Цербер | Cerberus 16+

Мы с Манон вышли от меня, когда на город уже опустились густые осенние сумерки. Воздух был холодным и влажным, пах прелой листвой и дымом из чьих-то каминов. Люка ждал нас в машине, припаркованной у тротуара, и, когда мы появились из подъезда, опустил стекло.

— Ничего себе, — произнёс он, оглядывая нас с головы до ног. — Девочки, вы кого-то собрались убить?

— Всех, — ответила Манон, открывая заднюю дверцу. — Особенно тех, кто плохо играет в защите.

— Эй, я вообще-то был хорош сегодня!

— Ты был хорош, — согласилась я, усаживаясь на переднее сиденье. — Все были хороши.

Люка хмыкнул, явно польщённый, и завёл мотор. Его «рено» чихнул и задребезжал, как старая кофеварка, но через секунду заурчал ровнее. Мы выехали на дорогу и покатили мимо спящих домов с тёмными окнами, мимо закрытых булочных, мимо редких фонарей, отбрасывавших на мокрый асфальт размытые жёлтые круги.

Дом Пьера находился на тихой улочке в пятнадцати минутах от центра — старый, с мансардой и большим садом, который сейчас, в конце осени, выглядел как декорация к готическому роману. Голые ветки яблонь царапали небо, и кусты вдоль забора стояли чёрными сгорбленными силуэтами. Но окна горели всеми лампочками, и музыка доносилась ещё с улицы — глухой ритмичный бас, обрывки смеха, чей-то восторженный крик.

— О, уже началось, — сказала Манон, выпрыгивая из машины.

Мы вошли через незапертую калитку и поднялись на крыльцо по выщербленным ступенькам. Дверь была приоткрыта, и из неё тянуло теплом, пиццей и тем особым сладковатым запахом, который всегда сопутствовал вечеринкам Пьера — смесью газировки, духов, разгорячённых тел и лёгкого намёка на что-то запретное.

Внутри было жарко и шумно. В гостиной сдвинули мебель к стенам, освободив место для импровизированного танцпола. На журнальном столике громоздились три огромные коробки с пиццей — открытые, уже наполовину опустошённые, — бутылки с содовой, несколько стаканчиков с чем-то явно покрепче, тарелки с чипсами, виноград, нарезанный сыр. С потолка свисала гирлянда, которую Пьер, видимо, достал с прошлого Рождества: она мигала красным, зелёным и синим, отбрасывая на стены весёлые пятна.

— Сю! Манон! — заорал кто-то, перекрывая музыку.

К нам уже спешил Пьер — виновник вечеринки и хозяин дома. Его светлые волосы были взлохмачены ещё сильнее обычного, щёки раскраснелись, а на футболке красовалось пятно от томатного соуса. В одной руке он держал бутылку газировки, в другой — надкушенный кусок пиццы, с которого свисала нитка расплавленного сыра.

— Вы добрались! — он обнял сначала меня одной рукой, оставив на моём плече крошки, а потом Манон. — Вы видели этот бросок?! Вы видели?! Я думал, у меня сердце остановится прямо на трибуне!

— Мы сидели прямо перед вами, придурок, — рассмеялась Манон. — Конечно, видели.

— Это просто... — он замотал головой, не находя слов. — Я вообще не знаю, как он это делает. Он смотрит на кольцо — и мяч летит. Без раздумий. Как машина. Настоящий терминатор.

— Кто? — спросила Манон, хотя мы обе знали ответ.

— Амори! Кто же ещё. Новенький. — Пьер понизил голос, хотя музыка всё равно заглушала половину слов. — Я сначала думал, что он просто сноб с трудным характером. Ну, знаете, из этих — из богатеньких. Но после такой игры... в общем, он вытащил нам матч.

Я перевела взгляд на гостиную, выискивая знакомую фигуру. Батиста не было видно среди танцующих. Люка уже присоединился к компании у дивана и что-то эмоционально рассказывал, размахивая руками. У стены топталась кучка людей, которых я не сразу узнала, — а потом поняла, что это те самые новенькие из Святой Клотильды, которые, по слухам, держались особняком. Но сейчас они общались с нашими. Девушка с тёмными волосами, которую я помнила по столовой — та самая, что всегда сидела с каменным лицом, — сейчас смеялась над шуткой одного из защитников. Парень в очках, Клеман, которого я видела на собрании совета, стоял с бутылкой содовой и что-то негромко обсуждал с Пьером.

