9. LEGRAN
Седьмое ноября началось с холода. Настоящего, пробирающего до костей, — такого, какой бывает, только когда осень окончательно сдаёт позиции и впускает в город первые предвестники зимы. Градусник за окном показывал четыре градуса выше нуля, и ветер с Атлантики гнал по улицам колючую морось пополам с сухими листьями. Деревья вдоль школьной аллеи стояли уже почти голые — только на верхушках ещё трепыхались редкие жёлтые лоскуты, как забытые флаги. Люди на улицах подняли воротники и достали шарфы, а ученики в лицее сменили лёгкие куртки на плотные пальто и пуховики. В воздухе пахло гарью — где-то жгли опавшие листья, и сизый дым стелился над тротуарами, смешиваясь с туманом.
Я сидела у себя в комнате за час до игры. Манон пришла полчаса назад и теперь лежала поперёк моей кровати, закинув ноги в полосатых гетрах на спинку, и методично перечисляла все причины, по которым я должна была отказаться. Её гетры — розовые с чёрным — мелькали перед глазами, как два семафора, а голос гудел, как шмель в банке.
— Ты могла просто сказать «нет», — говорила она, загибая пальцы. — Первое. Ты никому ничего не была должна, кроме себя. Второе. Он бы ничего тебе не сделал, потому что если бы попробовал, я бы ему врезала. Вот этими самыми руками. — Она продемонстрировала кулаки с облупившимся чёрным лаком. — Третье. Ты могла соврать ему в переписке — написать «извини, я передумала» и всё. Четвертое. Ты могла просто послать его, заблокировать и не страдать целую неделю. Но нет, ты у нас честная до идиотизма.
— Ты повторяешься, — заметила я, не оборачиваясь. Я стояла перед зеркалом и держала в руках футболку.
— Потому что это заслуживает повторения! — она стукнула пяткой по спинке кровати так, что та жалобно скрипнула. — Сю, ты серьёзно сейчас наденешь эту футболку и пойдёшь на глазах у всей школы? Перед Батистом? Перед командой? Перед тренером? Перед родителями? Там полгорода будет!
— Я знаю.
— И ты всё равно идёшь.
— Иду.
Манон застонала и перевернулась на живот, уткнувшись лицом в мою подушку. Её приглушённый голос донёсся сквозь наволочку:
— Ты безнадёжна. Абсолютно. Клинически. Я должна была дружить с кем-то нормальным.
— Но ты выбрала меня.
— Это было моей самой большой ошибкой, — она подняла голову и швырнула в меня маленькой диванной подушкой.
Я поймала её одной рукой и положила на стул. В комнате было тепло и тихо, только ветер посвистывал в щелях старого окна. На столе горела лампа, отбрасывая жёлтый круг на учебники и тетради. Я перевела взгляд на футболку, которую держала в руках. Та самая, тёмно-серая, с белой надписью «LEGRAND» на спине. Буквы слегка потрескались по краям — видно, что футболку носили часто, стирали много раз, и она хранила в себе чью-то историю. Может, он сам в ней ходил. Может, давал кому-то до меня. Может, она просто лежала в шкафу и ждала своего часа.
Ткань была мягкой, почти бархатистой на ощупь, но колючей от чужого значения, которое в неё вложили. Я поднесла её к лицу и вдохнула. После стирки запах почти исчез, но где-то глубоко в волокнах всё ещё прятался едва уловимый шлейф — мята, хвоя, что-то холодное и мужское. Или мне просто казалось. Или я сама придумала этот запах, потому что он стал ассоциироваться с его присутствием.
— Ты её нюхаешь? — раздался с кровати потрясённый голос Манон. — Ты сейчас серьёзно нюхаешь его футболку?
— Проверяю, не воняет ли, — соврала я и быстро отложила ткань.
— Ага, так я и поверила. У тебя сейчас такое лицо было, как у человека, который нюхает цветок где-то на Гаити.
— Манон.
— Молчу. Но осуждаю.
