7. Ярмарка
Суббота началась с солнца.
Я проснулась от того, что луч пробился сквозь штору и упал мне прямо на лицо — тёплый, настойчивый, как будто природа сама решила сдержать обещание синоптиков. Я зажмурилась, перевернулась на спину и несколько секунд просто лежала, чувствуя, как внутри разливается спокойная, почти забытая радость. Сегодня — ярмарка. Сегодня — всё получится. За окном чирикали птицы, и впервые за долгое время небо было не серым, а прозрачно-голубым, как вымытое стекло.
Я встала, натянула любимые джинсы и тёплый свитер горчичного цвета — тот, который мама подарила мне на прошлое Рождество и который я почти не носила. Волосы собрала в высокий хвост, подвела глаза чуть ярче обычного и посмотрела в зеркало. Сегодня отражение улыбалось мне — искренне, без усилий.
День пролетел в последних приготовлениях. Утром я носилась по аллее, помогая расставлять столы и развешивать гирлянды. Манон пришла раньше всех, и мы вдвоём растягивали бумажные листья над фотозоной, пока она осыпала меня критическими замечаниями. Её оранжевые гольфы мелькали повсюду, а венок из искусственных листьев то и дело съезжал набок, и она поправляла его с таким видом, будто это была корона.
— Ты криво вешаешь, — заявила она, стоя на стремянке. — Левая сторона ниже.
— Это оптическая иллюзия.
— Это кривые руки. Дай мне.
Она спустилась, отобрала у меня гирлянду и полезла обратно. Я не спорила — Манон в роли главнокомандующего была неудержима.
Пьер притащил колонку и теперь настраивал звук, то и дело включая басы так, что стёкла в окнах спортзала начинали дребезжать. Эмма расставляла кегли для своего волейбольного аттракциона и спорила с одним из младшеклассников, который пытался стащить призовой мяч. Инес и Клеман возились с табличками для аукциона, и я заметила, что Клеман уже не теребит рукав так нервно, как раньше, а спокойно обсуждает с Инес какой-то график. Даже Эстель, которую я не ожидала увидеть так рано, появилась с коробкой керамических чашек, бережно завёрнутых в пузырчатую плёнку, и молча принялась расставлять их на столе. Мы с ней встретились глазами, и она коротко кивнула — без прежней холодности, почти по-деловому.
К полудню всё было готово.
И вот теперь, когда солнце стояло высоко и на аллее уже играла музыка, когда смешались запахи кофе, печёных яблок, жареных каштанов и дыма от мангала, когда за столами сидели родители, учителя и ученики, — я стояла в центре всего этого и чувствовала, что мы сделали это. Ярмарка получилась. И она была прекрасна.
Аллея преобразилась до неузнаваемости. Огромные оранжевые тыквы, которые мы заказывали у фермера, стояли вдоль дорожек, как часовые. Гирлянды из бумажных листьев — творение наших с Манон бессонных ночей — колыхались на ветру, создавая над головой шуршащий осенний полог. Стог сена, привезённый дядей Манон, возвышался в центре фотозоны, и вокруг него уже вились дети, как пчёлы вокруг улья. Сладкий стол ломился от пирогов, круассанов, домашнего печенья и яблочного сидра в больших кувшинах. От мангала тянуло дымком и жареным мясом. Где-то в конце аллеи играл школьный джазовый ансамбль, и их саксофон выводил что-то тягучее и меланхоличное.
— Сюзель!
Я обернулась на знакомый голос и увидела маму. Она пробиралась через толпу, придерживая одной рукой сумку, а другой — свой неизменный шарф, который развевался на ветру. Мама была в своём выходном пальто — тёмно-синем, которое она надевала только по особым случаям, — и её светлые волосы, обычно собранные в узел, сегодня были распущены и мягко падали на плечи. Она выглядела уставшей после ночной смены, но глаза сияли, и улыбка была широкой и гордой.
— Мама! — я бросилась к ней и обняла.
— Осторожно, я пролила кофе, — она засмеялась, отстраняя меня на вытянутую руку и разглядывая так, будто мы не виделись месяц, а не расстались утром. — Дай посмотреть на тебя. Ну вылитая хозяйка праздника. У тебя даже на носу сажа.
— Где? — я машинально потёрла нос.
