4. Это только начало
Я проснулась поздно — будильник не звенел, и в комнате было тихо, только дождь барабанил по подоконнику с монотонной настойчивостью. Несколько секунд я просто лежала, глядя в потолок и вспоминая вчерашний вечер. Машина. Запах. Крик Батиста. «Ты такая правильная, Сю. Иногда тошно».
Я зажмурилась и перевернулась на бок, зарывшись лицом в подушку. Спать больше не хотелось, но и вставать — тоже. Тело было ватным, как после долгой болезни. Я прислушалась к себе: где-то внутри болело, но не остро, а глухо, словно старый синяк, который ещё не проявился на коже.
Батист не писал. Я проверила телефон — экран был пуст. Ни сообщений, ни пропущенных звонков. Я поймала себя на том, что жду их, и разозлилась. На него — за то, что кричал. На себя — за то, что жду.
Мама уже ушла на смену. На кухонном столе стояла записка, придавленная сахарницей: «Завтрак на плите. Не голодай. Целую, мама». Я съела омлет без аппетита, выпила чай и долго сидела, обхватив чашку ладонями и глядя в одну точку на скатерти — крошечное пятнышко от варенья, которое не отстиралось.
В школу надо было идти. По субботам занятий не было, но совет собирался в полдень, чтобы закончить подготовку к ярмарке. Я сама назначила это время и теперь жалела об этом.
Я оделась медленно, без обычной бодрости. Джинсы, тёплый свитер, волосы собрала в хвост. Посмотрела на себя в зеркало и не узнала — лицо было бледным, под глазами залегли тени. Я попыталась улыбнуться своему отражению. Улыбка вышла кривой и быстро погасла.
Ладно. Сегодня просто нужно пережить. А завтра — посмотрим.
На улице моросил дождь. Я натянула капюшон и пошла через дворы, стараясь не наступать в лужи. Воздух был влажным и холодным, пах прелью и дымом — где-то жгли опавшие листья. Субботний город казался притихшим: редкие прохожие прятались под зонтами, машины ехали медленно, разбрызгивая грязную воду.
Я подошла к воротам лицея и вдруг заметила фигуру на парковке.
Он стоял у старой «ауди» с откинутым капотом, склонившись над двигателем. Тёмная толстовка с капюшоном намокла на плечах, но он, казалось, этого не замечал. Руки по локоть в машинном масле, движения точные и резкие. Я узнала его сразу — по широким плечам, и по тому, как он двигался. Амори.
Я хотела пройти мимо. Ускорить шаг, опустить голову, не связываться. У меня не было сил на ещё одну ссору. Но он, видимо, услышал мои шаги по мокрому асфальту и поднял голову.
Наши взгляды встретились, и я замерла.
Он выпрямился. Капюшон слетел с головы, открывая тёмные волосы, которые сразу начали намокать под дождём. Лицо было, как в прошлый раз, — бледное, с острыми скулами и твёрдым подбородком. Но под глазами залегли тени ещё темнее, чем мои. Как будто он не спал вовсе.
— Опять ты, — сказал он без интонации.
Голос был низкий, с хрипотцой, и прозвучал так ровно, что я не поняла, вопрос это или утверждение.
— Доброе утро, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Я иду на собрание совета.
Он ничего не сказал. Достал из кармана тряпку и начал вытирать руки — медленно, не сводя с меня взгляда. В этом взгляде не было вчерашней угрозы, но и тепла в нём не было. Скорее — холодное любопытство, как у человека, который разглядывает незнакомое насекомое.
— Ты выглядишь хреново, — произнёс он вдруг.
Я моргнула.
— Что?
— В прошлый раз ты улыбалась, — он сунул тряпку обратно в карман и захлопнул капот. Звук получился гулким и резким, как выстрел. — А сейчас нет. Что случилось? Солнце погасло?
Я вспыхнула. Внутри что-то дёрнулось — неужели так ощущалась настоящая злость?