Я вздохнула и через голову стянула домашнюю кофту. Оставшись в одном топе, я на мгновение замерла — в комнате было прохладно, несмотря на включённый обогреватель, и кожа тут же покрылась мурашками. Я натянула футболку Амори. Ткань скользнула по плечам и опустилась до середины бедра. Рукава свисали ниже локтей.
Я повернулась к зеркалу.
Из отражения на меня смотрела девушка, которую я не до конца узнавала. Высокий хвост, бледное лицо, круги под глазами от недосыпа — всю эту неделю я плохо спала. Каждую ночь прокручивала в голове субботний сценарий: трибуны, команда, Батист на площадке, Амори под кольцом. Его фамилия у меня на спине. Его молчаливое торжество. Лео, качающий головой где-то в стороне. Я столько раз представляла этот момент, что он почти стал реальностью — и от этого было ещё страшнее.
— Сю, — голос Манон стал тише. Она села на кровати и посмотрела на меня уже без насмешки. Подводка на её правом глазу немного размазалась, отчего взгляд казался чуть печальным. — Ты правда можешь не идти. Ещё не поздно. Мы можем просто остаться здесь. Я напишу Пьеру, что ты заболела. Или что у тебя срочные семейные дела. Или что ты уехала в Марсель. Куда угодно. Никто ничего не узнает. А этот твой... он поймёт, что ты передумала, и ничего не сделает.
— Он поймёт, что я струсила.
— И что? Пусть думает что хочет! Это лучше, чем публичный позор!
Я встретилась с ней взглядом в зеркале. Она сидела, сгорбившись, на моей кровати, и её короткие волосы торчали в разные стороны, как иголки у ежа. Гетры сползли и собрались гармошкой у щиколоток. Она правда переживала. Она правда хотела меня защитить — свою упрямую, безнадёжную подругу, которая влезла в историю по собственной глупости.
И тогда я улыбнулась. Медленно, уголками губ, — и в зеркале моя улыбка показалась мне почти хитрой. Почти торжествующей. Почти как у Амори в тот момент, когда он пожимал руку Батиста.
— Что? — Манон нахмурилась и спустила ноги на пол. — Почему ты улыбаешься? У тебя такой вид, будто ты что-то придумала.
— Я кое-что вспомнила.
— Что?
Я отвернулась от зеркала, подошла к стулу, на котором висел мой любимый розовый свитер и натянула его через голову. Мягкая шерсть скользнула по коже, приятно покалывая, и скрыла и футболку, и надпись, и чужую фамилию. Свитер был достаточно длинным, чтобы заправить его в джинсы, достаточно плотным, чтобы никакой ветер не пробрался, и достаточно закрытым, чтобы никто — никто — не догадался, что под ним.
Я повернулась к Манон и развела руки в стороны, как фокусник, только что провернувший удачный трюк.
— Никто ведь не говорил, что футболка должна быть видна.
Манон замерла. Открыла рот. Закрыла. Её глаза — карие, живые, с вечной искоркой — медленно расширились. Потом она моргнула. Потом её лицо медленно осветилось пониманием, как будто внутри включили лампочку. И она расхохоталась — громко, заливисто, на всю комнату, запрокинув голову так, что чуть не свалилась с кровати.
— Сюзель Виньо, — выдохнула она сквозь смех, вытирая выступившую слезу, — ты гений.
— Я просто умею читать условия, — ответила я и улыбнулась уже по-настоящему. Впервые за неделю мне было легко. — Он сказал надеть футболку. Он не сказал, что я должна её демонстрировать. Не сказал, что я не могу надеть что-то сверху. Не сказал, что я обязана показывать надпись. Он сказал — «надень». Я надела.
— Он будет в ярости! — Манон даже подпрыгнула на кровати, хлопая в ладоши. — Ой, я хочу это видеть! Он будет стоять на площадке, смотреть на трибуны, искать надпись, а там...
— А там свитер, — закончила я и провела ладонями по горчичной шерсти. — Тёплый, мягкий, розовый. Очень подходит к ноябрьской погоде.
— Ты понимаешь, что ты сделала?! — Манон спрыгнула с кровати, схватила меня за плечи и закружила по комнате. — Ты его переиграла! На его же поле!
