Цербер | Cerberus 16+

Наверное, стоило бы сейчас и закончить свою историю. Вы бы додумали, что всё у нас хорошо, что Амори выпустился, поступил в университет, а потом и я туда же, и мы жили долго и счастливо. Но вот в чём загвоздка: до конца года оставался всего месяц. У нас было тридцать дней, чтобы доказать отцу Амори, что он обязан доучиться в нашем лицее — хотя бы потому, что это его последний учебный год и в домашнем обучении не было никакого здравого смысла.

Но месье Леграна, по правде, это мало волновало. Он был серьёзно намерен забрать своих детей из этого, как он выразился однажды в телефонном разговоре, «пожившего городишки». Я случайно услышала эту фразу, когда Амори включил громкую связь, и мы сидели у него на кухне втроём — я, он и Гаранс. Гаранс, услышав это, стиснула зубы и прошептала: «Я не уеду». И я поняла, что эта девочка будет бороться не меньше брата.

Первую неделю после бала мы пытались действовать официально. Амори позвонил отцу и предложил встретиться. Филипп согласился, но приехал не один, а с юристом — молодым, подтянутым мужчиной в таких же дорогих очках, как у него самого. Не подумайте, отец не настолько отчаялся, что на встречу с деться взял своего адвоката, нет. Они просто были проездом в какой-то командировке, и месье Ленранд любезно выделил нам время.

Они сидели в гостиной особняка, и Амори говорил спокойно, с цифрами и фактами. Он показывал свои оценки — высший балл почти по всем предметам. Он показывал расписание тренировок, письмо от тренера, который писал, что Амори — ключевой игрок команды и что его переход на домашнее обучение поставит под угрозу всё, чего команда добилась за сезон. Он даже привёл данные о том, сколько выпускников лицея Жана Мулена поступают в университеты — статистику ему помог найти Клеман, который провёл целый вечер в архивах. Гаранс тоже подготовилась: она показала свой дневник с улучшившимися оценками по математике, рассказала про репетиторство со мной и про то, что у неё появились друзья.

Филипп выслушал всё это с каменным лицом. Когда Амори закончил, он откинулся в кресле и сказал:

— Всё это впечатляет. Но ты упускаешь главное. Ты избил человека на вечеринке. Ещё один инцидент — и я не смогу тебя защитить. Никакие оценки и победы этого не отменят.

— Его спровоцировали, — тихо сказала я. — Он оскорбил память его матери.

— Я знаю, — ответил Филипп, и его голос был ледяным. — Именно поэтому я всё уладил. Но где гарантия, что это не повторится? Где гарантия, что следующий раз не закончится судом? Я не могу рисковать репутацией семьи.

— Репутацией семьи? — переспросил Амори, и я услышала в его голосе старые ноты горечи. — А моя жизнь — это не часть репутации?

Филипп промолчал. И в этом молчании было всё.

После этой встречи мы поняли: официальный путь не сработает. Нужно было что-то другое. И тогда за дело взялась Манон.

— Так, — сказала она на следующий день, раскладывая на моей кровати листы бумаги. — У нас есть тридцать дней. У нас есть проблема в виде упёртого адвоката. И у нас есть мы. Что мы делаем?

— Мы не можем подать в суд, — заметила Эстель, сидевшая на стуле с прямой спиной. — Он сам адвокат. Он выиграет.

— Значит, мы должны надавить на него по-другому, — сказала Манон. — Чего он боится?

— Огромного скандала, — тихо сказала я. — Он адвокат. Его репутация — это всё.

— Тогда устроим ему скандал, — улыбнулась Манон.

— Нет, — покачал головой Клеман. — Скандал — это рискованно. Он может озлобиться и сделать только хуже. Нужно показать ему, что его дети в этой школе не просто учатся. Что они — часть чего-то большего. Что этот «поживший городишко» — их дом. Что люди здесь их любят.

— И как мы это покажем? — спросила я.