Я почувствовала лёгкое удивление. Они всё-таки начали вливаться. Не все — но некоторые. Это было хорошо. Это означало, что моя теория о том, что им просто нужно время, была верна.

— Пьер, — я тронула его за рукав. — Ты говорил, тут новенькие есть?

— Ага! — он кивнул, дожёвывая пиццу. — Вон они, кстати. Ну, ты их знаешь — в совете были. И ещё несколько их друзей пришли. Я, честно говоря, удивился, когда они согласились. Но, видимо, после игры все на позитиве. Мы выиграли, все счастливы. Война на сегодня закончена.

— Эстель тоже здесь? — я вспомнила её холодный взгляд на собрании.

— Эстель? — Пьер задумался. — Она вон там, с парнями у окна. Она, кстати, ничего девчонка, если разговоришь. Просто сначала держится как королева, а потом оказывается, что у неё отец какой-то известный адвокат, и она привыкла, что на неё все смотрят снизу вверх.

— Откуда ты знаешь? — удивилась я.

— Да поболтал с ней минут десять. Она сначала отвечала «да» и «нет», но потом оттаяла. Рассказала, что в Святой Клотильде у них были отдельные шкафчики с подогревом и бассейн в спорткомплексе. Представляешь? Бассейн!

— С подогревом? — вставила Манон.

— Нет, с акулами, — Пьер закатил глаза. — Я не знаю, с подогревом или нет. Но звучит круто. Короче, общий язык с ними найти можно.

Я кивнула. Это было примерно то, что я думала — но слышать это от Пьера, человека без всякой задней мысли, было приятно.

— А Амори? — спросила я, стараясь, чтобы голос прозвучал небрежно. — Ты его видел?

Пьер огляделся.

— А, он на веранде. Там парни кальян курят.

Кальян. Я снова вспомнила вчерашний запах в машине, сладковатый и резкий, и то, как Батист оправдывался. Значит, это было не разово. Значит, это была часть их рутины. И Амори тоже был частью этой рутины.

— Пойду воздухом подышу, — сказала я и направилась через гостиную к стеклянной двери.

Гостиная гудела. Кто-то танцевал, кто-то сидел на диване и спорил об игре, кто-то хохотал так громко, что у меня звенело в ушах. Я пробиралась между людьми, попутно здороваясь и принимая поздравления — хотя поздравлять надо было не меня, а команду, но я была девушкой капитана, и это почему-то делало меня частью победы. Я улыбалась, кивала, пожимала руки, и каждое движение давалось мне чуть тяжелее, чем обычно.

Возле колонки стоял Тома из совета — он помахал мне рукой и крикнул что-то про следующее собрание, но я уже не расслышала. Я думала о том, что иду на веранду проведать человека, который обещал меня уничтожить и которого ненавидел мой парень. И это было глупо. И я не могла объяснить себе, зачем я это делаю.

Я почти дошла до стеклянной двери, когда чья-то рука перехватила моё запястье.

— Сю! — голос Батиста раздался прямо над ухом, громкий и счастливый.

Я обернулась. Он стоял передо мной, слегка покачиваясь с пятки на носок. Глаза блестели ярче обычного — неестественно ярко, как будто кто-то включил в них дополнительную лампочку. Улыбка была широкой, почти во всё лицо, и в ней была та самая мальчишеская радость, в которую я когда-то влюбилась. Но сейчас я видела, что она — наполовину пьяная. От него пахло пивом и чем-то покрепче, и запах этот был густым и резким, совсем не похожим на вчерашний сладковатый шлейф. Он выпил больше, чем одну банку, — это было очевидно.

— Ты пришла! — он произнёс моё имя как победный тост. Громко. На всю комнату. — Моя девушка пришла!

— Конечно, пришла, — я попыталась улыбнуться.

— Танцевать! — он потянул меня за руку в центр гостиной. — Ты и я! Как раньше!

Я не успела возразить. Он уже обхватил меня за талию обеими руками и начал двигаться в такт музыке — или, скорее, мимо такта, потому что координация у него явно пострадала. Его пальцы впились в мою поясницу там, где кончалась ткань топа и начиналась голая кожа, и прикосновение было слишком сильным, почти грубым. Я положила ладони ему на плечи и попыталась расслабиться, позволить телу двигаться.

Музыка была быстрой, с тяжёлым басом, и вокруг нас танцевали другие пары. Манон кружилась с каким-то старшеклассником, запрокидывая голову и смеясь. Пьер неуклюже пританцовывал у стола с закусками, разбрызгивая газировку. Люка что-то кричал, подняв стакан. Все были счастливы. Все были в моменте.