— Уже размазала. — Она улыбнулась и достала из кармана платок, чтобы вытереть мне щёку. — Я так горжусь тобой, солнышко. Это всё ты. Ты понимаешь? Ты организовала это.
— Не только я, — возразила я. — Там целая команда работала. Манон, Пьер, Инес, половина совета. И новенькие помогли.
— Команда без хорошего лидера — просто толпа, — мама покачала головой. — Я знаю, о чём говорю, у меня в отделении тоже так. Если старшая медсестра не задаёт тон, всё идёт кувырком. Ты задала тон.
Я не нашлась, что ответить, и просто обняла её ещё раз. От мамы пахло духами и больничным антисептиком — странное, но такое родное сочетание, которое я помнила с детства. Когда я была маленькой и болела, мама приносила этот запах домой вместе с фруктами и книжками из больничной библиотеки, и он навсегда вписался в мою память как запах безопасности.
— О! Мадам Виньо! — раздался знакомый голос, и через секунду на нас налетела Манон. — Вы пришли! Я знала, что вы придёте!
— Манон, золотце, — мама расплылась в улыбке и обняла её. — Ты с каждым разом всё выше и выше. Ты растёшь или это каблуки?
— Это харизма, — заявила Манон, подбоченившись. — Я расту в масштабе. Как Наполеон.
— Только не завоёвывай никого, пожалуйста, — мама засмеялась. — Как твоя мама? Спина прошла?
— Почти. Она просила передать вам благодарность за рецепт мази.
— О, это не моя мазь, это у нашей физиотерапевтки. Но пусть мажет дальше. И пусть позвонит мне на неделе, я ей расскажу про новое лекарство, которое нам завезли.
— Передам! — Манон козырнула, как солдат. — О, смотрите, там мадам Бланшар выставила свой фирменный яблочный пирог. Если мы не поторопимся, Пьер сожрёт его целиком!
— Тогда беги, — мама махнула рукой, и Манон, подмигнув мне, умчалась в сторону сладкого стола.
Я проводила её взглядом и невольно вытянула шею, вглядываясь в поток людей поверх голов. Где-то там, среди учеников и родителей, должна была быть Гаранс. Если, конечно, Амори сдержал слово. Если его «до завтра» означало «да». Я искала глазами темно-русый хвостик, маленькую фигурку в тёмно-синей куртке — и одновременно высматривала широкие плечи и тёмные волосы. Я говорила себе, что ищу Гаранс, но сердце знало правду: я надеялась увидеть и её брата тоже. Просто чтобы убедиться, что он не пожалел о своём решении. Что он здесь. И что я не зря продала ему желание.
— Кого ты высматриваешь? — Манон возникла рядом так внезапно, что я вздрогнула. Она держала в одной руке тарелку с яблочным пирогом, а в другой — пластиковый стакан с сидром.
— Никого. Просто смотрю, как много людей.
— Ага, так я и поверила. — Она сощурилась и сунула мне в руку стакан с сидром. — На, выпей. У тебя лицо напряжённое.
— У меня просто много работы, — я отпила глоток. Сидр был сладким и колючим, и пузырьки приятно ударили в нос.
— Работа работой, а ты весь день бегаешь как заведённая. Посиди пять минут, переведи дух. Ярмарка не развалится без тебя.
— Сейчас-сейчас.
Я ещё раз оглядела толпу — и вдруг заметила знакомую фигуру. Батист. Он шёл к нам через аллею, лавируя между людьми и помахивая рукой. На нём была его обычная серая толстовка с эмблемой команды, волосы аккуратно уложены, и пахло от него сегодня не пивом и не травкой, а одеколоном и яблочным пирогом — он, видимо, уже успел побывать у сладкого стола. Он обнял меня за талию, притянул к себе и кивнул Манон, а потом широко улыбнулся моей маме, которая как раз возвращалась с пирогом.
— Мадам Виньо! — он шагнул к ней и протянул руку. — Вы сегодня отлично выглядите. Ярмарка просто супер, да?
— Батист, — мама улыбнулась и пожала его ладонь. — Спасибо. Слышала, вы выиграли на прошлой неделе. Поздравляю.
— Командная работа, — ответил он, и я заметила, как он бросил на меня короткий взгляд. Почти виноватый. — Сюзель нас очень поддерживает. Приходит на все игры, помогает с командным духом.