— Я никого не переиграла, — я высвободилась и поправила свитер, который немного съехал набок. — Я просто выполнила условие. Буквально. Он хотел меня унизить — а я не дала ему этого сделать.
— Буквально — это лучшее, что ты могла сделать. Это даже лучше, чем отказаться. Лучше!
Манон всё ещё смеялась, но в её смехе теперь звенело не только веселье, но и гордость. Она смотрела на меня с таким выражением, с каким смотрит старшая сестра на младшую, которая впервые дала сдачи обидчику.
— Ладно, — сказала она, вытирая руки о свой комбинезон, — тогда одевайся теплее. На улице дубак. И не забудь шарф. И перчатки. И, может, шапку.
— Ты не моя мама.
— Я лучше. Я твоя подруга. И если ты заболеешь, я тебя убью.
Я накинула сверху куртку — плотную, с капюшоном, в которой обычно ходила в самые холодные дни. Замоталась в шарф, натянула перчатки. Подошла к окну. Ветки деревьев гнулись под порывами ветра, и по стеклу бежали струйки дождя. Где-то там, в спорткомплексе, уже зажигали свет и расставляли стулья на трибунах. Через час начнётся игра. Самая важная игра осени, как сказал тренер на вчерашней установке. Команда Лицея Жана Мулена против команды из соседнего города — матч, который решит, пройдём ли мы в городские отборочные.
И где-то там будет Амори, который ждёт моего публичного унижения.
И Батист, который ничего не знает.
Я прижалась лбом к холодному стеклу и на секунду закрыла глаза. Под свитером футболка всё ещё пахла мятой и хвоей — или, может, мне просто казалось. Но я знала, что она там. Я чувствовала её каждой клеткой кожи, как будто ткань прилипла к телу и стала второй кожей. И от этого чувства — странного, тревожного, почти интимного — по спине бежали мурашки.
Телефон завибрировал в кармане джинсов. Я достала его и увидела сообщение от Пьера:
«Мы внизу. Выезжаем. Ждём вас, дамы, две минуты. Опаздывать нельзя — я обещал тренеру привезти хоть кого-то из команды».
— Это Пьер, — сказала я. — Он уже внизу. Поехали.
— Отлично, — Манон поправила съехавший венок из искусственных листьев, который она упорно носила уже вторую неделю, и подхватила меня под руку. — Держись меня. Если что — я рядом.
— Я знаю.
Мы спустились по лестнице и вышли на улицу. Холодный ветер ударил в лицо, как пощёчина, и я тут же пожалела, что не надела шапку. Манон втянула голову в плечи и выругалась сквозь зубы.
У подъезда, мигая аварийкой, стоял старенький «ситроен» Пьера — машина, которая видала лучшие дни где-то в прошлом десятилетии, но всё ещё бодро чихала выхлопной трубой. Пьер сидел за рулём в своей бессменной растянутой толстовке с эмблемой команды и что-то напевал под нос, отбивая ритм по рулю. Его светлые волосы были взлохмачены ещё сильнее обычного, а на щеке красовалось пятно от кетчупа — видимо, он перекусывал прямо перед выездом.
— Дамы! — заорал он, опуская стекло, и холодный воздух тут же ворвался в салон. — Вы опаздываете! Я тут замерзаю!
— Ты опоздал на десять минут! — крикнула Манон, открывая заднюю дверцу. — Мы тебя ждали!
— Я заезжал за ещё одним человеком! — он махнул рукой на пассажирское сиденье. — Знакомьтесь, это Клеман.
Я заглянула в салон и удивлённо моргнула. На переднем пассажирском сиденье, вжавшись в спинку и нервно теребя рукав своей тёмно-синей куртки, сидел Клеман Дюваль. Его очки в тонкой металлической оправе запотели от перепада температуры, и он, щурясь, пытался их протереть краем шарфа. Ранняя седина на висках, как всегда, странно контрастировала с молодым лицом.
— Клеман? — я наклонилась к двери. — Не ожидала тебя увидеть.
