Цербер | Cerberus 16+

Неделя после игры пролетела быстро и странно — как будто кто-то перемотал плёнку вперёд, и кадры замелькали, смазываясь по краям. Каждый день был похож на предыдущий: уроки, подготовка к ярмарке, короткие передышки на обед, и снова — бесконечные списки дел. Я просыпалась с мыслью о ярмарке и засыпала с ней же, и иногда мне казалось, что я забыла что-то важное за всей этой суетой, но что именно — никак не могла вспомнить.

С Батистом мы помирились. Он позвонил на следующее утро после вечеринки — сдавленным, виноватым голосом, каким никогда не говорил раньше. Было слышно, что ему плохо: голос охрипший, слова путаются. Он сказал, что почти ничего не помнит, но знает, что наговорил гадостей, и просит прощения. Я сидела на кухне, прижимая телефон к уху, и смотрела, как мама заваривает чай. «Я не знаю, что на меня нашло, — повторял он. — Я не хотел. Просто всё навалилось: игра, этот новенький, потом ещё и выпил... Сю, я правда не хотел. Прости меня». Я слушала его и чувствовала, как внутри что-то медленно закрывается. Не с грохотом — с мягким, почти неслышным щелчком, как закрывается дверь в пустую комнату. «Всё хорошо, — сказала я. — Правда, не думай об этом». И это было почти честно. Почти. Я действительно не держала зла. Но и прежней лёгкости тоже не осталось. Между нами поселилась осторожность — мы оба теперь двигались на цыпочках, боясь задеть трещину, которую залатали, но не вылечили.

В понедельник Батист пришёл в лицей с повинной головой. Подошёл ко мне на первой же перемене, обнял при всех, поцеловал в висок и сказал, что я лучшее, что с ним случилось. Девчонки из группы поддержки заулыбались, Манон закатила глаза, но я видела — она рада, что мы не разошлись. Батист весь день был тихим и предупредительным, и это было так непривычно, что я даже растерялась. Он не кричал на тренировке, не спорил с тренером, не бросал злых взглядов в сторону Амори. Просто играл — собранно, молча, почти старательно. Может, он правда пытался стать лучше. А может, мне просто хотелось в это верить.

В лицее тем временем наступил тот особый вид хаоса, который предшествует любому крупному мероприятию. Осеннюю ярмарку перенесли на эти выходные — из-за прогноза погоды, который обещал солнечную субботу и дождливое воскресенье, — и теперь каждый день после уроков я носилась между спортзалом, кабинетом совета и аллеей, где должны были стоять палатки. Список дел рос быстрее, чем я успевала вычёркивать пункты: утвердить расстановку столов, договориться о доставке тыкв, найти запасные гирлянды, потому что старые перегорели, напомнить Эмме про волейбольную точку, проверить смету у Тома, купить скотч — бесконечный, бесконечный скотч.

Манон ходила за мной как тень, помогала таскать коробки и без конца ворчала, что я загоняла себя и теперь ещё и её. Но я видела, что ей нравится эта суета. Во вторник мы просидели у неё до полуночи, вырезая бумажные листья для фотозоны. Её комната была завалена оранжевой, жёлтой и красной бумагой, и на полу валялись обрезки, похожие на осенний ковёр. Манон, сгорбившись над столом и высунув язык, аккуратно вырезала кленовый лист, а я следила за движением ножниц и думала о том, что завтра среда, а я ещё не проверила смету на гирлянды.

— Ты меня вообще слушаешь? — спросила она, не поднимая головы.

— Нет, — честно ответила я.

— Я говорю: может, попросим Пьера, чтобы он поставил колонку для музыки? А то в прошлом году было тихо, как в библиотеке.

— Отличная идея. Я ему напишу.

— Ты напишешь ему завтра, потому что уже полночь, а ты зомби.

Я кивнула и отложила ножницы. Глаза слипались. На прощание Манон сунула мне в рюкзак пакет с вырезанными листьями и сказала, чтобы я не забыла поесть. Я забыла. На следующий день за обедом она буквально впихнула мне в руку багет с ветчиной и заявила, что если я не съем его целиком, она позвонит моей маме. Я съела — жевала механически, сидя на скамейке возле спортзала и глядя, как ветер гоняет по асфальту сухие листья. Осень пахла дымом и сыростью, и где-то вдалеке, за школьным забором, лаяла собака. Небо было серым, но синоптики обещали солнце на субботу, и я цеплялась за это обещание как за спасательный круг.

С Амори мы почти не пересекались.