— Она умеет, — мама посмотрела на меня с теплотой.
Батист побыл с нами ещё несколько минут. Он рассказал маме о планах команды на городские отборочные, рассмешил её какой-то историей про то, как Пьер упал на тренировке и чуть не сломал стойку для кольца, и даже помог ей донести тарелку с пирогом до ближайшей скамейки. Я смотрела на него и думала о том, как легко он умеет быть обаятельным, когда хочет. Моя мама явно ему симпатизировала — она смеялась его шуткам и одобрительно кивала. Но я-то знала другое лицо Батиста. То, которое кричало мне в машине: «Ты мне ничего не дала». И хотя сейчас он был сама любезность, это знание сидело где-то внутри, как маленькая косточка, которую невозможно проглотить.
— Ладно, мадам Виньо, — сказал он наконец, — пойду проверю, не разгромили ли парни стол с газировкой. Приятно было повидаться!
— Заходи как-нибудь на ужин, — ответила мама. — Я сделаю свой фирменный киш.
— Обязательно! — он улыбнулся, поцеловал меня в щёку и скрылся в толпе.
Мама проводила его взглядом, и её улыбка медленно сменилась задумчивым выражением. Она отломила кусочек яблочного пирога, прожевала и повернулась ко мне.
— У вас всё в порядке? — спросила она негромко.
Вопрос застал меня врасплох. Я как раз в очередной раз вглядывалась в толпу, всматриваясь, и не сразу сообразила, о чём она.
— Да, конечно. А почему ты спрашиваешь?
— Не знаю, — мама задумчиво провела пальцем по краю бумажной тарелки. — Просто показалось. Ты на него смотришь иначе, чем раньше. Как будто... не договариваешь что-то.
Я отвела взгляд. Мама всегда видела меня насквозь — это было и благословением, и проклятием. Она замечала мельчайшие сдвиги в моём настроении, малейшие трещины в моей броне. И сейчас она заметила то, что я сама не хотела признавать: я смотрела на Батиста не так, как полгода назад.
— Всё хорошо, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал убедительно. — Правда. У нас просто была трудная неделя. Но сейчас всё наладилось. Он очень старается.
— Я вижу, — мама кивнула, не сводя с меня внимательных серых глаз. — Просто помни: ты заслуживаешь того, кто будет с тобой не только в хорошие дни.
— Мама...
— Я не читаю нотаций, — она подняла руку в защитном жесте и улыбнулась. — Ты взрослая. Ты сама разберёшься. Просто я твоя мама, и я всегда буду спрашивать. Это профессиональная деформация.
Я обняла её молча, прижимаясь щекой к холодной ткани её пальто. Где-то в глубине души мне хотелось рассказать ей всё — о вечеринке, о ссоре в машине, о том, как я сидела на ступеньках с Амори и чувствовала себя понятой без слов. Но я не могла. Пока не могла.
Мама погладила меня по плечу, поцеловала в макушку и отошла к столу с рукоделием, где уже собрались несколько учительниц. Я видела, как она здоровается с мадам Леруа, и та что-то оживлённо рассказывает, показывая на вязаные салфетки.
Я осталась одна — если можно быть «одной» в толпе из нескольких сотен человек. Музыка теперь играла что-то джазовое, и под эту музыку я пошла по аллее, проверяя, всё ли в порядке на точках.
Первой на моём пути оказалась точка Эммы. Её волейбольный аттракцион пользовался бешеным успехом: младшеклассники выстроились в длинную очередь, каждый хотел попробовать перекинуть мяч через сетку. Эмма, раскрасневшаяся и счастливая, выдавала призы — маленькие резиновые мячики и леденцы на палочках. Её высокий рост и вечно недовольное выражение лица сегодня сменились какой-то удивительной лёгкостью, и я подумала, что ей очень идёт роль хозяйки аттракциона.
— Как дела? — спросила я, облокотившись о стол.
— Очередь на полчаса, — выдохнула она, но глаза её сияли. — Мы уже выдали все призы дважды. Пришлось посылать Пьера за добавкой.
— Это же отлично!
— Да, но у меня уже рука болит подавать мячи, — она засмеялась и бросила очередной мяч в сторону мальчика лет десяти. — Но оно того стоит.
