8. Лгунья
Понедельник наступил серый и промозглый, как будто выходных и не было. Дождь зарядил с самого утра — мелкий, противный, он барабанил по карнизу и превращал школьный двор в одно большое зеркало, в котором отражалось низкое небо. Я пришла в лицей раньше обычного: нужно было сдать конверт с выручкой в бухгалтерию и проверить, всё ли убрали после ярмарки. Но мысли мои были далеко от бухгалтерии. Они крутились вокруг субботы, вокруг солнечной аллеи, стога сена и тёмной фигуры у входа.
Манон нашла меня у кабинета мадам Леруа. Она возникла из-за угла с неизменным багетом в одной руке и телефоном в другой. Её короткие тёмные волосы сегодня были уложены гелем в колючки, а глаза подведены чёрным так жирно, что она напоминала рассерженного енота. На ней был тот самый джинсовый комбинезон с шортами, который она надевала на вечеринку, но теперь под ним красовались полосатые гетры — розовые с чёрным.
— Ты не представляешь, что они сделали! — завопила она вместо приветствия. Её голос эхом разлетелся по пустому коридору. — Вчерашняя серия! Там этот, с пистолетом, заходит в комнату, я думаю: ну всё, сейчас кого-то убьют! А он вместо этого говорит: «Я твой брат». Брат, Сю! Которого мы никогда раньше не видели! Сценаристы — идиоты!
— Полные идиоты, — согласилась я механически.
Манон тут же подозрительно прищурилась.
— Ты вообще меня слушала?
— Да. Сестра, пистолет, брат. Драма.
— Брат был с пистолетом. Сестру он не убил. Но мог бы, — она наставила на меня багет, как дуло. — У тебя лицо такое, будто ты не спала. Снова советы допоздна?
— Нет. Просто задумалась.
— О чём?
— О субботе. О ярмарке. О... всяком.
Манон хмыкнула, явно не поверив, но продолжать допрос не стала — в коридоре показалась мадам Леруа, и мы обе машинально выпрямились. Мадам кивнула нам, и я сунула ей конверт с выручкой, бормоча какие-то цифры. Пока она пересчитывала купюры, я поймала себя на том, что снова прокручиваю в голове субботний вечер. Амори у входа. Поцелуй в лоб. И моё дурацкое обещание, которое до сих пор висело в воздухе.
К большой перемене я почти убедила себя, что всё в порядке. Что прошедшая неделя позади, что ярмарка удалась, что Батист ведёт себя хорошо. Мы с ним виделись в воскресенье — он заехал за мной, мы съели мороженое в кафе у набережной, и он ни разу не повысил голос. Даже когда я сказала, что не могу остаться у него на вечер, он просто кивнул и ответил: «Ладно, в другой раз». Это было так непривычно, что я чуть не спросила, не подменили ли его. Но я промолчала. Потому что боялась спугнуть.
И всё же где-то под ложечкой ныло смутное беспокойство, будто я забыла что-то важное. И когда я вошла в столовую, это беспокойство сгустилось в тяжёлый ком.
В столовой было шумно и душно. Окна запотели от дыхания сотни учеников, и свет внутри казался желтоватым, неживым. Запахи еды смешивались в один густой поток: томатный соус, жареный картофель, сладкий компот, что-то подгоревшее из кухни. Пьер сражался с автоматом по продаже напитков, который зажевал его монету. Эмма показывала кому-то фотографии с ярмарки на телефоне. Инес сидела над блокнотом и что-то чертила. У дальнего столика новенькие — Эстель, Клеман и ещё пара человек — обедали молча, но теперь они хотя бы не жались к стене, а сидели как нормальные люди.
Я села за наш привычный столик у окна и бездумно ковыряла вилкой омлет, не чувствуя вкуса. Манон устроилась напротив и с аппетитом уничтожала круассан, одновременно пытаясь пересказать мне все диалоги вчерашней серии. Её голос журчал, как ручей, — привычный, успокаивающий, — но я почти не разбирала слов.
— И вот он стоит с пистолетом, а она на него смотрит и говорит: «Ты не выстрелишь». А он такой: «Ты правда веришь в это?» И я сижу на диване и думаю: ну кто так пишет?! Это же самый глупый диалог в истории! Я бы лучше написала! Ты меня вообще слушаешь?
Я хотела ответить, но не успела. Потому что в дверях столовой появился Амори.