Клеман поправил очки и улыбнулся.

— У меня есть идея.

Следующие три недели превратились в гонку. Клеман, который оказался не только книжным червём, но и блестящим организатором, предложил собрать петицию. Не просто список подписей, а полноценное письмо от лица всего лицея — учеников, учителей, родителей. Каждый, кто знал Амори, должен был написать хотя бы строчку о том, что он значит для школы.

Пьер взял на себя команду и спортивный клуб. Он обошёл всех игроков, тренера, даже соперников из других школ, с которыми они играли. Люка помогал ему — тихо, спокойно, как всегда. Через неделю у нас была пачка писем от баскетболистов со всего региона, которые писали, что играть против Амори — это честь.

Инес организовала родителей через свой комитет. Мадам Бланшар, библиотекарь, написала длинное, трогательное письмо о том, как Амори помогал ей расставлять книги после ярмарки и как он «никогда не отказывает, если его попросить». Мадам Леруа написала от лица педагогического совета — сухо, по-деловому, но с таким количеством официальных печатей, что даже месье Легран должен был впечатлиться.

Манон и Лео взяли на себя учеников. Они ходили по классам на переменах, объясняли ситуацию, просили подписать. К концу недели у них был список почти из трёхсот имён. Даже те, кто раньше боялся Амори, ставили подписи. Потому что после того, что случилось на балу, после того, как он при всех сказал отцу правду о матери, никто уже не считал его психом. Он стал героем.

Гаранс тоже не сидела сложа руки. Она обошла всех своих учителей, собрала их рекомендации, а потом попросила Маису помочь ей написать письмо отцу. Они просидели над ним целый вечер, и когда Гаранс показала мне результат, у меня защипало в глазах. «Дорогой папа, — писала она, — я знаю, ты хочешь, чтобы у меня было хорошее образование. Но образование — это не только учебники. Это люди. Это друзья, которые помогают, когда тебе трудно. Это учителя, которые верят в тебя. Этого нет дома. Но это есть здесь».

Амори ничего не писал. Он сказал: «Я уже всё сказал на балу. Этого должно быть достаточно». Но я знала, что он просто боится. Боится, что отец снова не услышит. Что всё будет зря. По ночам он почти не спал, и я видела это по его глазам. Мы часто сидели у него в комнате до поздней ночи, и я держала его за руку, а он молчал. Иногда он говорил: «Если он всё равно нас заберёт, я не знаю, что сделаю». И я отвечала: «Он не заберёт. Мы не дадим».

За три дня до Нового года всё было готово. Мы арендовали зал в мэрии — помог Жюль, друг Эстель, который учился на юридическом и имел какие-то связи. Пригласили всех: учеников, родителей, учителей, журналистов из местной газеты. Лео договорился с отцом, чтобы тот приехал — официальное приглашение на бумаге с гербом города выглядело достаточно внушительно, чтобы он не отказался.

И вот, в последний понедельник декабря, мы стояли в зале мэрии. На сцене лежали папки с письмами, петициями, рекомендациями. Зал был полон — я видела всех: Манон в строгом тёмно-зелёном комбинезоне, Эстель в сером платье, Клемана, который нервно поправлял очки и перебирал бумаги, Пьера и Люка, сидящих на первом ряду, всю баскетбольную команду, учителей, мадам Бланшар, мадам Леруа. Моя мама сидела рядом с Гаранс, и Гаранс сжимала её руку.

Филипп Легран вошёл, когда зал уже гудел. Он был один — без юриста, без помощников. Просто высокий человек в дорогом пальто, который остановился в дверях и оглядел всё это с выражением, которое я не могла разобрать.

Амори поднялся на сцену первым. Он не готовил речь — сказал, что не умеет, — но когда он взял микрофон, его голос прозвучал ровно и сильно.

