебристо-сером платье, которое струилось при каждом шаге, как жидкий лёд. Её волосы, уложенные в идеальный низкий пучок, открывали шею и жемчужные серьги. Клеман рядом с ней в простом чёрном костюме выглядел чуть неловко, но счастливо — он держал её под руку, и на его лице застыло выражение тихой, почти недоверчивой радости.
— Привет, — сказала Эстель, останавливаясь перед нами. — Вы выглядите как люди с обложки. Я одобряю.
— Это высшая похвала, — заметила я.
— Я знаю.
— Где Гаранс? — спросил Клеман, оглядываясь. — Она не пришла?
— Она дома, — ответил Амори. — Смотрит какой-то фильм, который вы ей посоветовали.
— «Амели», — подсказал Клеман. — Отличный выбор.
Мы болтали, смеялись, и на несколько минут я позволила себе расслабиться. Но где-то внутри, под рёбрами, зудело странное, смутное беспокойство. Я не могла объяснить его. Всё шло хорошо — слишком хорошо. Амори был рядом, друзья смеялись, музыка играла, и свечи мерцали на столах. Но я чувствовала что-то. Как будто воздух сгущался перед грозой, которую я ещё не видела.
— Ты в порядке? — тихо спросил Амори, наклоняясь ко мне.
— Да, — соврала я. — Просто... нервы.
Он посмотрел на меня долгим взглядом, но ничего не сказал. Только взял мою руку и переплёл наши пальцы.
И тут свет в зале начал гаснуть. Не весь — только приглушённый, оставляя освещённой сцену. Джазовое трио доиграло последнюю ноту и замолкло. К микрофону вышел директор лицея, месье Дюпон-старший — высокий, сутуловатый мужчина в очках, которого все уважали за справедливость и немного боялись за привычку говорить слишком длинно.
— Дорогие ученики, уважаемые гости! — начал он. — Сегодняшний вечер — не просто праздник. Это итог огромной работы, которую проделали наши ученики за последние месяцы. Ярмарка, благотворительный аукцион, организация бала — всё это было сделано вашими руками. И я хочу особо отметить тех, кто внёс наибольший вклад в жизнь нашего лицея.
Он сделал паузу, и я почувствовала, как моё сердце начинает биться чаще. Предчувствие сжало горло ледяными пальцами.
— Но прежде чем мы перейдём к наградам, — продолжил директор, — я хочу представить вам человека, который согласился сегодня вручить их лично. Человека, чьё имя известно далеко за пределами нашего города. Человека, который, кстати, является отцом одного из наших учеников. Дамы и господа, прошу приветствовать — месье Филипп Легран!
Зал зааплодировал. Я замерла. Аплодисменты гремели где-то далеко, как будто через толщу воды. Мои пальцы, сжимавшие ладонь Амори, онемели. Он стоял рядом, и я чувствовала, как всё его тело напряглось — от плеч до кончиков пальцев. Его лицо стало белым, как тогда, в субботу, когда он стоял над избитым парнем с разбитыми костяшками.
На сцену поднялся мужчина в идеально отглаженном черном костюме тройке. Высокий, статный, с коротко стриженными седыми висками и холодными серыми глазами — теми самыми, что я так хорошо знала. Глазами его сына. Он улыбался — широко, открыто, как улыбаются люди, привыкшие к публике. Как улыбаются те, кто знает, что все взгляды в зале принадлежат им.
А потом он начал говорить. Его голос, глубокий и ровный, лился с усилителей, заполняя зал:
— Добрый вечер, дорогие ученики, уважаемые учителя. Я счастлив быть здесь сегодня. Счастлив видеть, как этот замечательный лицей воспитывает будущее нашего города. И особенно я счастлив, что могу вручить награды тем, кто сделал эту осень незабываемой.
Он взял со столика конверт, открыл его и зачитал первое имя.
— За выдающийся вклад в организацию ярмарки и благотворительного аукциона... Эстель Лемуан! Прошу на сцену.
Эстель спокойно, с идеальной осанкой поднялась на сцену, приняла грамоту и кивнула месье Леграну. Тот улыбнулся ей — и продолжил.
— За активную работу в совете и неоценимую помощь в подготовке сегодняшнего бала... Мари Берто! Живье Оранс!
Они поднялись один за другим.
— За волонтёрскую работу и организацию спортивных мероприятий... Пьер Дюран!
Пьер, чуть не споткнувшись на ступеньках, поднялся на сцену под аплодисменты команды.
А потом месье Легран замолчал. Его глаза скользнули по залу и остановились на мне.
— И наконец, — произнёс он, и его голос стал ещё мягче, ещё вкрадчивее, — за выдающийся вклад в развитие лицея, за руководство советом старшеклассников, за организацию лучшей ярмарки за всю историю школы... я приглашаю на сцену Сюзель Виньо.