Я пожелала ей удачи и пошла дальше. Аукционный стол новеньких выглядел как маленькая галерея. Керамические чашки, акварели, вязаные шарфы и даже несколько украшений из бисера были разложены на чёрном бархате, который где-то раздобыла Эстель. Сама она стояла за столом и с серьёзным видом записывала ставки в специальный блокнот. Её тёмные волосы сегодня были собраны в небрежный пучок с выбившимися прядями, а на плечи был накинут вязаный палантин — явно чья-то ручная работа, возможно, даже с этого самого аукциона.
— Дела идут? — спросила я, подходя.
Эстель подняла голову, и я снова поразилась тому, как изменилось её лицо за эту неделю. В нём больше не было той «вежливой скуки», с которой она сидела на первом собрании совета. Теперь она выглядела сосредоточенной, почти увлечённой.
— Лучше, чем я ожидала, — призналась она. — Мы уже собрали около двухсот евро. И это только за первый час. Одна акварель ушла за сорок.
— Это потрясающе!
— Да, — она позволила себе лёгкую улыбку. — Твоя идея с выделением нам отдельного стола была хорошей. И отдельного бюджета тоже. Я не думала, что получится.
— Я знала, что получится, — сказала я, и это было почти правдой. — Просто нужно было дать вам пространство.
Эстель отвела взгляд, поправила какую-то чашку на столе, и я заметила, что на её запястье, кроме серебряного браслета, теперь красуется ещё и нитяной фенечка — явно подарок кого-то из младших. Может быть, одной из тех девочек, что теперь крутились вокруг стола новеньких с горящими глазами.
— Знаешь, — сказала Эстель тихо, не глядя на меня, — в Святой Клотильде я бы никогда не стояла за таким столом. Там аукционы организовывали родители. Мы только приходили, смотрели и пили шампанское.
— Шампанское? — я удивлённо подняла бровь.
— Ну, лимонад для нас, — она усмехнулась. — Но суть та же. А здесь я чувствую, что мы действительно что-то делаем. Своими руками. Это... необычно.
— В хорошем смысле?
— В хорошем.
Я оставила её и пошла дальше. У сладкого стола творилось столпотворение. Мадам Бланшар, школьный библиотекарь, раскладывала свои знаменитые яблочные пироги, и вокруг витал такой аромат, что у меня потекли слюнки. Пьер, как и предсказывала Манон, уже пристроился с краю с тарелкой в руках и уплетал второй кусок. Рядом стоял Тома с калькулятором и что-то подсчитывал для сметы. Наши взгляды встретились, и он помахал мне рукой.
— Сюзель, мы уже отбили расходы на декор! — крикнул он через толпу.
— Отлично! — крикнула я в ответ и улыбнулась.
У стога сена я остановилась передохнуть. Дети облепили его, как воробьи, и фотографировались с тыквами в руках. Маленькая девочка лет пяти в смешной вязаной шапочке с помпоном сидела на самой верхушке и отказывалась слезать, а её мама смеялась и снимала её на телефон. Я смотрела на них и вдруг почувствовала лёгкое, едва уловимое одиночество. Вокруг было столько людей, столько улыбок, и все они были частью моего мира — а я стояла в стороне и высматривала тех, кто пока не пришёл.
В прошлом году на этой же ярмарке я была с Батистом. Мы ходили за руку, пробовали все пироги подряд, и он выиграл для меня игрушечного медведя в аттракционе с кольцами. Это было... легко. Тогда всё было легко. Сейчас Батист где-то здесь, в толпе, но я не чувствовала той тяги быть рядом с ним. Мне было спокойнее одной — или с тем, кто ещё не появился.
Я снова проверила телефон. Никаких сообщений. Ни от Амори, ни от Гаранс. Экран был пуст, как чистая страница, которую ещё предстояло заполнить.
Я пошла дальше, потому что движение помогало не думать. Проверила, хватило ли всем горячего шоколада. Убедилась, что у джазового ансамбля есть вода. Помогла Пьеру переставить колонку, которая начала хрипеть. Спросила у мадам Леруа, всё ли ей нравится, и получила в ответ одобрительный кивок и фразу: «Вы превзошли себя, Сюзель».
— Спасибо, мадам, — ответила я.