Он стоял на пороге с подносом в руках — замер на долю секунды, сканируя зал тем самым взглядом, которым сканируют помещение люди, привыкшие ожидать угрозы. На нём была тёмно-синяя толстовка с капюшоном, спущенным на плечи, и волосы, ещё влажные после душа, падали на лоб неровными прядями. Его лицо было, как всегда, непроницаемым — ни тени эмоций, — но в том, как он задержался в дверях и как скользнул взглядом по залу, прежде чем остановиться на мне, мне почудилось какое-то новое выражение.
— Чего это он? — Манон перехватила мой взгляд и нахмурилась. Её челюсти замерли на полпути. — Пялится. Прямо на тебя. Уже секунд десять.
— Не знаю, — ответила я, хотя уже знала. Или догадывалась. И от этой догадки сердце забилось быстрее — глухо, тяжело, где-то в горле.
Амори поставил свой поднос на ближайший свободный столик — даже не взглянув, куда именно, не отрывая от меня взгляда, — и пошёл через зал прямо к нам. Его шаги были медленными, размеренными, и с каждым шагом гул в столовой будто стихал, хотя никто не замолкал. Просто мои уши переставали слышать посторонние звуки. Всё моё внимание сузилось до одной высокой фигуры в тёмно-синем, которая двигалась сквозь жёлтый свет ламп, как нож сквозь масло.
Он подошёл и остановился прямо передо мной, загородив свет. Я ощутила исходящий от него запах — снова хвоя, мята, что-то ещё, — и он ударил по нервам сильнее, чем хотелось бы. В одной руке он держал что-то сложенное — какую-то ткань, — и теперь положил это на край стола, рядом с моим подносом. Свёрток был плотным, хлопковым, тёмно-серого цвета.
— Ты должна мне желание, — сказал он без предисловий.
Голос прозвучал ровно, буднично, почти скучающе. Как будто он не требовал уплаты долга, а напоминал о домашнем задании. Но я заметила, как за соседним столом на нас обернулись две девчонки из младших классов. Кто-то из них зашептался, и слово «Амори» долетело до меня отчётливо, как звон разбитого стекла.
— Помню, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал не менее ровно. У меня почти получилось. Почти. — Что ты хочешь?
Он кивнул на свёрток.
— Надень это в субботу. На игру.
Я нахмурилась и взяла свёрток. Ткань была мягкой, приятной на ощупь — не дешёвая синтетика, а плотный хлопок. Я развернула футболку лицевой стороной вниз и замерла. На спине большими белыми буквами, слегка потрескавшимися от времени или частых стирок, было напечатано: «LEGRAND». Его фамилия.
— Ты шутишь? — вырвалось у меня. Я вскинула на него глаза, ожидая увидеть тень усмешки. Но усмешки не было. Его лицо оставалось каменным, и только желваки на скулах двигались медленно, как у хищника, пережёвывающего добычу.
— Я не шучу, — ответил он, и каждое слово упало как камень в воду. — Ты спросила, что тебе сделать. Я говорю. Наденешь это в субботу.
Манон, которая всё это время сидела с открытым ртом, выхватила футболку из моих рук. Круассан выпал у неё из пальцев и покатился по столу, оставляя масляный след. Она перевернула ткань, увидела надпись и побелела от ярости. Её скулы заострились, а глаза превратились в две узкие щёлки.
— Эй! — она вскочила, уперев руки в бока, и её стул с грохотом отъехал назад, едва не задев проходящего мимо Клемана. — Это что за собственнические замашки?! Ты вообще кто такой, чтобы ей такое загадывать?! Она не твоя девушка!
— Манон, — я схватила её за запястье, но она вырвала руку.
— Нет, Сю, пусть ответит! — она ткнула пальцем в грудь Амори, и я увидела, как её ноготь с облупившимся чёрным лаком упёрся в ткань его толстовки. — Ты зачем это делаешь? Чтобы унизить её? Чтобы показать свою власть? Ты думаешь, если забил пару мячей, тебе всё можно?! Ты хоть понимаешь, что устроит Батист, когда увидит её в этом?!
— Манон, хватит, — я дёрнула её за руку сильнее, и она наконец замолчала, тяжело дыша.
Амори всё это время стоял неподвижно. Он слушал её так же, как в первый день слушал меня, — спокойно, не мигая, как будто она была не разъярённой девушкой, а телевизором, который можно выключить. Когда Манон замолчала, переводя дыхание и сверля его глазами, он повернулся ко мне.