Зал взорвался аплодисментами. Мои ноги приросли к полу. Я стояла, не в силах двинуться, и смотрела на месье Леграна, который улыбался мне со сцены. Его улыбка была тёплой и приветливой — совсем не такой, какой я её запомнила в тот вечер у Эстель.
Амори сжал мою ладонь до боли.
— Не ходи, — прошептал он, и в его голосе был страх. — Не ходи туда.
— Я должна, — ответила я, и мой голос дрожал.
Я отпустила его руку и пошла через зал к сцене. Каждый шаг отдавался в висках. Месье Легран ждал меня, протягивая грамоту, и его серые глаза — точь-в-точь как у Амори — смотрели прямо на меня. Я поднялась на сцену. Он вручил мне конверт, пожал руку и наклонился к микрофону.
— Поздравляю вас, — сказал он. — Ваши заслуги впечатляют. Особенно для девушки, которая смогла найти подход к таким разным людям. — Он сделал паузу. — Например, к моему сыну.
По залу пробежал лёгкий смех, но я услышала в его голосе сталь. Он улыбался, но глаза его смотрели холодно, оценивающе, как глаза хищника, который только что нашёл добычу.
Он сделал паузу, обводя глазами притихший зал. Я стояла на сцене, сжимая в руках конверт с грамотой, и чувствовала, как под прицелом его взгляда моя кожа покрывается мурашками.
— Знаете, — продолжил он, и его голос зазвучал теплее, почти интимно, — когда я узнал, что мой сын Амори перевёлся в этот лицей, я, признаться, был обеспокоен. Частная школа закрылась, и он оказался здесь, среди незнакомых людей, в новой среде. Я боялся, что он не справится. Но глядя на то, что я вижу сегодня, — он бросил взгляд в зал, и я проследила за ним. Амори стоял у бара, и его лицо было каменным, челюсти сжаты так, что мускулы на скулах проступили рельефно. Лео положил руку ему на плечо, но он, кажется, этого даже не замечал. — Глядя на то, как вы все приняли его, как помогли ему раскрыться, я понимаю: этот лицей — удивительное место. И заслуга в этом принадлежит в том числе и вам, мадемуазель Виньо.
Зал снова зааплодировал. Кто-то крикнул «браво», кто-то засвистел. Я стояла, чувствуя, как горят щёки, но внутри всё леденело. Каждое его слово было пропитано ядом. Он хвалил меня, но его глаза смотрели холодно. Он говорил о сыне, но каждое слово было рассчитано на то, чтобы унизить его — публично, при всех, под видом отеческой заботы.
— Спасибо, — выдавила я, когда аплодисменты стихли. — Я просто делала то, что считала правильным.
— Именно, — он улыбнулся шире. — Именно это я и хотел услышать. Вы — достойный пример для всех. — Он повернулся к залу и поднял руку, прощаясь. — Спасибо вам за этот вечер. И помните: лидерство — это не только награды. Это ещё и умение принимать трудные решения.
Последние слова прозвучали как-то странно, повисли в воздухе, и я увидела, как Амори вздрогнул, будто от удара. Директор снова взял микрофон, объявил начало танцев, и музыка заиграла снова — на этот раз что-то быстрое и весёлое, чтобы разрядить обстановку. Но для меня мир сузился до одной точки: я спускалась со сцены, и мои ноги были ватными.
Манон подлетела ко мне первой.
— Дай сюда, — она выхватила у меня грамоту и принялась разглядывать её, вертя в руках. — Ого, тут настоящая печать! И подпись директора! Сю, это круто! Ты вообще понимаешь, что тебя наградил отец Амори? Какой поворот! Мой дядя сказал бы, что это судьба.
— Манон, — тихо сказала я, но она не услышала, увлечённо читая текст.
Эстель подошла ближе и молча взяла меня за локоть. Она ничего не сказала — просто посмотрела в ту сторону, где Амори всё ещё стоял у бара. Лео что-то тихо говорил ему, и Амори кивал, но его взгляд был прикован к одной точке — к своему отцу, который спускался со сцены, пожимая руки учителям и улыбаясь гостям. Филипп Легран двигался через толпу, как акула в косяке рыб, и люди расступались перед ним, не понимая, что происходит, но чувствуя исходящую от него силу.
Он остановился в нескольких метрах от нас и повернул голову. Его глаза нашли Амори.
— Амо, — позвал он негромко, но его голос каким-то образом перекрыл музыку. — Можно тебя на минутку? Семейный разговор.
Амори не двинулся с места. Его кадык дёрнулся. Лео сжал его плечо крепче, но он стряхнул его руку и медленно, как человек, идущий на эшафот, подошёл к отцу. Они отошли к стене, и я видела, как Филипп наклоняется к сыну, говоря что-то тихо, почти ласково. Амори слушал, опустив голову, и его плечи были напряжены до предела.
