Амори
В раздевалке пахло потом, резиной и дешёвым дезодорантом Сэма, который он щедро распылял на себя перед каждым матчем, будто это могло заменить душ. Я сидел на скамейке, зашнуровывая кроссовки, и слушал, как тренер в соседней комнате что-то втолковывает Люку про расстановку. До игры оставалось чуть больше часа.
Батист стоял у своего шкафчика, перебирая форму. Его светлые кудри, ещё влажные после душа, прилипли ко лбу, и он то и дело откидывал их назад нервным жестом, который я успел выучить за последние недели. Я смотрел на него и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад мы были соперниками на окружных соревнованиях — его государственный лицей против нашего частного. Я помнил его на тех играх: громкий, уверенный, всегда в центре внимания. На вечеринках после матчей он был таким же. Особенно на вечеринках.
Я помнил одну — прошлой весной, после финала, когда обе команды свалились в дом к кому-то из общих знакомых. Батист тогда выиграл, его команда прошла дальше, и он праздновал соответственно. Я стоял у стены с бутылкой содовой и смотрел, как он зажимает в углу какую-то блондинку, а через час — уже другую, брюнетку, на кухне. Тогда мне было всё равно. Я не знал Сюзель. Я не знал, что у него есть девушка, которая ждёт его дома и верит, что он «занят на тренировках».
Теперь я знал. И теперь мне было не всё равно.
— Легран, — окликнул он, не оборачиваясь. — Можно тебя на минутку?
Я выпрямился. За последние дни наши стычки в столовой немного улеглись. После того случая, когда я облил Сюзель чаем, а он прибежал поиграть в героя, мы обменялись ещё парой резких фраз в коридоре. Потом была тренировка, на которой тренер заставил нас играть в паре, и то ли общая усталость, то ли негласное перемирие сделали своё дело — мы перестали рычать друг на друга. Я бы не назвал это дружбой. Но что-то вроде взаимного признания — да, пожалуй, было.
— Валяй, — ответил я, поднимаясь.
Он закрыл шкафчик и повернулся ко мне. Его голубые глаза смотрели прямо, и в них не было привычной враждебности. Скорее — что-то похожее на неловкость.
— Я хотел сказать... — он запнулся и провёл ладонью по затылку. — В общем, я был неправ. Тогда, в столовой. Когда наехал на тебя. Ты, конечно, придурок, но моя реакция тоже была... излишней.
Я прислонился плечом к шкафчику. Интересно. Батист Дюран извиняется. Это что-то новенькое.
— Излишней, — повторил я.
— Слушай, я знаю, что я не идеальный парень. — Он поморщился, будто слова давались ему с трудом. — У меня тренировки, команда, капитанство. Я не всегда могу быть рядом с ней.
— Это не оправдание.
— Я знаю. — Он посмотрел мне в глаза. — Но я стараюсь. И я хочу, чтобы у нас с тобой не было войны. Мы в одной команде. Мы должны играть вместе.
Я молчал. Он протянул руку. Я пожал её. Коротко, крепко, без лишних слов.
— Ладно, — сказал я. — Войны нет. Но это не значит, что я перестану говорить правду.
— Я бы не ожидал другого, — он усмехнулся. — Ты вообще когда-нибудь фильтруешь, что несёшь?
— Нет.
— Я так и думал.
Он хлопнул меня по плечу и пошёл к двери, где его уже ждал Люка. Я проводил его взглядом и снова сел на скамейку. Тишина вернулась не сразу, но когда схлынул шум голосов и хлопанье дверцами шкафчиков, я вдруг остался один на один с тишиной — и с Лео.
Лео стоял у двери, скрестив руки на груди, и наблюдал за мной с выражением, которое я слишком хорошо знал. Выражением человека, который видит насквозь.
— Ты ему руку пожал, — заметил он, когда мы остались вдвоём. — Прогресс.
— Не начинай.
— Я и не начинаю. Просто интересно: ты правда считаешь, что он изменился?