Точнее — пересекались, но он делал вид, что меня не существует. За всю неделю я видела его считанные разы. Однажды в столовой, во вторник, — он сидел за дальним столом со своим другом Лео, и когда я случайно посмотрела в их сторону, он отвёл взгляд на секунду позже, чем должен был. Я заметила это краем глаза: он тоже смотрел на меня, но как только наши взгляды пересеклись, он отвернулся к своему подносу. В другой раз, в среду, — возле спортзала, когда я шла на репетицию группы поддержки, а он выходил с тренировки. Я хотела поздороваться, но он прошёл мимо, глядя прямо перед собой, как будто между нами было пустое место. Только ветер от его шагов задел моё плечо, и на секунду до меня долетел знакомый запах — мята, мыло, что-то хвойное. Я обернулась, но он уже был далеко.

В четверг он сидел на трибуне во время нашей репетиции. Просто сидел один, в наушниках, и что-то читал в телефоне, пока мы отрабатывали новый выход. Я заметила его краем глаза — тёмная фигура на верхнем ряду — и чуть не сбилась с шага. Он сидел неподвижно, но я чувствовала его присутствие затылком. Когда репетиция закончилась и я подняла голову, трибуна была пуста. Только на скамейке, где он сидел, осталась забытая бутылка с водой. Я поднялась, взяла её и выбросила в урну.

С Лео вышло иначе.

В понедельник выяснилось, что его перевели в мою группу по математике. Мадам Дюпон представила его классу, и он прошёл к свободному месту у окна — не оглядываясь, не сутулясь, с тем же ленивым спокойствием, что и за рулём. Одет он был в тёмно-серый свитер, который сидел на нём идеально, и на запястье всё так же тускло блестели часы. Он сел, достал тетрадь, ручку — ни одного лишнего движения. Я поймала себя на том, что смотрю на него дольше, чем следовало, и отвернулась.

На первой же перемене я случайно столкнулась с ним в дверном проёме — я заходила в класс, он выходил, — и наши плечи почти соприкоснулись. Я отступила на шаг, пробормотала «прости», и тут он поднял на меня глаза. Светлые, холодноватые, но не ледяные — скорее изучающие. Как будто он прикидывал что-то в уме.

— Ничего, — сказал он коротко.

И пошёл дальше.

На следующий день, во вторник, когда мы снова пересеклись в дверях, он кивнул. Просто кивнул — сухо, почти незаметно, без улыбки, — но я почувствовала, как внутри что-то ёкнуло. Это было странно: Амори игнорировал меня полностью, а его лучший друг — почти нет. Как будто они разделили роли. Или как будто Лео наблюдал за мной по собственной инициативе. В среду на математике он сидел через проход от меня, и когда мадам Дюпон задала сложный вопрос, а я подняла руку и ответила, он бросил на меня быстрый взгляд. Я сделала вид, что не заметила.

А в четверг случилась встреча, которая всё изменила.

Я вышла во двор после уроков, чтобы проверить, как устанавливают палатки для ярмарки. День был серым и ветреным, и я натянула капюшон поплотнее, но ветер всё равно трепал волосы и задувал за воротник. Я шла вдоль аллеи, отмечая про себя, где будут стоять столы, когда услышала тихий голос:

— Сюзель?

Я обернулась. Гаранс стояла у кирпичной стены, у того самого места, где её задирали в самый первый день. Она была одна, без рюкзака, в тёмно-синей куртке, которая явно была ей велика, и её русые волосы, собранные в хвост, растрепались на ветру. Она смотрела на меня снизу вверх, и в её светло-карих глазах застыло выражение, которое я не сразу разобрала: не страх, не радость, а что-то среднее — робкая надежда, как будто она хотела подойти, но боялась.

— Гаранс! — я улыбнулась шире, чем собиралась. Искренне. Потому что я правда была рада её видеть. — Привет. Как ты?

— Хорошо, — она шагнула ко мне, немного неуверенно, как дикий зверёк, который решает, можно ли доверять. — Я просто увидела тебя из окна и решила... ну, поздороваться.

— Правильно решила. — Я подошла ближе и остановилась в паре шагов, чтобы не спугнуть. — Я как раз думала о тебе. Как у тебя дела? Освоилась в школе?

Гаранс опустила глаза и принялась теребить рукав куртки. Я заметила, что её пальцы дрожат — то ли от холода, то ли от волнения.

— Немного, — сказала она тихо. — Но я никого не знаю. Брат говорит, чтобы я сидела в библиотеке на переменах и ни с кем не разговаривала.

— Твой брат слишком строгий, — сказала я с улыбкой.

— Он просто... — она запнулась и посмотрела на меня, — он просто беспокоится. Я знаю.