— Тебе-то какое дело? — спросила я резче, чем собиралась. — В прошлый раз ты обещал меня уничтожить. Разве ты не должен радоваться, что я не улыбаюсь?
Он склонил голову набок. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.
— Должен. Но не радуюсь. Это странно.
— Ты вообще в целом странный.
Я не планировала этого говорить. Слова вырвались сами, и я тут же пожалела о них. Но он не взбесился. Он вдруг хмыкнул — коротко, почти беззвучно, — и уголок его губ дрогнул. Это не было улыбкой, но почти.
Он запомнил меня. Я стояла и смотрела, как он садится в машину и заводит двигатель. Старенькая «ауди» чихнула и завелась с третьего раза. Когда он проезжал мимо, мне показалось, что за тонированным стеклом он всё ещё смотрит на меня.
Я осталась одна на парковке. Дождь усилился, и капли барабанили по капюшону с назойливым шуршанием. Я вдруг поняла, что сердце колотится быстрее обычного, а ладони сжаты в кулаки. Он меня взбесил — но одновременно отвлёк. Пока я злилась на него, боль от вчерашней ссоры куда-то отступила, спряталась за этим новым чувством. Я не знала, хорошо это или плохо.
Я развернулась и пошла к школьным дверям.
В столовой было пусто и гулко. По субботам здесь не подавали обеды, но зал оставался открытым для тех, кто приходил на дополнительные занятия или собрания. Мы с Манон сидели за нашим обычным столиком у окна — тем самым, что выходил на внутренний двор с голыми деревьями и пустыми скамейками.
Манон пришла раньше и уже разложила перед собой цветные стикеры, маркеры и большой лист бумаги — план расстановки столов для ярмарки. Её тёмные короткие волосы сегодня были уложены гелем в художественный беспорядок, а на носу красовалась небольшая царапина — результат вчерашней потасовки с незакрывающимся шкафчиком.
— Ты опоздала на десять минут, — сообщила она, не поднимая головы. — С тобой такого не бывает. Что стряслось?
— Проспала, — соврала я, садясь напротив.
Манон подняла глаза, и её карие, цепкие зрачки впились в моё лицо. Она разглядывала меня секунды три — слишком долго для простого любопытства.
— Выглядишь не очень, — сказала она прямо.
— Спасибо за комплимент.
— Обращайся. — Она хмыкнула и пододвинула ко мне лист с планом. — Смотри, я разметила зоны. Волейбольная секция Эммы — здесь, у спортзала. Сладкий стол от родительского комитета — в середине. А твоя идея с конкурсами — здесь, в конце аллеи. Что думаешь?
Я склонилась над схемой, благодарная за смену темы. Манон нарисовала всё очень аккуратно, с цветными пометками и стрелочками. Я сразу представила себе эту картину: осеннюю аллею, лотки, смех, суету. И поймала себя на мысли, что представление это было каким-то механическим, как будто я смотрела на него со стороны.
— Отлично, — сказала я, пытаясь добавить в голос энтузиазма. — Может, ещё сделать фотозону? У нас остались деньги с прошлой ярмарки. Можно купить пару тыкв, осенних листьев, гирлянды.
— О! — глаза Манон загорелись. — Да! И поставить стог сена! Настоящий! Мой дядя — фермер, он привезёт.
— Супер. Я договорюсь с Пьером о переноске.
— И попросим группу поддержки дежурить у фотозоны. Твои девчонки будут просто стоять с помпонами и улыбаться — туристы обожают такое.
Я улыбнулась, хотя на душе скребли кошки. Улыбка вышла почти настоящей. Почти.
Манон ещё что-то говорила — про деньги за аренду столов, про разрешение от администрации, про то, что надо срочно купить скотч, — а я слушала и кивала, но мысли уплывали. Батист так и не позвонил. Телефон лежал в кармане тяжёлым безмолвным грузом.
— Эй, — Манон внезапно замолчала и прищурилась. — Ты меня вообще слушаешь?
— Да, конечно. Скотч и разрешение.
— Я спросила, не хочешь ли ты поехать со мной в магазин за декором. Ты сказала «да, отличная идея». Проблема в том, что я ничего такого не предлагала.