— Я тоже, — честно ответил он и нервно поправил очки. — Пьер сказал, что у него есть свободное место, и я... ну, я никогда не был на школьных играх. В смысле, на таких. В Святой Клотильде у нас был баскетбол, но я не ходил. А тут Пьер сказал, что это важно. Что решается выход в отборочные. И я подумал...
— Клеман, всё нормально, — прервала я его, видя, что он запутывается в собственных словах. — Это здорово, что ты пришёл.
— Правда? — он поднял на меня глаза, и в них промелькнуло то самое выражение, которое я видела на первом собрании совета, — смесь неуверенности и надежды.
— Правда, — подтвердила Манон, залезая на заднее сиденье и пристёгиваясь. — Только не говори, что ты болеешь не за наших. Мы тебя тут же завербуем.
— Я... я ещё не решил, — пробормотал он.
— Ничего, игра всё решит, — Пьер хлопнул его по плечу так, что Клеман подпрыгнул на сиденье. — После такого матча невозможно не выбрать сторону.
Я села рядом с Манон и захлопнула дверцу. В салоне пахло бензином, старой обивкой и мятной жвачкой. Пьер врубил музыку — что-то ритмичное, с басами, — и «ситроен», чихнув напоследок, покатил по мокрой улице.
— Кто вообще сегодня играет? — спросила Манон, хотя прекрасно знала ответ.
— Лицей Марселя Паньоля, — ответил Пьер, выворачивая руль. — Серьёзные ребята. В прошлом году они вышли в полуфинал региона. У них центровой — два метра ростом. Я не шучу. Два метра!
— И как вы собираетесь с ним справляться?
— У нас есть Амори, — Пьер пожал плечами. — Он, конечно, псих, но прыгает так, что этот двухметровый ему по плечо.
Я вздрогнула при упоминании его имени и тут же пожалела об этом, потому что Клеман, сидевший впереди, украдкой обернулся и посмотрел на меня. Его взгляд был коротким, но цепким — он явно что-то знал. Или догадывался. Я вспомнила, что он был на вечеринке Пьера, когда мы с Амори сидели на ступеньках. И он наверняка видел нас в столовой в тот день, когда Амори вручил мне футболку.
— А ты болеешь за кого-то конкретного? — спросила я, чтобы сменить тему.
Клеман смутился и снова уткнулся взглядом в свои колени.
— Я не очень разбираюсь в баскетболе, — сказал он тихо. — Но Пьер говорит, что это неважно.
— Именно! — подтвердил Пьер, не отрываясь от дороги. — Неважно, разбираешься ты или нет. Важно, чтобы ты был там и орал. Энергия трибун — это половина победы. Тренер так говорит.
— Тренер говорит это, чтобы вы не расслаблялись, — вставила Манон.
— Может быть. Но это работает!
Мы свернули на школьную парковку, и я увидела, как в свете фонарей толпятся ученики и родители. Все кутались в шарфы и куртки, дышали паром и топали ногами, согреваясь. Окна спорткомплекса горели оранжевым светом, и оттуда уже доносился приглушённый бас — кто-то настраивал колонки.
Пьер припарковался у самого входа и заглушил мотор.
— Так, народ, — сказал он, оборачиваясь к нам, — сейчас идём и показываем, что мы лучшие болельщики в регионе. Клеман, ты с нами. Садишься рядом с девочками. Если кто-то спросит — ты наш.
— Я ваш, — тихо повторил Клеман, и в его голосе прозвучала странная, почти трогательная гордость.
Мы вышли из машины. Холодный воздух обжёг щёки и тут же пробрался под куртку, но я его почти не чувствовала. Внутри меня разгорался тот самый огонёк — не то азарт, не то гордость, не то просто понимание, что сегодня я сыграю по своим правилам. Не по его. Не по Батиста. По своим.
Манон взяла меня под руку, Клеман зашагал слева, нервно поправляя очки, а Пьер замыкал процессию, что-то напевая себе под нос. Мы вчетвером вошли в спорткомплекс — и нас тут же накрыло волной тепла, шума и света. Трибуны гудели, команды разминались на площадке, и мяч уже стучал по паркету с тем самым глухим ритмом, от которого у меня всегда замирало сердце.