А я чувствовала себя так, будто смотрю на всё это сквозь стекло.

— Ты такая красивая, — прошептал Батист мне в ухо. Его голос был горячим и влажным, и я почувствовала, как его губы задевают мою мочку. — Самая красивая из всех. Я серьёзно.

— Спасибо, — ответила я, продолжая двигаться.

— Не «спасибо». Просто будь моей. Всегда. Ты и я. Мы лучшая пара в этом лицее.

Он развёл руки в стороны, чуть не задев танцующую рядом Манон, и я инстинктивно схватила его за плечи.

— Батист, аккуратнее.

— Да брось, это вечеринка! Мы победили! — он снова обхватил меня и закружил, на этот раз быстрее, и мир на секунду превратился в цветные пятна — гирлянда, лица, свет.

— Батист! — я упёрлась ладонями ему в грудь. — Всё, хватит.

— Почему? — он остановился и посмотрел на меня с пьяной обидой. — Я просто хочу, чтобы тебе было весело. Ты чего такая серьёзная?

— Я не серьёзная. Просто...

Я осеклась. За его плечом, в дальнем конце комнаты, у стеклянной двери, мелькнула фигура. Широкие плечи, тёмные волосы. Амори зашёл с веранды, прошёл через гостиную и взял со стола бутылку воды. Ни с кем не заговорил. На танцующих не взглянул. Просто прошёл — как тень — и вернулся обратно на веранду. Никто, кроме меня, кажется, его даже не заметил.

— Сю, — Батист потормошил меня за плечо, — ты вообще меня слушаешь?

— Что? — я перевела взгляд на него.

— Я говорю: давай завтра сходим куда-нибудь, только ты и я. В кино? В кафе?

— Завтра? — я замялась. — Завтра у меня...

— Никаких «у меня», — он прижал палец к моим губам, не давая договорить. — Никакого совета, никаких других дел. Только мы. Я хочу провести с тобой время. По-настоящему. Ты вечно занята, Сю, а я скучаю.

Я смотрела на него. Он был искренен — в этом не было сомнений. Его пьяные глаза смотрели на меня с такой мольбой, что у меня сжалось горло. Он правда хотел быть со мной. Он правда любил меня — так, как умел.

— Хорошо, — сказала я. — Завтра. Ты и я.

— Честно? — он просиял.

— Честно.

Он заключил меня в объятия так крепко, что рёбра хрустнули, и я рассмеялась.

Через некоторое время я мягко высвободилась из его объятий.

— Я всё-таки выйду на воздух. Здесь душно.

— Иди, — он махнул рукой, уже отвлекаясь на Люку, который подошёл с очередной порцией пиццы. — Я пока перекушу.

Я выскользнула из его рук и пошла к стеклянной двери. Сердце колотилось быстрее, чем должно было. Я уговаривала себя, что просто хочу подышать. На веранде был кальян, там были люди, там был шум. Я не шла к нему. Я просто шла на веранду.

Стеклянная дверь скользнула в сторону, и в лицо ударил холодный осенний воздух. Я выдохнула — изо рта вырвалось облачко пара, — и шагнула в темноту.

Веранда была длинной и узкой, заставленной старыми стульями, пустыми цветочными горшками и забытым велосипедом без колеса. В дальнем конце, вокруг низкого столика, сидело несколько человек. Оранжевый уголёк кальяна пульсировал в темноте, как сердце какого-то маленького дракона. Дым поднимался вверх сизыми кольцами и таял под крышей. Я различила силуэты: двое парней из команды, Клеман в своих очках, ещё кто-то из новеньких — и он.

Амори сидел с краю, на старом плетёном стуле, откинувшись на спинку. В одной руке он держал трубку кальяна, но не курил — просто вертел её в пальцах. Когда я вышла на веранду, он поднял голову. Его глаза в темноте были почти чёрными.

Я замерла у двери, чувствуя, как холодный воздух мгновенно обхватывает мои голые плечи. Спина, открытая вырезом топа, покрылась мурашками. Я ждала, что он скажет что-нибудь — повторит свою угрозу, отпустит какую-нибудь колкость, спросит, что я тут забыла. Но он ничего не сказал. Просто посмотрел на меня — долгим, ничего не выражающим взглядом, — и отвернулся к столу.