Но улыбка сошла с моего лица, когда я снова бросила взгляд на вход. Там, у ворот аллеи, стояла знакомая маленькая фигура. Небольшой хвостик, тёмно-синяя куртка, которая была ей велика. Гаранс.
Она стояла одна, переступая с ноги на ногу и нервно оглядываясь по сторонам. Я хотела пойти к ней, но что-то удержало меня. И через мгновение я поняла, что именно.
Рядом с ней появился Амори.
Он был в той же тёмной толстовке с капюшоном, что и в прошлый раз, и его руки были засунуты в карманы. Он не улыбался. Но и не выглядел злым. Просто стоял рядом с сестрой, как страж, который привёл её на праздник и теперь сканирует толпу на предмет угроз. Его взгляд скользнул по аллее — и замер на мне.
Наши глаза встретились, и я замерла. Расстояние между нами было метров двадцать, но я чувствовала его взгляд почти физически. Он не кивнул, не улыбнулся, не поднял руку в приветствии. Просто смотрел — долго, спокойно, без выражения. А потом отвернулся к сестре и что-то сказал ей, наклонившись к её уху.
Гаранс вдруг засияла. Она подпрыгнула на месте, как маленький воробей, и быстро пошла по аллее, явно выбирая, куда направиться сначала — к сладкому столу или к стогу сена. Амори остался стоять у входа.
Я выдохнула и почувствовала, как внутри отпускает невидимая пружина. Он сдержал слово. Гаранс здесь. И даже если Амори будет стоять у входа весь вечер как мрачная статуя, его сестра получит свой праздник.
Я не знала, стоит ли подойти к нему. Возможно, лучше было оставить его в покое. Но мои ноги уже несли меня в сторону входа, и через несколько секунд я оказалась перед ним — запыхавшаяся, с растрепавшимся хвостом, но счастливая.
— Привет, — выдохнула я.
Он перевёл взгляд на меня, и в его серых глазах промелькнуло что-то похожее на удивление. Но только на мгновение.
— Привет, — ответил он ровно.
— Ты пришёл, — сказала я глупо, потому что это было очевидно.
— Ты просила привезти Гаранс, — ответил он так, будто это всё объясняло.
Я замолчала, не зная, что добавить. Вокруг нас шумела ярмарка, дети смеялись, музыка играла, а мы стояли друг напротив друга, и в воздухе висело моё невыполненное желание — невидимое, но ощутимое, как электрический заряд перед грозой.
— Спасибо, — сказала я наконец.
Он не ответил. Просто посмотрел на меня — долгим, нечитаемым взглядом, — а потом отвернулся и снова уставился в толпу, туда, где его сестра уже стояла у сладкого стола. Я проследила за его взглядом и увидела, как Гаранс берёт у мадам Бланшар кусок яблочного пирога.
— Она счастлива, — сказала я тихо.
— Вижу, — ответил Амори.
Он перевёл взгляд на меня, и в его серых глазах промелькнуло что-то похожее на удивление. Но только на мгновение.
— Привет, — ответил он ровно.
— Ты пришёл, — сказала я глупо, потому что это было очевидно.
— Ты просила привезти Гаранс, — ответил он так, будто это всё объясняло.
Я замолчала, не зная, что добавить. Вокруг нас шумела ярмарка, дети смеялись, музыка играла, а мы стояли друг напротив друга, и в воздухе висело моё невыполненное желание — невидимое, но ощутимое, как электрический заряд перед грозой.
— Спасибо, — сказала я наконец.
Он не ответил. Просто посмотрел на меня — долгим, нечитаемым взглядом, — а потом отвернулся и снова уставился в толпу, туда, где его сестра уже стояла у сладкого стола. Я проследила за его взглядом и увидела, как Гаранс берёт у мадам Бланшар кусок яблочного пирога.
— Она счастлива, — сказала я тихо.
— Вижу, — ответил Амори.
Я переминалась с ноги на ногу, не зная, уйти или остаться. Он явно не собирался поддерживать разговор, но и не прогонял меня. Я решила попытаться ещё раз — в конце концов, мы были на ярмарке, и стоять столбом у входа было как-то неправильно.
— Там, в конце аллеи, волейбольный аттракцион, — я махнула рукой в сторону точки Эммы. — Можно попробовать перекинуть мяч через сетку и выиграть приз. Или, если не хочешь кидать, у нас есть аукцион — новенькие организовали, очень красивые вещи. Или сладкий стол. Мадам Бланшар печёт лучший яблочный пирог в регионе. Или...