Я сделала ещё шаг и теперь стояла совсем близко. Гаранс была маленькой и хрупкой, и от неё пахло чем-то детским — не то карамелью, не то ванильным шампунем. Острые скулы, такие же как у брата, но мягче, и ресницы длиннее. Если бы не выражение вечной тревоги на лице, она была бы очень хорошенькой.

— Слушай, — сказала я, — в эти выходные будет осенняя ярмарка. В субботу, здесь, на аллее. Будут игры, сладкий стол, фотозона со стогом сена, конкурсы. Вся школа придёт. Ты бы хотела прийти?

Глаза Гаранс на мгновение загорелись — я увидела в них отблеск того, какой она могла бы быть, если бы не страх. Но тут же она сникла и отвела взгляд.

— Не могу, — прошептала она. — Брат не отпустит. Он говорит, что мне нельзя ходить на такие мероприятия. Там слишком много людей, и он не сможет за мной присмотреть. И вообще...

— Что — вообще?

— Ничего, — она мотнула головой и снова вцепилась в рукав. — Просто он так сказал.

Я присела на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Мои колени упёрлись в холодный асфальт, но я не обратила на это внимания. Гаранс посмотрела на меня удивлённо — наверное, не привыкла, что взрослые или почти взрослые говорят с ней так, глаза в глаза.

— Гаранс, — сказала я мягко, — я поговорю с твоим братом. Я попрошу его, чтобы он тебя отпустил. Ты ведь ничего плохого не сделаешь, верно? Просто погуляешь, посмотришь игры, съешь сладостей. Я даже могу присмотреть за тобой, если он разрешит.

— Ты? — она недоверчиво расширила глаза. — Но он тебя не любит.

— Это он тебе сказал? — я усмехнулась.

— Нет. Я просто вижу. Он на тебя злится.

— Он на меня злится, потому что я подошла к тебе в первый день, — объяснила я. — Но я же ничего плохого не сделала. Я просто помогла. Может, он поймёт, если я с ним нормально поговорю.

Гаранс смотрела на меня так, будто я пообещала ей луну. Её губы приоткрылись, и в глазах медленно, как утреннее солнце, разгоралась надежда.

— Ты правда поговоришь? — прошептала она. — Прямо с ним?

— Прямо с ним. Честное слово.

И тут случилось то, чего я не ожидала. Гаранс улыбнулась. Это была та самая улыбка, которую я видела у неё лишь раз, когда она только появилась в лицее, — но тогда она быстро погасла, а сейчас осталась. Она осветила всё её лицо, и я поразилась, насколько она вдруг переменилась. Страх исчез, напряжение ушло, и передо мной стояла обычная четырнадцатилетняя девчонка, которой просто хотелось праздника.

— Спасибо! — выдохнула она и вдруг подалась вперёд, обхватив меня руками за шею. Объятие было коротким и стремительным, как порыв ветра. Через секунду она уже отпрянула, покраснев до корней волос. — Ой, прости. Я не хотела...

— Всё нормально, — я рассмеялась. — Я только рада.

Гаранс переступила с ноги на ногу, ещё раз улыбнулась и вдруг развернулась и побежала в сторону школы. Её хвост подпрыгивал за спиной, и на бегу она чуть не споткнулась о бордюр, но удержалась и скрылась за дверью.

Я осталась сидеть на корточках, глядя ей вслед. Улыбка пропала с моего лица не сразу — она медленно таяла, уступая место раздумьям. Я только что пообещала поговорить с Амори. Как именно я собираюсь с ним говорить? Что я ему скажу? «Привет, ты меня ненавидишь, но отпусти, пожалуйста, сестру на ярмарку»? Это звучало безумно. Но я видела глаза Гаранс. И я не могла её подвести.

К пятнице я окончательно вымоталась. Ярмарка должна была открыться завтра в полдень, а дел оставалось столько, что я начала забывать есть. Манон сунула мне в руку бутерброд с ветчиной и опять пригрозила звонком маме. Я съела — жевала механически, сидя на той же скамейке возле спортзала и глядя, как ветер гоняет по асфальту сухие листья.

В пятницу днём состоялось последнее перед ярмаркой заседание совета. Я шла в кабинет с тяжёлой головой и кипой бумаг под мышкой, ожидая обычного: что новенькие снова будут сидеть с каменными лицами и отвечать односложно. Но когда я вошла, Эстель уже сидела за столом и что-то обсуждала с Инес. Её тёмные волосы сегодня были не в пучке, а распущены по плечам, и в руках она держала планшет с какими-то эскизами.