Я затянул шнурки и выпрямился. Лео стоял, прислонившись к дверному косяку, и вертел в пальцах свои дурацкие часы — привычка, которая у него появилась лет в четырнадцать и с тех пор никуда не делась. Его светлые глаза смотрели на меня с тем самым ленивым любопытством, которое я научился читать много лет назад. Сейчас в нём была тревога. Едва заметная, но я видел.
— Нет, — ответил я, беря из шкафчика форму. — Не считаю.
— Тогда зачем ты это делаешь?
— Что именно?
— Футболка, Амо. — Он отлепился от косяка и шагнул ко мне. — Ты правда думаешь, что это хорошая идея? Заставить её надеть твою фамилию? При всех? Перед Батистом? Ты понимаешь, что это спровоцирует ещё большую войну?
Я натянул майку через голову и посмотрел на него.
— Ты сам сказал: я пожал ему руку.
— И что?
— И то, что если у нас с ним действительно хорошие отношения, то это ничего не поменяет. — Я пожал плечами. — А если нет — значит, я был прав.
Лео покачал головой.
— Это опасная игра. Ты проверяешь его на прочность. И заодно — её.
— Её я не проверяю, — отрезал я. — а защищаю.
— Защищаешь? — он поднял бровь. — Тем, что ставишь в унизительное положение перед всей школой? Хороша защита.
— Ты не понимаешь.
— Так объясни.
Я сел на скамейку и опустил голову. В раздевалке было тихо — только где-то в душевой капала вода. Я чувствовал, как внутри поднимается знакомое напряжение, то самое, которое всегда появлялось, когда разговор касался Сюзель.
— Ты знаешь, где мы с Батистом пересекались до того, как нас перевели в этот лицей?
— На соревнованиях, — ответил Лео. — Ты говорил.
— Да. Мы играли друг против друга трижды за последние два года. И после каждой игры были вечеринки. Ну, ты знаешь — общие тусовки, куда сваливались обе команды. — Я сжал кулаки на коленях. — Я видел его там. Батиста. Он всегда был в центре внимания. Всегда с кем-то. Сначала одна девушка, потом другая. Он трахался с ними на этих вечеринках, Лео. Менял их, как перчатки. И никто ничего не замечал — или делал вид, что не замечает.
Лео молчал. Его лицо осталось непроницаемым, но он перестал крутить часы, и это говорило больше любых слов.
— Сюзель не знает, — продолжил я. — Она думает, что он — хороший парень. Что он верен ей. Что их отношения идеальны. А я видел его в те моменты, когда он был собой — не капитаном, не «звездой лицея», а просто Батистом. И я знаю, что однажды он сделает ей больно. Может, уже сделал.
— И поэтому ты хочешь заставить её надеть твою фамилию? — Лео сел рядом, и его голос стал тише. — Чтобы она первая сделала ему больно?
— Да.
Я замолчал. Лео сидел рядом, глядя куда-то в стену, и на его лице застыло выражение, которое я слишком хорошо знал. Он обдумывал. Взвешивал. Искал аргументы.
— Она напоминает тебе Гаранс, — сказал он наконец. Это был не вопрос. Утверждение.
Я не ответил. Но он знал. Всегда знал.
— Такая же доверчивая, такая же искренняя. Она верит людям. Она не видит, когда её используют. Она готова помогать каждому, кто попросит, и не ждёт ничего взамен. И ты хочешь защитить её так же, как защищаешь Гаранс. Только теперь — от её собственного парня.
— Гаранс тогда никто не защитил, — сказал я глухо. — Кроме меня. И то — я опоздал. Они уже успели сделать ей больно, пока я был на тренировке. Я поклялся, что это не повторится. Ни с ней. Ни с кем-то ещё, кто этого не заслуживает. Сюзель не заслуживает того, чтобы её предавали. Она не заслуживает быть просто ещё одной девушкой в списке Батиста. Она... она больше этого.
— Сюзель — не Гаранс.
— Знаю. — Я закрыл глаза и откинулся спиной к шкафчику. — Гаранс я могу просто спрятать. Запереть дома. Никуда не пускать. Она моя сестра, и я несу за неё ответственность. А Сюзель... Сюзель мне никто. Я не имею на неё права. Я не могу просто подойти и сказать: «Уходи от него». Поэтому я делаю то, что умею. То, что могу. Я показываю ей — а заодно и ему.