Я почувствовала что-то среднее между облегчением и разочарованием. Он не прогнал меня. Но и не пригласил. Я осталась стоять в дверях, не зная, что делать, и вдруг поняла, что возвращаться в душную гостиную мне совсем не хочется. Там был Батист — пьяный, громкий, требующий внимания. Там были люди, которым я должна была улыбаться. А здесь был холод, тишина и маленький оранжевый уголёк, который не ждал от меня ничего.

Я прошла мимо компании с кальяном, стараясь ступать бесшумно. Никто не обернулся. В дальнем конце веранды обнаружилась узкая лестница, спускавшаяся прямо в сад, — три деревянные ступеньки, выщербленные и старые, с облупившейся краской. Я села на верхнюю, обхватила колени руками и стала смотреть в сад.

Сад Пьера был запущенным и от этого ещё более красивым. Голые яблони тянули к небу свои скрюченные ветки, и в темноте они казались не деревьями, а застывшими танцорами. Где-то далеко, за забором, горел уличный фонарь, и его свет разливался по мокрой траве тусклым золотом. Кусты вдоль забора стояли чёрными сгорбленными силуэтами, и ветер шевелил их голые ветки, заставляя их тихо поскрипывать. Пахло сырой землёй, прелой листвой и чем-то сладковатым — то ли кальянным дымом, который струился с веранды, то ли поздними осенними яблоками, которые так и не собрали и которые теперь гнили в траве.

Я не знаю, сколько я так просидела. Минуту? Две? Пять? Время на вечеринках текло странно — то растягивалось, как патока, то сжималось в точку. Из гостиной доносился приглушённый бас, смех, чей-то крик: «Давай ещё!» Кальянная компания за моей спиной тихо переговаривалась, и я слышала обрывки фраз: «...а я тебе говорю, он специально...», «...нет, ну ты видел его лицо, когда...», «...да ладно, просто дай ему забить, и всё...»

А потом я услышала шаги. Тяжёлые, медленные. Половицы веранды скрипнули под чьим-то весом, и через секунду рядом со мной, на верхнюю ступеньку лестницы, опустился кто-то ещё.

Мне не нужно было поворачиваться. Я и так знала, кто это.

От него пахло не кальяном, а мятой и холодом — так пахнет зимний воздух, когда открываешь окно в январе. Я почувствовала, как тепло его тела совсем рядом создаёт странный контраст с ледяным воздухом сада. Он сидел справа от меня, достаточно близко, чтобы я могла разглядеть его профиль краем глаза — острый, резкий, как вырезанный из серого камня. Колени он не обнимал, как я. Сидел, чуть откинувшись назад и опираясь ладонями о деревянный настил за спиной, и смотрел в сад.

— Поздравляю, — сказала я, не поворачивая головы. Мой голос прозвучал тихо, но в холодном воздухе слова были слышны отчётливо. — С победой. Твой бросок был... потрясающим.

Он не ответил сразу. Пауза растянулась, и я уже подумала, что он вообще не собирается говорить, но потом он хмыкнул — коротко, почти беззвучно.

— Потрясающим, — повторил он без интонации. — Твой парень так не считает.

— Батист? — я повернулась к нему. — Он капитан. Он рад победе.

— Рад, — снова это эхо за мной, как будто он пробовал слова на вкус и они ему не нравились. — Он выглядел дико радостным, когда орал на меня в середине игры. От счастья, наверное.

— Он был на нервах.

— Он был на нервах, — повторил Амори мои слова с той же ледяной интонацией, и я почувствовала, как внутри закипает раздражение. — Ты всегда за него извиняешься?

— Я не извиняюсь. Я просто объясняю тебе, раз ты не понимаешь.

— Объясняешь его поведение. Защищаешь его. Говоришь за него. — Он посмотрел на меня, и в тёмных глазах мелькнуло что-то острое, как кончик ножа. — Он сам говорить не умеет?

— Умеет. Просто сейчас он устал и выпил.

— Да, — Амори снова отвернулся к саду. — А ты здесь сидишь одна в темноте. Вместо того чтобы быть с ним.

Я замолчала. Крыть было нечем. Он попал в цель так точно, будто у него был доступ к моим мыслям. Несколько секунд мы сидели в тишине, и я слушала, как ветер шуршит сухими листьями в траве.

— Что он тебе сделал? — спросила я наконец.

— Кто?

— Батист. Ты его ненавидишь. Я вижу. Но он ничего плохого тебе не сделал. Ну, кроме того, что накричал сегодня. Но и ты тоже не подарок.