Я села на второй ряд — на то же место, что и в прошлую субботу. Слева устроилась Манон, справа — Клеман. Пьер убежал в раздевалку. Я оглядела трибуны, выискивая знакомые лица, и заметила Эстель в третьем ряду — она поймала мой взгляд и коротко кивнула. Рядом с ней сидела Инес с блокнотом, в котором она, кажется, даже на игре что-то подсчитывала. Чуть дальше — Эмма с группой поддержки, они уже выстроились у края площадки и готовились к выходу. Они все вместе помахали мне, и я подняла два больших пальца вверх. Связку на этот матч мы с ними репетировали очень долго и усердно.
И тут я увидела его.
Амори вышел на площадку последним — как всегда, неторопливо, как будто игра его не волновала. Тёмная форма, прямой взгляд, никаких лишних движений. Он взял мяч, подбросил его в воздух и поймал одной рукой. Затем его взгляд скользнул по трибунам — и упёрся в меня. Я видела, как он задержался на моём лице, потом опустил глаза ниже, на свитер. Его челюсти сжались. Он искал надпись и не находил её.
Манон тихо фыркнула.
— Смотри, смотри! Он тебя сканирует!
Я промолчала, но уголки моих губ дрогнули. Он стоял внизу, на площадке, и смотрел на меня с выражением, которое я не могла разобрать.
Я поправила свитер и выпрямилась на скамейке.
— Ну что, — сказала я тихо, ни к кому не обращаясь, — игра началась.
Игра действительно началась. И началась стремительно, уже через несколько минут я поняла: что-то не так. Амори двигался по площадке как сомнамбула. Он не бежал, а брёл — медленно, тяжело, будто у него к ногам привязали гири. Мяч в его руках задерживался ровно на секунду дольше, чем нужно, и защитники гостей накрывали его без труда. Первый бросок — мимо кольца, даже дужку не задел. Второй — мяч улетел куда-то вбок, прямо в руки сопернику. Третий раз он вообще не стал бросать, хотя стоял на дуге совершенно один, — просто отдал пас назад, и мяч перехватили.
Тренер на скамейке вскочил. Месье Дюбуа орал что-то, размахивая руками, но его голос тонул в общем шуме. Батист, пробегая мимо, зло глянул на Амори и что-то бросил — я не разобрала слов, но интонация была резкой. Амори даже не обернулся.
— Что с ним? — прошептал Клеман, наклоняясь ко мне. Его очки снова запотели, и он нервно их протирал. — Он болен? Он же так не играет.
— Не знаю, — ответила я, хотя в груди уже зарождалось холодное, тягучее подозрение.
Манон сидела справа — колючая, напряжённая, как натянутая струна. Она тоже видела. Видела каждый его промах, каждое ленивое движение. И когда после третьего промаха Амори вдруг остановился посреди площадки и развернулся лицом к трибунам, она вцепилась в мой рукав с такой силой, что ногти впились в ткань.
— Сю, — прошептала она, — он смотрит на тебя.
Я и сама это видела. Он стоял там, в центре площадки, под яркими лампами, освещённый со всех сторон, и смотрел прямо на меня. Его глаза сузились, челюсти сжались, и на его лице не было ни тени смущения. Затем он медленно, очень медленно, поднял правую руку. Указательный палец вытянулся в мою сторону — чёткий, недвусмысленный жест, от которого у меня кровь застыла в жилах. Трибуны загудели. Кто-то обернулся ко мне. Кто-то зашептался.
А потом он перевёл палец на кольцо. На то самое кольцо, в которое только что не попал трижды подряд.
И замер.
В этом жесте было всё. Причина, следствие, условие. Я не начну играть, пока ты не выполнишь уговор до конца. Я не попаду в кольцо, пока ты прячешь мою фамилию под своим дурацким свитером. Игра — здесь. И правила устанавливаю я.
Сердце ухнуло вниз, к самым коленям, и на мгновение мне показалось, что я оглохла. Шум трибун стих до звона в ушах. Я видела только его — высокую фигуру в тёмной форме, с поднятой рукой и ледяным, требовательным взглядом. Манон что-то шипела мне на ухо, но я не разбирала слов.