— И что ты показываешь?
— Что она не вещь, которую можно просто носить при себе и хвастаться перед друзьями. — Я открыл глаза и посмотрел на свои руки. — Знаешь, когда я смотрю на неё, у меня внутри что-то меняется. Я не могу объяснить. Это не влюблённость — или, может, влюблённость, я не знаю, я никогда этого не чувствовал. Но я смотрю на неё и думаю: она заслуживает большего. Большего, чем Батист. Большего, чем я. Но, по крайней мере, я могу дать ей правду.
— А она готова к этой правде?
Я снова промолчал. Лео вздохнул и похлопал меня по плечу.
— Ты готов к тому, что она тебя пошлёт? Что она откажется? Что она вообще не поймёт, зачем ты это делаешь, и возненавидит тебя ещё больше?
— Я готов, — сказал я. — Я уже ничего не жду. Я просто делаю то, что считаю нужным. Остальное — её выбор.
Лео кивнул. Он не стал спорить. Он всегда знал, когда я непробиваем, а когда — уязвим. Сейчас я был и тем и другим одновременно.
— Знаешь, что самое идиотское? — спросил я, глядя в пол. — Она даже не подозревает. Она думает, что я просто ненавижу её. Что я угрожаю ей из-за Гаранс. А я угрожаю, потому что... — Я осёкся. Слова застряли в горле, как всегда.
— Потому что она тебе нравится, — закончил Лео. — И ты не знаешь, что с этим делать.
— Это так заметно?
— До ужаса.
Я хмыкнул. Поднялся со скамейки, надел игровую майку и посмотрел на своё отражение в дверце шкафчика. Серые глаза смотрели на меня с тем же выражением, что и всегда, но что-то в них изменилось. Может, это было предвкушение. Может — страх.
— Если Батист действительно изменился, — сказал я тихо, — если он правда её любит, то ничего страшного не случится. Она наденет футболку, он поймёт, что это просто жест, и они останутся вместе. А если нет...
— То ты будешь готов, — закончил Лео.
Я кивнул. Он встал и положил руку мне на плечо.
— Будь осторожен. И с ним, и с ней.
— Я всегда осторожен.
— Нет, — он покачал головой. — Ты всегда идёшь напролом. В этом ты ужасен.
Он ушёл, оставив меня одного в пустой раздевалке. Я стоял, глядя на закрытую дверь, и думал о том, что через час начнётся игра. Через час она будет сидеть на трибуне. Через час я сделаю то, что задумал.
Я думал о том, как всё сложно. Я думал о том, что Сюзель первая, кто заставил меня чувствовать что-то, кроме злости и усталости. Я думал о том, что Батист, возможно, даже не подозревает, насколько он не заслуживает её. Я не строил иллюзий. Я знал, что сегодняшний день может разрушить всё — и те хрупкие мосты, что начали появляться между мной и командой, и то подобие перемирия с Батистом, которое мы только что заключили. И шанс быть с ней — если такой шанс вообще существовал.
Но я также знал, что если не сделаю этого сейчас, то не сделаю никогда. И она так и будет думать, что я просто придурок. Или хуже — что я ненавижу её.
Я вышел в коридор, где уже собиралась команда. Пьер, как всегда, что-то громко рассказывал, размахивая руками. Люка проверял шнурки. Батист стоял у выхода на площадку, собранный и напряжённый, как стрела перед выстрелом. Когда я поравнялся с ним, он бросил на меня короткий взгляд.
— Готов? — спросил он.
— Всегда.
— Тогда погнали.
Мы выбежали на площадку под гул трибун. Зал был полон — я видел знакомые лица, слышал, как скандируют наши имена. Вспышки света, запах лака для паркета, глухой стук мячей о пол — всё это было привычным, почти родным. Здесь я чувствовал себя на своём месте. Здесь всё было просто: мяч, кольцо, победа.
Я взял мяч у Пьера и начал разминаться. Мышцы разогревались, тело входило в привычный ритм — бросок, передача, прыжок, — но мысли были далеко. Я скользил взглядом по трибунам, стараясь делать это незаметно. Где она? Пришла? Должна прийти. Сама сказала.