Амори чуть склонил голову набок. Желваки на его скулах медленно двигались, пережёвывая невидимую жвачку.

— Я его не ненавижу, — сказал он ровно. — Мне всё равно.

— Если бы тебе было всё равно, ты бы не язвил про него каждые пять секунд.

Он повернулся ко мне, и я вдруг поняла, как близко мы сидим. Его колено почти касалось моего. Я видела его лицо в деталях, которые не замечала раньше: маленький шрам на подбородке, пересекающий линию челюсти; едва заметную россыпь веснушек на переносице, которые проявлялись, только когда он был бледен; ресницы — неожиданно длинные для такого резкого лица.

— Может, мне просто нравится смотреть, как ты бесишься, — сказал он тихо.

— Что?

— Твоя улыбка. Она настоящая, когда ты злишься. В остальное время — нет.

Я открыла рот, чтобы возразить, но не нашлась. Что-то в его словах задело меня сильнее, чем любое оскорбление. Я вспомнила утро, зеркало, свою улыбку, которая сегодня вышла кривой.

— Ты всегда такой? — спросила я, меняя тему, чтобы не показывать, как он меня задел.

— Какой?

— Грубый. Нелюдимый. Сидишь тут один, пока все празднуют.

— Я не один, — он кивнул в сторону столика с кальяном. — Я пришёл с другом.

Я проследила за его взглядом. За столом, среди остальных, сидел парень, которого я раньше не замечала. Он был из новеньких — это было очевидно по той же неуловимой черте, которая отличала всех учеников Святой Клотильды: по осанке, по дорогой, но неброской одежде, по тому, как он держал трубку кальяна — небрежно, привычно, как будто делал это сотню раз. У него были коротко стриженные тёмные волосы и лицо, которое я не могла разглядеть в деталях из-за темноты, но я чувствовала — он смотрит на нас. Всё это время, пока мы сидели на ступеньках, его взгляд был прикован к нашим спинам.

— Это твой лучший друг? — спросила я, всё ещё глядя на парня.

— Единственный, — ответил Амори. — Лео. Мы вместе с Клотильды. Он единственный, кто не боится со мной разговаривать.

— Ты звучишь так, будто гордишься тем, что тебя все боятся.

— Я не горжусь. Это просто факт.

— А здесь? — я повернулась к нему. — Ты завёл здесь друзей?

— Зачем?

— Ну, хотя бы чтобы было с кем сидеть в столовой.

Он снова посмотрел на меня — долгим, непроницаемым взглядом, в котором я ничего не могла прочесть.

— У меня есть сестра, — сказал он наконец. — И Лео. Этого достаточно.

— А мне кажется, ты просто боишься, — вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать.

— Чего?

— Что если ты подпустишь кого-то ближе, этот человек может... не знаю. Причинить боль.

Он замер. Его пальцы, которые до этого рассеянно крутили какую-то щепку, остановились. На мгновение мне показалось, что сейчас он встанет и уйдёт — или скажет что-то такое, от чего я снова почувствую себя раздавленной. Но он не ушёл. И не ударил словами.

— Ты всегда живешь в этом романтичном и драматичном мире, Сюзель? — сказал он тихо. — Никто не причинит тебе боль, если ты сам этого не захочешь.

Из гостиной снова донёсся взрыв смеха, и кто-то включил новую песню — быструю, ритмичную. Кальянная компания за нашими спинами зашевелилась, кто-то пошёл внутрь, и на веранде стало тише. Я чувствовала, как холод пробирается под топ, как кожа покрывается мурашками, но не двигалась. Мне не хотелось уходить. Это было странно — сидеть рядом с человеком, который два дня назад угрожал меня уничтожить, и чувствовать себя... почти спокойно.

Лео за столом пошевелился. Он встал, потянулся, разминая плечи, и бросил на нас ещё один взгляд — на этот раз более открытый, оценивающий. Потом развернулся и ушёл внутрь, оставив Амори одного за пустым столиком с остывающим кальяном.

— Твой друг ушёл, — заметила я.

— Он не мой надзиратель, — ответил Амори. — Пусть развеется.

Он не стал развивать тему, а я не стала настаивать. Ветер усилился и зашуршал голыми ветками яблонь. Где-то далеко за садом прокричала ночная птица, и звук этот был резким и одиноким. Я обхватила плечи руками и почувствовала, что дрожу, но холода почти не ощущала — тело онемело, а мысли текли медленно и спокойно, как густой мёд.