— Он не будет играть, — прошептала я, обращаясь скорее к себе, чем к ней. — Он специально.
— Псих! — выдохнула Манон. — Он сумасшедший! Сю, не смей! Не снимай! Он пытается тобой манипулировать! Это шантаж!
Я не отвечала. Я смотрела на Амори. Он всё ещё стоял, держа палец у кольца, и ждал. Вокруг него уже начали собираться игроки — Пьер что-то кричал ему в лицо, размахивая руками, Люка пытался оттащить его за плечо, но Амори не двигался. Он ждал только меня.
— Сюзель, — раздался тихий голос Клемана. Он наклонился ко мне, и его обычно неуверенное лицо сейчас было странно серьёзным. — Что происходит? При чём тут ты?
— Это долгая история, — ответила я, не отрывая взгляда от площадки.
И тут судья свистнул. Мяч снова ввели в игру, и Амори опустил руку. Мне показалось — или ему правда было всё равно? Он побежал обратно в защиту с тем же ленивым безразличием. Мяч передали ему — он бросил с трёхочковой. Мяч описал дугу и пролетел мимо кольца, даже не коснувшись дужки. Воздушный шар. Пустышка. Так плохо он не бросал даже на тренировках.
Трибуны заулюлюкали. Сначала нестройно, потом всё громче. Кто-то сзади крикнул: «Легран, просыпайся!» Кто-то свистнул. Батист на площадке сорвался на крик — он подлетел к Амори и, жестикулируя, что-то выговаривал ему в лицо. Амори слушал с каменным выражением, а потом — я видела это отчётливо — снова повернул голову к трибунам. Ко мне.
И поднял бровь.
Этого я вынести не могла.
— Всё, — сказала я и встала.
Манон попыталась схватить меня за руку, но я отдёрнула её. Пальцы онемели, когда я взялась за край свитера. По спине пробежал холодок — то ли от сквозняка, то ли от осознания того, что я сейчас делаю. Трибуны, игра, Батист, тренер — всё отодвинулось куда-то на задний план. Остались только я и он. И его фамилия, спрятанная под слоем шерсти.
Я стянула свитер через голову.
По трибунам пробежала волна. Кто-то ахнул. Кто-то выкрикнул что-то неразборчивое. Я стояла в одной футболке — той самой, тёмно-серой, с белыми буквами на спине. Холодный воздух спортзала тут же обнял мои голые руки, и мурашки побежали от запястий до плеч. Но я не дрожала. Я смотрела прямо на Амори, и в моих глазах — я надеялась — он прочитал вызов.
Я выполнила условие. Футболка надета. Надпись видна.
Я развела руки в стороны, как бы спрашивая: «Ну? Доволен?»
И театрально улыбнулась.
Амори посмотрел на меня. Надпись «LEGRAND» на спине. Он склонил голову набок, разглядывая её. Затем медленно, очень медленно, отрицательно покачал головой.
Нет. Не так.
Я нахмурилась. Что значит — не так? Я надела футболку. Я сняла свитер. Вся школа видит его фамилию у меня на спине. Чего ему ещё нужно?
Тогда он поднял руку и провёл пальцем по своей груди — слева направо, на уровне сердца. Чёткий, медленный жест. Потом указал на мою грудь. И снова на свою.
Надпись должна быть спереди.
Я замерла. Кровь прилила к щекам. Он хотел, чтобы его фамилия была не у меня на спине, как у какого-то игрока, бегущего по полю. Он хотел, чтобы она была у меня на груди. Как у его девушки. Как у той, кто принадлежит ему. На виду у всех. Прямо перед сердцем.
— Вот же упрямый придурок, — прошептала Манон за моей спиной, и в её голосе прозвучало что-то среднее между возмущением и невольным восхищением.
Я задумалась лишь на секунду — и приняла решение. Отступать было некуда. Я зашла слишком далеко, чтобы сдаваться сейчас. Если он хотел шоу — он его получит.