— Отец, — сказал он. — Я не буду тебя убеждать. Всё, что нужно, — в этих папках. Тут подписи трёхсот человек, которые просят оставить нас здесь. Тут письма учителей, тренеров, родителей, игроков, школьников. Тут отзывы о Гаранс — а ей всего четырнадцать, но она уже помогла стольким людям, что ты даже не представляешь. И знаешь, что я понял за эти пару месяцев? Что семья — это не только кровь. Семья — это люди, которые за тебя борются, когда тебе трудно. И у меня здесь такая семья. У Гаранс такая семья. Мы не хотим уезжать. Но если ты нас заберёшь, мы всё равно останемся здесь. Может, не физически, но... ты понимаешь.

Он замолчал и отошёл от микрофона. В зале было тихо. Филипп Легран стоял неподвижно. Его лицо было каменным, но что-то в нём изменилось. Что-то в глазах — маленькая трещина в ледяной броне.

А потом слово взяла Гаранс. Она поднялась на сцену — маленькая, в своём лучшем платье, с косичками, которые ей снова заплела Манон, — и её голос дрожал, но она говорила.

— Папа, — сказала она. — Я не помню, когда ты был дома. Я помню только мамины руки и Амори, который всегда был рядом. Но я не злюсь. Я просто хочу, чтобы ты сейчас был здесь. По-настоящему. И услышал меня.

Она достала из кармана сложенный листок и начала читать.

— Я пишу тебе это письмо, потому что не умею говорить так, как Амори. Он умеет стоять перед всеми и не бояться. А я боюсь. Особенно когда ты смотришь на меня. Ты всегда смотришь так, будто оцениваешь — правильно ли я стою, правильно ли говорю, правильно ли учусь. Я никогда не знаю, достаточно ли хороша. Когда мама умерла, мне было девять. Я не понимала, что случилось. Мне сказали, что она заболела, и я поверила. Я долго ждала, что ты приедешь и всё объяснишь. Но ты не приезжал. Ты присылал подарки на дни рождения — через курьера. Один раз ты позвонил и сказал: «Я занят, у меня процесс». Я запомнила это слово. Процесс. Это то, что было важнее меня. Амори говорит, что нельзя держать обиду. Что ты не виноват в том, что случилось с мамой. Может, он прав. Но знаешь, что я думаю? Я думаю, что ты просто не знаешь, как с нами быть. Как быть с девочкой, которая плохо решает уравнения и боится темноты. Как быть с сыном, который стал взрослым слишком рано и теперь не умеет просить о помощи. Ты привык выигрывать в суде. Но мы — не суд. Мы — твои дети. Я знаю, ты хочешь, чтобы у меня было хорошее образование. Но образование — это не только учебники. Это люди. Это Сюзель, которая сидит со мной над алгеброй и никогда не кричит, даже когда я путаю дроби в пятый раз. Это Манон, которая научила меня, что быть громкой — не стыдно. Это Клеман, который приносит мне книги и говорит: «Ты поймёшь, когда будешь готова». Это Лео, который всегда молчит, но всегда рядом. И это Амори. Ты говоришь, что он опасен. Что он не контролирует себя. Но ты не видел его таким, каким вижу я. Он готовил мне завтрак каждое утро, когда мама умерла. Он шёл в школу с разбитыми руками и говорил: «Это просто тренировка». Он плакал только по ночам, когда думал, что я сплю. Он ни разу не ударил того, кто не заслужил. Он бил только тех, кто говорил гадости про маму. Про нашу маму, папа. Твою жену. Он защищал её память, пока ты защищал репутацию. Если ты заберёшь нас отсюда, ты заберёшь не просто учеников. Ты заберёшь меня у моих друзей. Ты заберёшь Амори у его команды. Ты заберёшь нас у людей, которые стали нам семьёй. Я не хочу опять начинать всё сначала. Я не хочу опять быть новенькой, над которой смеются. Я хочу остаться здесь. Я не знаю, поймешь ли ты всё это. Может, ты просто подумаешь, что мы устроили какой-то цирк. Но если ты всё-таки слышишь меня — пожалуйста. Пожалуйста, дай нам закончить этот год. Дай Амори выпуститься. Дай мне ещё немного побыть с теми, кто меня любит. Я не злюсь на тебя. Правда, не злюсь. Мне просто обидно. Мне обидно, что ты никогда не видел, как я заплетаю косички. Что ты не знаешь, что мой любимый цвет — зелёный. Что ты никогда не пробовал мой попкорн. Я всё ещё жду, что однажды ты приедешь не потому, что надо решить вопросы, а просто так. Просто чтобы увидеть нас. Я всё ещё жду, папа. Но пока я жду, у меня есть Амори. Теперь у меня есть еще и Сюзель. У меня есть друзья. Они — моя семья. И я хочу остаться с ними.