И вот — заметил. Второй ряд, слева. Сюзель сидела рядом с Манон, и на ней был тот самый свитер, который я запомнил ещё с прошлой игры. Он скрывал всё — и плечи, и грудь, и, главное, футболку с моей фамилией. Я стоял на площадке с мячом в руках и чувствовал, как уголки губ ползут вверх.
Умная. Хитрая. Она надела футболку — я видел краешек серой ткани у ворота, — но спрятала её под свитером. Формально условие выполнено. Футболка надета. Но никто не видит, и она это знает. Она специально оставила себе путь к отступлению, и в этом было столько дерзости, столько вызова, что у меня перехватило дыхание. Она меня переиграла. Или думала, что переиграла.
Моё сердце забилось быстрее, и я поймал себя на том, что улыбаюсь, как дурак.
— Легран! — окликнул Батист. — Ты чего застыл? Разминайся!
Я тряхнул головой и бросил мяч в кольцо. Мимо. Ещё раз. Мимо. Третий бросок — мяч ушёл куда-то вбок, прямо в руки сопернику. Трибуны загудели, кто-то присвистнул. Я видел, как Батист нахмурился, но ничего не сказал. Пока.
Началась игра. Я бегал по площадке, но мои движения были медленными, ленивыми, как у сомнамбулы. Мяч не слушался. Я не попадал в кольцо с трёхочковой, не отдавал пасы вовремя, и пару раз позволил сопернику обойти себя, даже не пытаясь блокировать. К середине первого тайма счёт был удручающим.
Мысли мои были заняты только ей. Я думал: что она сейчас чувствует? Видит ли она связь между моей игрой и тем, что скрыто под её свитером? Понимает ли она, что я делаю это ради неё — или думает, что я просто неудачник, который не может попасть в кольцо?
— Какого чёрта, Легран?! — Батист подлетел ко мне во время тайм-аута. Его лицо пылало. — Ты вообще играешь сегодня? Ты спишь на ходу!
— Я в порядке, — ответил я ровно.
— Ты не в порядке! Ты мажешь с трёхочковой, ты не блокируешь, ты двигаешься как черепаха! Команда из-за тебя проигрывает!
— Значит, команде стоит играть лучше.
Он чуть не задохнулся от ярости. Пьер схватил его за плечо, что-то зашептал. Люка смотрел на меня с удивлением. Тренер что-то кричал со скамейки, но я не слушал. Я смотрел на трибуны. На неё.
Сюзель сидела, сжав руки на коленях, и хмурилась. Она не понимала, что происходит. Я видел это по её лицу — растерянность, смешанная с тревогой. Может быть, где-то глубоко она начинала догадываться. Может быть, нет.
После третьего промаха я остановился посреди площадки и развернулся к трибунам. Мяч укатился к боковой линии, кто-то из соперников подобрал его, но мне было плевать. Я смотрел прямо на неё и поднял руку. Указательный палец вытянулся в её сторону — чёткий, недвусмысленный жест, от которого по залу пробежал шёпот.
«Ты», — говорил я ей без слов. Потом я перевёл палец на кольцо. «Игра». «Ты — и игра». «Если ты не сделаешь то, о чём мы договаривались, я не попаду».
Трибуны замерли. Я видел, как она вздрогнула и побледнела. Видел, как Манон что-то зашептала ей на ухо. Видел, как она сжала челюсти — точно так же, как я сам часто делал. Она поняла. Я знал, что она поняла.
— Легран, ты с ума сошёл?! — крикнул кто-то из команды. — Играй!
Я не двигался. Мой палец всё ещё указывал на кольцо. Плевать мне было и на игру, и на команду, и на Батиста с его капитанскими амбициями. В этот момент существовала только она. И я ждал.
Прошла секунда. Две. Она не двигалась. Тогда я снова взял мяч и бросил — и снова мимо, ещё хуже, чем в прошлый раз. Воздушный шар. Пустышка. Трибуны заулюлюкали. Батист что-то кричал, но я не слышал слов. Я смотрел на неё и думал: «Ну давай, Сюзель. Сделай шаг. Я знаю, ты можешь. Я знаю, что ты не струсишь. Ты ни разу не струсила за всё это время — не струсь и сейчас».