Я не стала снимать футболку. Вместо этого я вытащила руки из рукавов — сначала правую, потом левую, — и футболка свободно повисла на моих плечах. Потом, не снимая её через голову, я развернула ткань на себе, прокрутив её на плечах, как фокусник. Горловина скользнула по шее, и на мгновение я оказалась как в коконе, но через секунду уже просунула руки обратно в рукава — только теперь футболка сидела задом наперёд. Буквы «LEGRAND» теперь красовались на моей груди, прямо над сердцем. Ткань натянулась немного иначе, но всё равно сидела — чуть менее свободнее, чем раньше, но это было неважно.
Я подняла голову и посмотрела на Амори. Теперь надпись смотрела прямо на него. Читай. Гордись. Я выполнила твоё дурацкое желание до последней буквы.
Он смотрел на меня — и на его лице медленно, как рассвет, расцветала улыбка. Не та хищная, холодная усмешка, которую я видела раньше. Настоящая улыбка — широкая, открытая, почти мальчишеская. Его серые глаза, обычно похожие на замёрзшую воду, сейчас сверкали. Он смотрел на меня так, будто я сделала что-то невероятное. Будто я прошла испытание, о котором он сам не подозревал.
А затем он развернулся к площадке.
И начался ад.
Первый мяч он забил через пять секунд после возобновления игры. Перехватил пас соперника на половине площадки, пробежал, обвёл защитника и бросил из-под кольца — чисто, мягко, с отскоком от щита. Трибуны взревели. Второй мяч — через минуту. Трёхочковый с дальней дистанции. Мяч пролетел над головами защитников, разрезая воздух со свистом, и беззвучно упал в сетку. Третий — быстрая контратака, пас от Пьера, и Амори бросил в прыжке, зависнув в воздухе на долю секунды дольше, чем возможно, и мяч, ударившись о дужку, всё равно скатился в кольцо.
Три мяча подряд за полторы минуты.
Счёт сравнялся, а потом наши вырвались вперёд. Трибуны неистовствовали. Люди топали, свистели, кричали. Эмма с группой поддержки завела новую кричалку, и её голос звенел как колокольчик. Клеман забыл о своей застенчивости и орал что-то вместе со всеми. Манон вцепилась в мою руку и хлопала так, что у неё покраснели ладони.
А я сидела на трибуне в перевёрнутой футболке с чужой фамилией на груди и смотрела, как Амори играет. Он был неузнаваем, вернее наоборот, он наконец был самим собой — неотразимым. Каждое его движение было точным, как у механизма. Каждый бросок — выверенным. И он больше не смотрел на меня. Ему это было не нужно. Он уже получил своё.
Или нет. Потому что, пробегая мимо трибун после третьего забитого мяча, он на секунду замедлился и бросил взгляд на меня. Не долгий, не пристальный — всего одно мгновение. Но в этом взгляде было столько всего, что мне стало трудно дышать. Торжество? Да. Но ещё — что-то тёплое, что-то почти нежное, что-то, чего я никогда раньше не видела в его ледяных глазах.
Я на автомате поднесла руку к груди, туда, где белела надпись «LEGRAND», и вдруг поняла, что улыбаюсь. Не театрально, как пару минут назад, а по-настоящему. Уголки губ дрогнули, и улыбка растеклась по лицу, и скрыть её было невозможно.
— Ты влюбилась, — сказала Манон тихо, почти печально.
— Ты с ума сошла? Нет, — ответила я, и это была неправда. — Просто он выиграл.
— Он ещё не выиграл, — поправила она. — Игра только началась.
Но я-то знала: он уже выиграл. И я, кажется, тоже.
И где-то на площадке, в дальнем углу, Батист стоял, уперев руки в бока, и смотрел на меня. Его лицо было белым как полотно. Он видел всё: как я сняла свитер, как перевернула футболку, как улыбалась Амори, как он улыбался мне. И в его голубых глазах застыло выражение, которое я слишком хорошо знала. Выражение человека, который только что потерял что-то важное.
Но я не могла думать о Батисте сейчас. Потому что Амори снова получил мяч. И снова забил. И весь зал взревел, и я вместе с ним, и его фамилия пульсировала у меня на груди, как второе сердце.