Когда она закончила, в зале многие плакали. Моя мама вытирала глаза. Манон шмыгала носом, пытаясь сохранить невозмутимый вид.

Филипп Легран стоял в проходе и молчал. Он смотрел на Гаранс — на свою дочь, которую он почти не знал, — и на его лице впервые за всё время что-то дрогнуло.

— Я... — начал он, но осёкся.

В зале никто не дышал.

— Я не ожидал, — сказал он наконец, и его голос был глуше, чем обычно. — Я не думал, что вы... что всё это...

Он замолчал, подошёл к сцене и взял одну из папок. Открыл. Пролистал несколько страниц — письма, подписи, отзывы. Закрыл.

— Хорошо, — сказал он. — Я отзову документы. Вы останетесь здесь. До конца учебного года. А потом — посмотрим.

Зал взорвался. Люди вскочили на ноги, аплодировали, обнимались. Пьер орал «ура» так громко, что у него сорвал голос. Манон прыгала и хлопала в ладоши, Лео, стоя рядом с ней, улыбался своей тихой улыбкой. Гаранс бросилась к брату, и Амори поймал её, прижимая к себе. А я стояла в стороне и чувствовала, как слёзы текут по моим щекам.

Вечером мы собрались у Амори дома. Пришли все — Манон, Лео, Эстель, Клеман, Пьер, Люка. Мы сидели в гостиной, ели пиццу, смеялись, и Гаранс, сидя на полу, пересказывала каждому, кто не видел, как «папа чуть не заплакал». Амори сидел рядом со мной на диване, и его рука лежала на моей.

— Ты это сделала, — сказал он тихо.

— Не я. Мы все.

— Ты начала. Без тебя ничего бы не было.

Я повернулась к нему и посмотрела в его глаза — серые, глубокие, больше не холодные.

— Знаешь, — сказала я, — месяц назад ты угрожал меня уничтожить.

Он хмыкнул.

— Я был дураком.

— Ты был Цербером, — поправила я. — А я тебя приручила.

— Да, — он наклонился и поцеловал меня, не стесняясь никого. — Приручила. И теперь я твой навсегда.

Вот так всё и закончилось. Вернее — началось. Потому что наша история только начиналась. Впереди были выпускные экзамены, университет, новые города и новые испытания. Но сейчас, в этот момент, в окружении друзей, в тепле его дома, я знала одно: мы прошли через всё — от ненависти до любви, от страха до победы — и теперь ничто не могло нас разлучить. Ни его отец, ни чужие слова, ни прошлое, которое он наконец отпустил.

Гаранс подбежала к нам и плюхнулась между мной и Амори, заставив его подвинуться.

— О чём шепчетесь? — потребовала она.

— О том, какая ты назойливая, — сказал Амори.

— Неправда! Сюзель, он врёт?

— Врёт, — подтвердила я. — Мы говорили о том, что ты у нас самая лучшая.

Гаранс просияла и прижалась к моему плечу.

— Я знаю, — сказала она. — Но всё равно приятно.

И мы рассмеялись — все вместе, одной большой, шумной, несовершенной, но настоящей семьёй.