Я осеклась. Амори смотрел на меня с таким выражением, будто я несла какую-то невероятную, немыслимую чушь. Не враждебно — скорее, с искренним недоумением. Как будто я предлагала ему не пирог и волейбол, а что-то совершенно чуждое его природе. Как будто он не понимал, зачем я трачу на него слова.
— Ты это серьёзно? — спросил он наконец.
— Что — серьёзно?
— Пытаешься меня развлечь.
Я моргнула.
— Я просто предложила...
— Я здесь не чтобы развлекаться, — перебил он.
— Ладно, — сказала я, отступая на полшага. — Поняла.
Он ничего не ответил. Снова уставился в толпу и, кажется, на этом считал разговор оконченным.
Через пару минут к нам подошёл Лео. Он возник из толпы бесшумно, как всегда. Его светлые глаза скользнули по мне, потом по Амори, и он, казалось, мгновенно считал обстановку.
— Привет, Сюзель, — сказал он ровно.
— Привет, Лео.
— Ярмарка отличная, — заметил он, оглядывая аллею. — Я слышал, это в основном ты организовала.
— Не только я. Команда работала.
— Я подойду к вам через пару минут, — сказал Лео Амори. — Там Клеман что-то хотел обсудить про аукцион. Я быстро.
Он уже развернулся, чтобы уйти, но Амори вдруг остановил его. Коротким, едва заметным движением — просто тронул за рукав.
— Нет, — сказал он тихо. — Мы уже идём.
Лео обернулся и посмотрел на него. Я увидела, как между ними происходит безмолвный обмен — один из тех, что бывают только у людей, которые знают друг друга очень давно. Брови Лео чуть приподнялись, затем опустились. Он перевёл взгляд на меня, и в нём промелькнуло что-то похожее на извинение. Я не поняла, за что он извиняется.
— Ладно, — сказал Лео. — Тогда позже.
Амори уже шагнул в толпу, и Лео последовал за ним. Они двинулись туда, где у сладкого стола стояла Гаранс. Я проводила их взглядом, чувствуя странную смесь разочарования и облегчения.
Гаранс заметила брата издалека и бросилась к нему, размахивая чем-то в руке. Её хвост подпрыгивал, и она чуть не споткнулась о бордюр, но удержалась. Когда она подбежала, я увидела, что в руке у неё — маленькая игрушечная сова, явно выигранная в одном из аттракционов. Гаранс протягивала её Амори и что-то взволнованно рассказывала, показывая то на сову, то на палатку с кольцами, где она её выиграла. Её лицо сияло так, что даже с расстояния в двадцать метров было видно.
А потом она достала из кармана куртки кусок яблочного пирога, завёрнутый в салфетку, и протянула брату. Я замерла. Амори секунду смотрел на пирог, потом на сестру. Затем взял его, откусил — без улыбки, без комментариев, но взял. Прожевал. И наклонился к Гаранс, целуя её в лоб.
Это было так неожиданно, так не вязалось с тем ледяным монстром, которого я видела в первый день, что я замерла на месте, как вкопанная.
Я отвернулась, чувствуя, что подглядываю за чем-то слишком личным. Но перед тем как отвести взгляд, я успела заметить ещё одну деталь. Лео, стоявший рядом, смотрел на них — на Амори и Гаранс — и улыбался. Не лениво, не снисходительно. Тепло. Как человек, который знает цену этой сцены.
А потом они втроём скрылись в толпе, и я потеряла их из виду.
Я стояла у входа на аллею ещё несколько секунд после того, как они скрылись в толпе. Ветер трепал мой хвост, и солнце, всё ещё холодное, но яркое, заливало аллею золотом. Вокруг меня бурлила ярмарка — смех, музыка, крики детей, звон монет у прилавков, — но я почти не слышала этого шума. Перед глазами всё ещё стояла картина: Амори наклоняется к Гаранс и целует её в лоб. Без улыбки, без показной нежности, но с такой естественной заботой, что у меня перехватило дыхание.
Он не был монстром. Он никогда им не был. Всё его поведение, все его угрозы, весь его лёд — это была стена. А за стеной жил человек, который возил сестру на ярмарку, ел её пирог и целовал в лоб.