Дверь веранды с грохотом распахнулась, и в проёме возникла Манон. Её силуэт качнулся на фоне мигающей гирлянды — красный, синий, зелёный, — и она, щурясь в темноту, упёрла руки в бока.

— Так-так-так! — объявила она нараспев, и в голосе её звенело ехидство пополам с торжеством. — Я, значит, ищу её по всему дому, а она тут с парнишей сидит.

— Манон, — начала я, но она уже спускалась по лестнице, и каблуки её туфель стучали по дереву, как маленькие молоточки.

— И не просто с парнем, — продолжала она, остановившись перед нами и переводя взгляд с меня на Амори, — а с тем самым, который...

— Манон, — повторила я громче.

— Который сегодня забил победный мяч, — закончила она невинно, широко улыбаясь, и я поняла, что она передумала на ходу. — Привет. Я Манон. Лучшая подруга этой вот. А ты Амори. Я знаю.

Амори поднял голову и посмотрел на неё снизу вверх. Его лицо осталось каменным, но что-то в глазах дрогнуло — то ли удивление, то ли слабый интерес. Он ничего не ответил.

Манон повернулась ко мне, и улыбка сползла с её лица.

— Сю, Батист тебя ищет. По всему дому. У него уже... — она покрутила пальцем у виска.

Я вздохнула. Вечер, который только начал становиться почти сносным, снова покатился под откос.

— Ладно, — я поднялась со ступеньки и машинально потянулась, разминая затёкшие ноги. — Иду.

Я повернулась к Амори. Он всё ещё сидел, откинувшись на ладони, и смотрел на меня. В темноте его глаза были нечитаемыми, но я почему-то была уверена, что он следит за каждым моим движением.

— Спасибо за компанию, — сказала я неловко.

Он не ответил. Ни «пожалуйста», ни «не за что», ни «тебе тоже». Просто поднялся — одним плавным движением, высокий и бесшумный, — развернулся и пошёл по веранде в сторону дома. Туда, куда несколько минут назад ушёл Лео. Его широкая спина мелькнула в свете гирлянды и исчезла за стеклянной дверью.

— Ну и манеры, — прокомментировала Манон. — Он всегда такой?

— Как будто бы да, — ответила я, поправляя волосы.

— Вы тут о чём говорили? Только не ври, что о баскетболе.

— О баскетболе, — сказала я, — о Батисте, о его друге. О том, почему он такой грубый.

— И почему?

— Понятия не имею. Но он странный.

Манон взяла меня под руку и потащила в дом. Мы прошли через веранду мимо пустого столика с остывшим кальяном, мимо сгорбленных цветочных горшков, обратно в гостиную, где всё так же гремела музыка и мигала гирлянда. Кто-то уже танцевал на диване. Кто-то доедал последнюю пиццу прямо из коробки. А посреди всего этого хаоса стоял Батист.

Он был пьян сильнее, чем когда я уходила на веранду. Глаза остекленевшие, волосы прилипли ко лбу, рубашка наполовину выбилась из джинсов. Он стоял, опираясь одной рукой о стену, и что-то громко объяснял Люке, который терпеливо кивал, хотя по его лицу было видно, что он уже устал.

— Сю! — Батист увидел меня и отлепился от стены. — Где ты была?!

— Выходила подышать. Ты в порядке?

— В полном! — он развёл руки в стороны, как будто собирался обнять весь мир, и чуть не задел при этом чей-то стакан на столе. — Я победитель! Мы победили! Всё отлично!

Я подхватила его под локоть и попыталась придать ему вертикальное положение.

— Может, поедем домой? — предложила я осторожно.

— Домой? — он нахмурился, как будто это слово было ему незнакомо. — Нет, я хочу ещё танцевать. Танцевать с тобой.

— Ты уже натанцевался. Поехали, Люка нас отвезёт.

Люка, стоявший рядом, кивнул с готовностью. Он явно был рад, что кто-то взял командование на себя.

— Да, Батист, — поддержал он. — Поехали. Завтра ещё будет день.

— Завтра, — повторил Батист, и его глаза стали вдруг грустными. — Ты обещала завтра. Только мы. Помнишь?

— Помню, — сказала я мягко. — Но для этого тебе нужно выспаться. Пойдём.

Он не сопротивлялся, когда мы с Люкой повели его к выходу. Манон махнула нам рукой — она решила остаться, потому что кто-то из девчонок обещал вызвать ей такси. Я вывела Батиста на крыльцо, где он жадно вдохнул холодный воздух, и мы втроём спустились к машине.