— Сюзель, — она подняла голову и впервые посмотрела на меня без той снисходительной усмешки, которая так раздражала на первом собрании. — Мы с Клеманом подумали: у нас в Святой Клотильде была традиция делать на ярмарках благотворительный аукцион. Люди приносят самодельные вещи, а выручка идёт на школьные проекты. Можно организовать что-то подобное здесь?

Я замерла. Несколько секунд я просто стояла и смотрела на неё, переваривая услышанное.

— Это... замечательная идея, — сказала я наконец. — Правда. Я даже не думала о таком.

— Я уже поговорила с некоторыми из наших, — она бросила взгляд на Клемана, который сидел рядом и нервно поправлял очки. — Несколько человек готовы принести свои работы. У нас есть художники, один парень делает керамику. И ещё одна девушка шьёт игрушки.

— Места хватит, — тут же вмешалась Инес, перелистывая блокнот. — Мы можем поставить дополнительный стол в конце аллеи. Я сейчас прикину по смете...

— Не надо, — Эстель махнула рукой, и я заметила на её запястье тонкий серебряный браслет. — Мы сами всё оплатим. Это наш вклад.

Я открыла рот, чтобы возразить, но Эстель посмотрела на меня так, что я передумала. В этом взгляде было что-то новое — не высокомерие, не холод, а желание доказать. Доказать, что они не просто «элитные беженцы», а часть школы.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда договорились. Инес, поможешь им с расстановкой столов?

— С удовольствием, — кивнула та.

Заседание прошло продуктивнее, чем любое другое за последние недели. Эстель взяла на себя координацию новеньких для аукциона, Клеман вызвался помочь с расстановкой столов в субботу утром, и даже Пьер, который забежал на минутку, одобрительно хлопнул Эстель по плечу и сказал, что она «уже почти как местная». Клеман при этом залился краской и уткнулся в свой планшет.

После собрания я собирала бумаги и чувствовала, как внутри медленно разгорается что-то тёплое. Маленький, робкий огонёк надежды.

— Сюзель, — голос Эстель раздался у двери. Я обернулась. — Спасибо, что не... — она замялась, подбирая слова. — Спасибо, что не отмахнулась. Тогда, в первый раз. Я была не очень вежлива.

— Всё нормально, — ответила я.

— Нет, не нормально, — она вдруг улыбнулась — впервые по-настоящему, открыто, и её лицо преобразилось. Из надменной королевы она превратилась в обычную девушку, немного уставшую и немного смущённую. — Я привыкла, что в новой школе надо защищаться. Но здесь, кажется, не от кого. Или почти не от кого.

— У нас тут тоже не все идеальны, — сказала я, вспомнив Батиста и его выходку.

— Но ты пытаешься сделать так, чтобы было лучше, — Эстель кивнула. — Это заметно. Ладно, увидимся завтра.

— Увидимся.

Она вышла, а я осталась стоять в пустом кабинете с пачкой бумаг в руках и глупой улыбкой на лице.

Вечером я сидела у себя в комнате, проверяла список дел и обводила выполненные пункты кружочками. Завтра всё должно пройти отлично. Я отложила ручку и подошла к окну. На улице стемнело, и фонарь у подъезда отбрасывал на асфальт дрожащий жёлтый круг. Машины не было. Никакой спортивной машины с тонированными стёклами, никакого Амори, который мог бы сидеть на пассажирском сиденье и смотреть прямо перед собой. Я сама удивилась, что жду. Что высматриваю в темноте чужую машину.

— Глупость, — сказала я вслух и задёрнула штору.

Но перед тем как лечь, я достала телефон и открыла чат с Батистом. Написала: «Завтра ярмарка. Придёшь?» Он ответил сразу: «Конечно. Я же обещал. Будем вместе».

Я отправила сердечко и отложила телефон в сторону. Завтрашний день казался мне вершиной горы, на которую я карабкалась всю неделю. Ещё немного — и всё получится. Я даже улыбнулась этой мысли, но улыбка вышла какой-то усталой, будто держалась на одном честном слове.

Спать не хотелось. За окном дождь снова принялся накрапывать, и я, завернувшись в одеяло, открыла соцсети. Бесцельно пролистывала фотографии одноклассников, чьи-то сторис с вечеринки Пьера, смешные видео с животными, — и вдруг палец замер над экраном. В рекомендациях, среди десятка незнакомых лиц, мелькнуло знакомое имя.

Амори Легран.

Я замерла. Сердце, кажется, тоже замерло, а потом ударило сильнее, будто навёрстывая упущенное. Я поколебалась пару секунд, но в итоге открыла профиль.