Я тряхнула головой, отгоняя наваждение, и заставила себя вернуться к реальности. У меня была ярмарка, которую нужно было довести до конца. Я пошла по аллее, проверяя точки, улыбаясь знакомым, отвечая на вопросы и решая мелкие проблемы на ходу.
У волейбольного аттракциона Эммы сломалась сетка, и мы вместе с Пьером чинили её скотчем и молитвами. У сладкого стола закончился яблочный сидр, и пришлось срочно отправлять Люку в подсобку за новой партией. Клеман потерял ручку для записи ставок на аукционе, и я отдала ему свою. Манон где-то раздобыла мешок с сухими листьями и теперь бегала за младшеклассниками, обсыпая их с головы до ног, и её хохот разносился по всей аллее.
Я работала на автомате — улыбалась, подбадривала, благодарила, — а сама то и дело выискивала глазами знакомые фигуры. Но Амори, Лео и Гаранс больше не появлялись. Видимо, они ушли. И хоть я понимала, что это логично — ну сколько можно стоять на ярмарке, если ты пришёл только ради сестры, — внутри всё равно засело лёгкое, едва уловимое разочарование.
Ближе к вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту и гирлянды зажглись, озаряя аллею тёплым оранжевым светом, ко мне подбежала Манон. Её венок окончательно съехал на одно ухо, гольфы были в сене, а на щеке красовалось пятно от шоколада.
— Сю, там твоя мама уходит! — выпалила она, запыхавшись.
Я бросилась к выходу с аллеи. Мама стояла у ворот, закутанная в свой тёмно-синий шарф, и разговаривала с мадам Леруа. Увидев меня, она улыбнулась и раскрыла объятия.
— Я убегаю, солнышко, — сказала она, прижимая меня к себе. — Ночная смена сегодня. Но я так рада, что пришла. Ты умница.
— Спасибо, мам.
— Всё было чудесно. Пирог — восторг. Аукцион — гениальная идея. И этот мальчик, который керамику делает, — ему надо поступать в художественную школу.
— Я передам ему, — улыбнулась я.
Мама поцеловала меня в щёку и ушла, помахав на прощание Манон. Я смотрела ей вслед, пока её фигура не скрылась за поворотом, и вдруг поймала себя на мысли, что мне её не хватает. Даже когда она рядом — всё равно не хватает. Наверное, это нормально для дочери, чья мать работает по ночам.
Ярмарка постепенно затихала. Посетители расходились, и продавцы начинали сворачивать палатки. Ансамбль доиграл последнюю мелодию — что-то медленное, тягучее, — и саксофон замолчал, оставив после себя только шум ветра в голых ветках. Мы с командой совета собирали столы, снимали гирлянды, упаковывали оставшиеся тыквы. Спина ныла от усталости, ладони были в бумажной пыли, а голос охрип от разговоров.
— Ну что, — сказала Манон, падая на скамейку рядом со мной, — мы это сделали?
— Сделали, — подтвердила я.
— Отлично. Я не чувствую ног.
— Я тоже.
Мы немного посидели молча. В темноте гирлянды ещё немного помигали и погасли, оставив над аллеей только холодный свет фонарей. Пьер уносил колонку, Эмма складывала свои кегли в коробку, Клеман и Эстель убирали остатки аукциона. Инес заполняла итоговую таблицу. Тома уже ушёл, оставив мне конверт с выручкой, который я пообещала завтра же сдать в бухгалтерию.
— Знаешь, — сказала вдруг Манон, — я думала, что новенькие нас так и будут презирать. А они... нет. Они нормальные.
— Нормальные, — согласилась я.
— Кроме одного, — она бросила на меня быстрый взгляд. — Который с тобой на ступеньках сидел. Ты с ним так и не помирилась?
— Мы не ссорились, — сказала я, и это было чистой правдой. — Просто у него... свои причины быть таким.
— Ну-ну, — Манон хмыкнула и больше ничего не добавила.
Когда всё было убрано и аллея опустела, я ещё раз обошла территорию — проверить, не забыли ли что-нибудь. У стога сена, теперь одинокого и немного печального в свете фонарей, я нашла забытую кем-то тыкву. Маленькую, оранжевую, с кривым черенком. Я взяла её в руки и села на стог.
Ночь была тихой и холодной.