Люка открыл заднюю дверцу, и мы с Батистом устроились на заднем сиденье. Я пристегнула его ремень, пока он что-то бормотал себе под нос, а сама села рядом. Салон «рено» пах бензином, старой обивкой и теперь ещё — перегаром. Люка завёл мотор и выехал на дорогу.

Первые несколько минут Батист сидел тихо, привалившись к окну, и я уже подумала, что он заснёт. Но он вдруг выпрямился и повернулся ко мне. В его глазах запрыгали пьяные огоньки.

— Сю, — прошептал он, наклоняясь к моему уху. — Я люблю тебя. Ты моя. Самая лучшая.

— Я знаю, — ответила я и попыталась отодвинуться к дверце.

Его рука легла на моё колено. Пальцы сжали ткань джинсов слишком сильно, и я почувствовала, как напрягаются мышцы под его хваткой.

— Батист, не надо.

— Почему? — он подвинулся ближе, и запах алкоголя обдал меня горячей волной. — Ты такая красивая сегодня. Этот топ. Я хочу тебя. Прямо сейчас.

Его ладонь поползла вверх по бедру, и я резко схватила его за запястье, отводя руку в сторону.

— Я сказала — не надо!

— Да ладно тебе, — он попытался снова, и в его голосе появились плаксивые нотки. — Ты моя девушка. Разве нет? Разве я не могу?

— Не сейчас, — я оттолкнула его плечом. — Ты пьяный, Батист. Прекрати.

— Прекрати? — его голос резко изменился. Из плаксивого он стал злым, и в машине вдруг сделалось тихо, только мотор гудел да дворники скребли по стеклу. — Ты вечно говоришь «прекрати». Ты вечно говоришь «не сейчас». Ты вообще кто мне? Ты мне ни разу не дала ничего! Ничего, кроме этих твоих улыбочек!

— Батист, — начал Люка с переднего сиденья, но Батист его не слушал.

— Я для тебя всё делаю! — крикнул он, и слюна брызнула из его рта. — Я играю, я побеждаю, я таскаюсь к тебе на эти дурацкие собрания, а ты мне что? Поцелуй в щёку? «Ты молодец, Батист»? Я мужик, Сю! Мне нужно больше!

— Останови машину, — сказала я Люке.

— Сю, может...

— Останови!

Люка прижался к тротуару, и машина замерла. Я дёрнула ручку двери и вылезла наружу. Холодный воздух ударил в лицо, как пощёчина, и я вдохнула его полной грудью.

— Сю, сядь обратно, — Люка перегнулся через пассажирское сиденье. — Я довезу тебя. Куда ты пойдёшь? Ночь, темно.

— Я сама доберусь, — сказала я, стискивая зубы, чтобы не расплакаться.

— Там идти двадцать минут!

— Я дойду. Правда. Отвези его домой, уложи спать. Завтра он мне спасибо скажет.

Люка колебался. Батист на заднем сиденье что-то выкрикивал — кажется, моё имя и ещё какие-то слова, — но я не слушала. Я захлопнула дверцу и отошла от машины на тротуар. Люка покачал головой, но через секунду «рено» тронулся с места, увозя моего пьяного парня в ночь.

Я осталась одна.

Улица была пустой и чёрной. Фонари здесь горели через раз, и их жёлтый свет ложился на асфальт рваными пятнами. Я запахнула куртку поплотнее, но ветер всё равно задувал под неё, находя голую спину сквозь вырез топа, и я дрожала от холода. Зубы начали постукивать. Я пошла быстро, обхватив себя руками за плечи и глядя под ноги, чтобы не наступать в лужи.

Прошло, наверное, минуты три, когда я услышала звук мотора.

Машина ехала медленно — слишком медленно. Я бросила быстрый взгляд через плечо и увидела низкий спортивный силуэт, прижавшийся к обочине. Тонированные стёкла были чёрными, как полированное стекло, и я не видела, кто за рулём. Сердце ударило в рёбрах, и пальцы мгновенно онемели от страха. Я ускорила шаг. Машина не отставала. Её фары освещали мою спину, и я чувствовала этот свет почти физически — как прикосновение.

Я не побежала — бежать было глупо. Просто шла, считая шаги и пытаясь вспомнить, есть ли поблизости открытый магазин или хотя бы людная улица.

А потом окна опустились.