И она встала.
Она поднялась медленно, будто во сне, и взялась за край свитера. Манон пыталась её удержать, но она уже стягивала его через голову. Ткань задралась, мелькнули её волосы, взметнувшиеся от статического электричества, и вот она уже стояла в одной футболке — тёмно-серой, с белой надписью «LEGRAND» на спине. Зал ахнул. Кто-то засмеялся, кто-то зашептался, но она стояла, прямая как струна, и смотрела прямо на меня.
У меня внутри всё перевернулось. Она сделала это. Она правда сделала это — сняла свитер, показала футболку при всех. При своей подруге, при команде, при Батисте, при всём лицее. Я медленно опустил палец. Гордость — вот что я чувствовал.
Но этого было мало.
Футболка висела надписью назад. Я покачал головой. Нет. Не так. Я хотел, чтобы все видели. Чтобы он видел. Чтобы она сама видела эту фамилию у себя на груди, когда опускала глаза. Я провёл ладонью по своей груди — медленно, слева направо, показывая, где должна быть надпись. «Переверни. Спереди. Над сердцем». Она нахмурилась, потом её глаза расширились. Она поняла.
То, что она сделала дальше, я запомню на всю жизнь. Она не стала снимать футболку. Не стала спорить. Она просто вытащила руки из рукавов, прокрутила ткань на себе, ловко, как фокусник, и снова просунула руки обратно. Теперь надпись была спереди. «LEGRAND» прямо над сердцем. При всех. Перед всей школой. Перед Батистом.
Я стоял и смотрел на неё, и не мог сдержать улыбки. Не той холодной усмешки, которой я привык отгораживаться от мира, а настоящей — широкой, открытой, почти мальчишеской. Она это сделала. Она поняла меня без слов.
Я развернулся к площадке. Внутри меня всё горело. Не злость — энергия. Чистая, незамутнённая, сфокусированная. Она сделала свой выбор. Теперь я делал свой.
И вот теперь началась настоящая игра.
Первый мяч — перехват на половине соперника, бросок из-под кольца, чисто. Второй — трёхочковый с дальней дистанции, мяч вошёл в кольцо беззвучно. Третий — быстрая контратака, пас от Пьера, я завис в воздухе и бросил с отклонением. Три мяча за полторы минуты. Счёт сравнялся.
Трибуны неистовствовали. Люди топали, свистели, кричали. Я больше не смотрел на неё — мне это было не нужно. Она уже сделала свой выбор. Теперь я играл — для неё.
Батист стоял у боковой линии, и его лицо было белым как полотно. Он смотрел не на меня — он смотрел на трибуны, туда, где она стояла в перевёрнутой футболке, хлопая и улыбаясь. И в его голубых глазах я видел то, что и ожидал увидеть: ярость, смешанную с унижением. Он проиграл. Не игру. Её. Он видел, как она улыбалась — и эта улыбка была адресована не ему. Он видел, как она переворачивала футболку — и знал, что она сделала это ради меня.
После финального свистка, когда команда бросилась обниматься, я позволил себе один короткий взгляд на трибуны. Сюзель всё ещё стояла там, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, и смотрела на меня. Её глаза сияли. Она улыбалась — не театрально, а по-настоящему, и эта улыбка была адресована мне.
Я не пошёл к ней. Не сейчас. Вокруг было слишком много людей, слишком много шума. Я боялся, что если подойду сейчас, то скажу или сделаю что-то, о чём потом пожалею. Например, признаюсь ей во всём. Или поцелую её. Или убью Батиста — что было бы, пожалуй, самым реалистичным вариантом.
Я шёл в раздевалку, и в моей груди разгоралось странное, почти забытое чувство. Удовлетворение? Гордость? Нет. Что-то глубже. Что-то, чему я ещё не мог подобрать имя. Но я знал, что сегодня я победил не на площадке. Сегодня я победил там, на трибунах.