— Ты дала слово, — сказал он. — Я его использовал. Всё.
— Но почему именно это? — спросила я тихо. Мой голос прозвучал гораздо спокойнее, чем я ожидала. — Почему футболка? Почему на игре? Ты мог попросить что угодно. Помощь с учёбой. Прийти на тренировку. Прогуляться с Гаранс. Почему это?
Он посмотрел на меня долгим взглядом. Челюсти сжались, а глаза остались такими же непроницаемыми, как всегда.
— Потому что это важно для меня.
— Важно — что? — я подалась вперёд. — Чтобы я стояла с твоей фамилией на спине? Чтобы все видели? Чтобы Батист увидел?
Он не ответил. И я поняла, что не дождусь ответа. Он не собирался объяснять. Может, не умел. Может, не хотел. Может, и то и другое сразу.
Я перевела взгляд за его плечо. У дальнего столика, за которым обычно сидели новенькие, стоял Лео. Он был в тёмно-сером свитере, который сидел на нём как влитой, и его светлые глаза смотрели прямо на меня. Он не садился, хотя все остальные уже ели. Его руки были скрещены на груди, а подбородок чуть приподнят — поза, которую я успела изучить за неделю. И когда наши взгляды встретились, он сделал то, от чего у меня внутри всё сжалось: медленно, очень медленно, почти незаметно покачал головой. Не зло, не осуждающе — скорее с печальным пониманием. Так кивают человеку, который стоит на краю и вот-вот сделает шаг, и ты знаешь, что не можешь его остановить, но всё равно пытаешься.
Я мысленно прокляла себя. Крепко, в три этажа, с добавлением тех слов, которые никогда не произносила вслух. Зачем я согласилась? Зачем спросила? Зачем влезла в его долг? Но отступать было поздно. Слово есть слово. И если я его нарушу, если откажусь сейчас, то чем я лучше тех, кто раздаёт пустые обещания? Чем я лучше Батиста, который клянётся измениться — и снова срывается?
Я взяла футболку из рук Манон и аккуратно сложила её. Движения были механическими, как у робота, — пополам, ещё раз пополам, края к краям. Ткань была мягкой и тёплой от того, что я держала её в руках.
— Хорошо, — сказала я, и мой собственный голос показался мне чужим, как будто кто-то другой говорил за меня. — Я надену её в субботу.
— Что?! — Манон схватилась за голову обеими руками. Её полосатые гетры мелькнули под столом, когда она резко развернулась ко мне. — Сю, ты серьёзно?! Ты представляешь, что будет?! Ты сидишь на трибуне в футболке с его фамилией, Батист видит это, команда видит, вся школа видит! Ты понимаешь, как это будет выглядеть?!
— Понимаю.
— И ты всё равно сделаешь это?!
— Манон, — я подняла на неё глаза, и что-то в моём взгляде заставило её замолчать. — Я пообещала. Я спросила, что ему нужно, и он ответил. Если я откажусь сейчас, я буду лгуньей. А я не хочу быть лгуньей.
— Но это же... — она замялась, подбирая слова, и её пальцы сжались в кулаки на столе, — это публичное унижение! Ты будешь сидеть на трибуне с его фамилией на спине, как будто ты его девушка! Все подумают, что ты с ним! Что ты бросила Батиста! Что ты переметнулась!
— Пусть думают, — я сглотнула ком в горле. — Я знаю правду. И он знает. Остальное неважно.
— Неважно?! — она почти кричала. — А Батист? Ему это будет важно! Очень важно! Ты готова к тому, что он устроит?
— Я разберусь с Батистом.
— Когда?! В субботу, перед игрой?! Или после, когда он уже всё увидит?!
— Манон, хватит, — отрезала я. — Я приняла решение.
Манон откинулась на спинку стула и шумно выдохнула. Её плечи опустились, а лицо из гневного стало усталым. Она смотрела на меня так, как смотрят на человека, который добровольно лезет в петлю, и ты не можешь его удержать.
— Ладно, — сказала она наконец. — Но я буду там рядом с тобой, и если кто-то что-то скажет...
— Ты им врежешь?
— Я им врежу словесно. Но очень больно.
Я слабо улыбнулась. Амори всё ещё стоял передо мной, и я повернулась к нему. Он наблюдал за нами с тем же неподвижным лицом, и я не могла понять, что он чувствует. Удовлетворение? Разочарование? Ему было всё равно? Его глаза были как зеркало — отражали меня, но не показывали его самого.