Переднее пассажирское — плавно, с электрическим жужжанием — и в проёме показалось лицо.

— Садись, — сказал Амори.

Я замерла. Он сидел на пассажирском сиденье, повернув голову ко мне, и его рука лежала на дверце. Лицо было, как всегда, каменным, но в голосе не было ни угрозы, ни насмешки.

За рулём сидел Лео. Он глянул на меня через своего друга, и я впервые разглядела его вблизи: короткий ёршик тёмных волос, светлые — серые или голубые, в темноте не разберёшь — глаза, которые смотрели оценивающе, но без враждебности. Одна его рука лежала на руле, другая — на рычаге передач, и на запястье тускло блеснул дорогой хронометр. От него веяло тем же холодным спокойствием, что и от Амори, но другого оттенка: не ледяного, а металлического.

— Ты в курсе, что ходить одной ночью — плохая идея? — спросил Лео. Голос у него оказался ниже, чем я ожидала, и говорил он с ленивой чёткостью человека, который никогда никуда не спешит.

Я всё ещё стояла, прижимая руки к груди, и переводила взгляд с одного на другого. Амори смотрел на меня. Лео — на дорогу, но я чувствовала, что он тоже ждёт.

— Садись, — повторил Амори, и на этот раз в его голосе прозвучало что-то похожее на раздражение. — Замёрзнешь.

Я открыла заднюю дверцу и села.

В салоне было тепло и вкусно пахло — смесью дорогой кожи, едва уловимого мужского парфюма и ещё чего-то, напоминающего хвою. Кожаные кресла, мягкие и гладкие, приняли меня как дорогого гостя. Между передними сиденьями тянулась консоль с подстаканниками, а из динамиков, вмонтированных в двери, тихо лилась музыка — что-то инструментальное, без слов, с глубокими басами и переборами, напоминавшими джаз. Всё здесь было чужим и дорогим, и я вдруг остро ощутила себя лишней — в своих джинсах, с растрепавшимся хвостом, с красными от ветра щеками.

Лео тронулся с места. Двигатель заурчал низко и мощно, и машина поплыла по улице, мягко, почти бесшумно, поглощая неровности асфальта. Я откинулась на спинку кресла и закрыла глаза на секунду, позволяя теплу окутать меня. Дрожь постепенно отступала, уступая место странному, почти сюрреалистическому спокойствию.

Никто не говорил. Лео держал руль одной рукой и смотрел на дорогу. Амори сидел неподвижно, только сильнее прибавил печку, и я видела только его затылок — тёмные волосы, прямую шею, край воротника. Я разглядывала их профили в полумраке салона и думала о том, как странно: ещё час назад они были для меня почти врагами, а теперь я еду в их машине, и дверные замки мягко щёлкают, запирая меня внутри — но мне почему-то не страшно. Совсем.

Прошло минут пять, когда я вдруг поняла, что мы проехали поворот. Тот самый, что вёл к моему дому. Я не говорила им адреса. Я вообще не говорила, где живу.

— Мы проехали, — сказала я, подаваясь вперёд между сиденьями. — Там был мой поворот.

— Знаю, — ответил Лео, не оборачиваясь. — Там одностороннее движение. Я в объезд.

Я замолчала. Через две минуты машина свернула на мою улицу и мягко затормозила у подъезда. В окнах горел свет — мама, наверное, уже вернулась со смены. Жёлтый квадрат окна казался самым уютным зрелищем в мире.

— Спасибо, — сказала я, нащупывая ручку двери. — Правда. Вы меня очень выручили.

Лео обернулся через плечо и посмотрел на меня — всё с тем же оценивающим, но не враждебным интересом.

— Нет проблем, — сказал он сухо и снова отвернулся к рулю.

Амори не обернулся. Он смотрел прямо перед собой, и его плечи были напряжены. Но перед тем как я захлопнула дверцу, мне показалось, что он кивнул — едва заметно, одним лишь подбородком. Или это была игра теней от фонаря.

Машина сорвалась с места и унеслась в ночь, оставив меня стоять на тротуаре. Холод снова напомнил о себе, и я побежала к подъезду, перепрыгивая через лужи.

В квартире было тихо. Я скинула куртку, стянула мокрые джинсы, стащила через голову топ с открытой спиной и залезла под горячий душ. Вода лилась по плечам и спине, смывая холод, страх, запах вечеринки. Я закрыла глаза и стояла так долго, пока ванная не наполнилась паром. Или у меня просто пелена перед глазами?