Его страница выглядела почти пустой. Никаких селфи в зеркале спортзала, никаких фотографий с друзьями, никаких отметок на чужих снимках. Аватар — тёмный силуэт на фоне заката, и то размытый так, что лица не разобрать. Подписчиков было на удивление много — больше трех тысяч, — но вот подписка у него была только одна. Одна-единственная. На страницу Лео.

Я хмыкнула. Это было так в его духе. Никому не открываться, никого не подпускать — только один человек, который, видимо, прошёл все его ледяные заслоны. Я пролистнула ниже, но фотографий не было. Совсем. Только несколько отметок от других пользователей, но он их, судя по всему, скрыл.

Я уже собиралась закрыть страницу, когда в памяти всплыл сегодняшний день. Гаранс. Её сияющие глаза. Моё обещание.

«Я поговорю с твоим братом».

Я откинулась на подушку и уставилась в потолок. Поговорить. Легко сказать. Завтра на ярмарке будет столько народу, что я могу просто не найти его. Или найду, но он снова сделает вид, что я пустое место. Или скажет что-нибудь такое, от чего я опять почувствую себя раздавленной. А Гаранс так и останется сидеть дома, пока вся школа будет веселится.

Нет. Я не могла ждать до завтра. Я должна была попытаться сейчас.

Я снова открыла его профиль и нажала кнопку сообщений. Мигающий кружок его онлайна на пустом экране смотрел на меня вызывающе, как секундная стрелка. Я набрала, стёрла, набрала снова. Ладони вспотели.

«Привет. Это Сюзель. Я хотела попросить тебя об одолжении».

Отправила. Сердце колотилось где-то в горле, и я впилась глазами в экран, ожидая, что сообщение останется непрочитанным. Но через минуту появилась пометка — прочитано. И ещё через минуту пришёл ответ.

«Нет».

Одно слово. Без объяснений, без точки, без намёка на то, что он хотя бы обдумал просьбу. Просто «нет». Я смотрела на эти три буквы и чувствовала, как внутри закипает раздражение пополам с обидой.

«Ты даже не знаешь, о чём я хочу попросить», — напечатала я быстро, почти не думая.

Сообщение было прочитано. И всё. Никакого ответа. Минута, вторая, третья. Экран телефона погас, и я снова включила его, нервным движением смахнув пылинку. Тишина.

Я отшвырнула одеяло и села, подобрав ноги. В висках стучало. Почему он такой? Почему с ним невозможно нормально разговаривать? Я не просила его о дружбе, не просила забыть наши стычки — я просто хотела, чтобы его сестра могла сходить на ярмарку. Неужели это так трудно?

И тут мне стало стыдно. Не за него — за себя. За то, что я, староста, председатель совета, девушка, которая всегда находит слова для кого угодно, не могу сделать такую простую вещь. Не могу выполнить обещание, данное маленькой девочке. Гаранс, наверное, сейчас сидит у себя и мечтает о ярмарке. А я сижу тут и не могу пробить ледяную стену её брата.

Я снова взяла телефон. На этот раз я писала медленно, тщательно подбирая слова:

«Послушай. Я не прошу за себя. Твоя сестра очень хочет пойти на ярмарку завтра. Я пообещала ей, что поговорю с тобой. Если ты скажешь „нет", я пойму. Но тогда скажи мне, что я должна сделать, чтобы ты сказал „да". Что угодно. Просто назови цену».

Нажала «отправить» и замерла. Сообщение ушло. И почти сразу — «прочитано». Я перестала дышать, глядя, как внизу экрана появляются три точки. Он печатал. Стирал. Снова печатал.

А потом пришёл ответ.

«Ты должна мне одно желание».

Я перечитала эти слова трижды. Желание. Ни больше, ни меньше. Просто «желание» — без уточнений, без условий, без объяснений. Я не знала, что он под этим подразумевает, и это пугало больше всего. Что, если это окажется что-то унизительное? Что, если он заставит меня сделать что-то, чего я не захочу? Что, если это ловушка?

Но потом я вспомнила глаза Гаранс. Её объятие.

«Согласна», — написала я и нажала «отправить» прежде, чем передумать.

Сообщение было прочитано. Ответа не последовало. Только через минуту внизу появилось короткое:

«До завтра».

И всё. Больше ничего. Я отложила телефон в сторону и уставилась в стену. Где-то за окном выл ветер, и дождь барабанил по подоконнику с монотонной настойчивостью. Я только что продала душу дьяволу с серыми глазами и не знала, жалею ли об этом. Но где-то там, в своей комнате, Гаранс, наверное, уже видела сны о сладкой вате и каруселях. И это стоило любых желаний.