— В субботу, — повторила я, глядя прямо на него. — Я сдержу слово.
Он кивнул. Коротко, почти незаметно. Как будто я только что прошла какой-то тест, о котором он не предупредил.
— Увидимся на игре, — сказал он и развернулся.
Он пошёл к своему столику, а я осталась стоять, сжимая футболку в руках. Ткань была мягкой, но казалась свинцовой. Я слышала, как Манон что-то бормочет себе под нос — кажется, «безумие», «идиотизм» и «ты упрямая ослица», — но слова не долетали до меня. Они падали куда-то мимо, как капли дождя за окном.
Я сунула футболку в рюкзак и застегнула молнию с такой осторожностью, будто внутри лежало взрывное устройство. Манон смотрела на меня, открывая и закрывая рот, но впервые за всё время нашей дружбы не находила слов. Только крутила в пальцах остатки круассана и хмурилась.
Конец перемены спас меня от продолжения этого разговора. Звонок разорвал воздух, и столовая пришла в движение. Все вокруг засобирались, загремели подносами, потянулись к выходу. Пьер наконец выбил свою монету из автомата и победно завопил.
— Эй, Амори! — раздался голос от входа.
Батист стоял в дверях столовой, только что войдя. Он явно опоздал на обед — волосы были мокрые, но не после душа, а после тренировки, и на висках ещё блестели капли пота. Толстовка с эмблемой команды обтягивала его широкие плечи, и он чуть запыхался, будто бежал. Его голубые глаза светились тем самым мальчишеским воодушевлением, которое я когда-то находила неотразимым. Он не видел меня. Он вообще не смотрел в мою сторону — его взгляд был прикован к Амори.
— Слушай! — Батист двинулся через зал, лавируя между стульями. — Я хотел тебе сказать в субботу, но ты быстро ушёл. Твой бросок — это вообще нечто. Я пересматривал запись вчера. Три раза. Ты реально крут, чувак. Я такого давно не видел.
Он подошёл к Амори и протянул руку — широким, открытым жестом, как капитан капитану или почти как друг другу. Его лицо было искренним, без тени ревности, и я вдруг поняла: он не врёт. Он действительно восхищается игрой Амори, даже если ревнует.
Амори остановился. Медленно, очень медленно, он перевёл взгляд на меня. Я стояла в пяти метрах, с рюкзаком в руках, в котором лежала его футболка. Наши глаза встретились, и я увидела, как в его серых радужках зажглось что-то острое, хищное. Уголки его губ дрогнули и поползли вверх — не в улыбке, а в чём-то гораздо более опасном. В предвкушении. В холодном, расчётливом торжестве.
Он поднял руку и пожал ладонь Батиста. Крепко. Глядя ему прямо в глаза.
— Спасибо, — сказал он ровно, и его голос скользнул по нервам, как лезвие конька по льду. — Рад, что ты оценил. Увидимся в субботу.
Батист хлопнул его по плечу, всё ещё широко улыбаясь, и повернулся. Его взгляд наконец упал на меня, и улыбка чуть дрогнула — он, видимо, заметил выражение моего лица.
— Сю? Ты чего такая бледная? Что-то случилось?
— Ничего, — выдавила я. Голос прозвучал хрипло, и я прокашлялась. — Всё хорошо. Просто устала после ярмарки.
— Я тебе говорил — не бери на себя так много, — он покачал головой с наигранной строгостью. — Ладно, пойдём, проводишь меня до спортзала?
— Да, конечно.
Я пошла за ним, чувствуя спиной взгляд Амори. Он прожигал мою спину — ту самую, на которой в субботу появится его фамилия. А за дальним столиком Лео, единственный, кто помимо Мамон знал всю правду, медленно сел на скамью, опёрся локтями о стол и закрыл лицо ладонью.
Я смотрела на Батиста — на его открытую, доверчивую улыбку, на капли пота, ещё не высохшие на висках, на то, как он по-хозяйски положил руку мне на плечо, — и думала о том, что через шесть дней он увидит меня на трибуне с чужой фамилией на спине. Поверьте, эта мысль была страшнее любых угроз, страшнее его прошлых криков, страшнее запаха травки в машине. Потому что на этот раз я сама выбрала свой путь.
И он вёл прямиком в катастрофу.