А потом он отдёрнул руку. Резко, с силой, будто его ударило током.
— Нет! — его голос разорвал шум зала, и музыка дрогнула, а несколько пар танцующих остановились, оборачиваясь. — Ты не сделаешь этого!
Я побежала к ним, не думая. Мои каблуки стучали по паркету, и я слышала, как за мной спешат Манон и Лео.
— Что происходит? — я встала между Амори и его отцом. Моё сердце колотилось где-то в горле.
Филипп Легран посмотрел на меня с лёгкой, снисходительной улыбкой. Как на ребёнка, который вмешивается в разговор взрослых.
— Ничего особенного, мадемуазель Виньо. Просто разговор между отцом и сыном. Семейные дела. Не стоит беспокоиться.
— Я не уйду, — сказала я, и голос почти не дрожал. — Если это касается его, это касается и меня. Что вы ему сказали?
Филипп вздохнул и поправил манжет рубашки.
— Я сказал то, что должен был сказать давно. Сегодня утром я подписал документы. Амори и Гаранс переводятся на домашнее обучение. Репетиторы уже наняты, программа согласована. Они покидают этот лицей в ближайший понедельник. — Он перевёл взгляд на сына. — Это не наказание, Амори. Это забота.
— Забота?! — Амори шагнул вперёд, и я почувствовала, как от него исходит волна ярости. Его глаза горели, и в них больше не было ни страха, ни уважения. Только шесть лет накопленной боли. — Ты называешь заботой то, что ты делал всю мою жизнь?! Ты не появлялся годами! Ты не был на днях рождения! Ты не звонил! Ты оставил нас одних с ней — с мёртвой матерью, которую нашел я! Я! Я вытаскивал её из петли, пока ты был на своём драгоценном заседании! А теперь ты приходишь и решаешь, как нам жить?!
Зал замер. Музыка стихла. Саксофонист застыл с инструментом в руках. Все слышали. Каждое слово. Я видела, как люди переглядываются, как кто-то прикрывает рот ладонью, как Батист в дальнем углу застыл с бокалом в руке.
Филипп Легран выдержал паузу. Его лицо осталось непроницаемым. Только желваки на скулах — точь-в-точь как у Амори — дёрнулись.
— Твоя мать была больна, — сказал он тихо. — Это была трагедия. Но это не повод разрушать своё будущее. Я пытаюсь спасти то, что осталось. Тебя. Гаранс. Нашу фамилию.
— Фамилию?! — Амори горько рассмеялся. — Ты всегда думал только о фамилии! О репутации! О том, что скажут твои партнёры! А мы для тебя никто! Мы были никем, когда мама умирала, и мы никто сейчас!
— Ты не прав. — Филипп сжал челюсти. — Я твой отец.
— Ты мой биологический родитель. Это разные вещи.
В зале было так тихо, что я слышала, как потрескивают свечи на столах. Амори стоял, тяжело дыша, и я видела, как его руки дрожат, сжатые в кулаки. Он был на грани — как тогда, в субботу, когда разбил лицо Этьену. Но на этот раз он не бил. Он стоял и смотрел отцу в глаза, и в его взгляде была не ярость. Была боль.
Я шагнула вперёд и взяла его за руку. Его пальцы были ледяными. Он вздрогнул от моего прикосновения, но не отдёрнул руку.
— Месье Легран, — сказала я, и голос прозвучал громче, чем я ожидала. — Вы говорите, что заботитесь о сыне. Но если бы вы правда заботились, вы бы знали, что Амори — лучший ученик в этом лицее. Что он — теперь капитан команды, которая прошла в отборочные. Что его сестра только подтянула математику до отметки «хорошо», потому что ей помогли. Здесь. В этой школе. Среди этих людей. Вы хотите забрать их от тех, кто правда о них заботится, и посадить дома, где они будут одни. Как это — забота?
Филипп посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Его серые глаза сузились, и на мгновение я увидела в них что-то похожее на уважение. Или на угрозу. Трудно было понять.
— Вы очень смелая девушка, мадемуазель Виньо, — сказал он наконец. — И, кажется, вы правда верите в то, что говорите. Но вы не член этой семьи. Вы не знаете всего.
— Я знаю достаточно, — ответила я. — И я знаю, что ваш сын — самый сильный человек из всех, кого я встречала. Он не нуждается в том, чтобы его спасали. Он нуждается в том, чтобы его не ломали. Так может вам уже перестать это делать с ним?
Повисла пауза. Длинная, как вечность. Филипп Легран смотрел на меня, потом на Амори. Потом он медленно, очень медленно кивнул.
— Что ж, — сказал он, — похоже, мой сын и правда нашёл кого-то, кто готов за него бороться. Это редкое качество. — Он поправил лацкан пиджака и развернулся. — Документы подписаны. Но я дам вам время. До конца года. Посмотрим, докажете ли вы, что стоите того.