Я замерла. Манон смотрела на меня, и её взгляд был слишком проницательным для субботнего утра.
— Ладно, — сказала я, откладывая стикер. — Я просто немного не выспалась.
— Сюзель.
— Манон.
— Ты врёшь. Я знаю тебя сто лет, ты никогда не врёшь убедительно. У тебя что-то случилось.
Я опустила глаза на план ярмарки. На жёлтом стикере было написано: «Фотозона — тыквы, сено, гирлянды». Почерк Манон был кривым и размашистым, как она сама. Я смотрела на эти слова и думала о том, что ярмарка через три недели, и это хорошо. Это цель. Это то, на чём можно сосредоточиться.
— Правда ничего серьёзного, — сказала я наконец. — Просто... небольшой разговор с Батистом. Ничего страшного.
— Поссорились? — Манон напряглась. Её пальцы замерли над стикерами.
— Немного. Бывает.
— Из-за чего?
— Да так, — я махнула рукой и заставила себя улыбнуться снова. — Мелочи. Он устал на тренировке, я слишком много допрашивала его. Обычное дело.
Манон не поверила. Я видела это по её лицу — она поджала губы и прищурилась, как делала всегда, когда собиралась вытрясти из меня правду. Но потом что-то в моём выражении заставило её передумать. Она вздохнула и откинулась на спинку стула.
— Ладно, — сказала она нехотя. — Не хочешь — не говори. Но если что, я здесь.
— Я знаю. Спасибо.
— Не благодари. Просто помни, что я — лучшая подруга и вообще святая женщина.
Я рассмеялась, и на этот раз смех был почти искренним.
Мы вернулись к плану ярмарки. Манон рисовала стрелочки и спорила со мной о том, где лучше поставить сладкий стол, а я записывала список покупок и думала о том, что разговор с Амори на парковке не шёл у меня из головы.
— Сю, ты опять зависла, — сказала Манон.
— Прости. Задумалась о новеньких.
— О новеньких? — она удивлённо подняла брови. — С каких пор?
— С собрания. Они были там. Эстель и Клеман. Я отправила им письмо с предложением помочь с балом.
— И?
— Пока молчат.
— Вот видишь, — Манон торжествующе ткнула в мою сторону маркером. — Ты пытаешься подружиться с ними, а они нос воротят. Я же говорила: они нас презирают.
— Я не знаю, — сказала я задумчиво. — Может, и нет. Может, они просто не знают, как по-другому.
— Ты всегда их защищаешь. — Манон покачала головой. — Иногда мне кажется, что ты видишь в людях только хорошее.
— А разве это плохо?
— Нет. Просто иногда хорошего нет.
Я посмотрела на неё, но она уже уткнулась в схему и что-то чертила красным маркером. Я не стала спорить. Вместо этого я вытащила из пачки зелёный стикер и написала: «Купить скотч, тыквы, гирлянды». Потом подумала и добавила: «Позвонить Батисту».
Потом зачеркнула последнее и смяла стикер в кулаке.
Манон этого не заметила. Она уже рассказывала что-то про дядиного фермера и про то, что сено нужно накрывать тентом на случай дождя. Я слушала её голос — живой, энергичный, полный планов, — и постепенно тяжесть внутри становилась чуть менее невыносимой.
Мы ещё немного посидели над схемой, но Манон засобиралась домой — её ждал обед с родителями и воскресный поход к бабушке. Я попрощалась с ней у ворот и осталась одна. Дождь кончился, но небо оставалось серым и низким, как старая простыня. Я постояла немного, глядя на мокрый асфальт и пустые скамейки, а потом достала телефон.
Батист так и не написал.
Я смотрела на пустой экран, и внутри что-то медленно переворачивалось. Может, гордость. Может, обида. Я не знала, что из них сильнее. Я убрала телефон в карман и пошла домой.
По пути я думала о том, что сегодня суббота, а по субботам обычно были игры. Сегодня лицей Жана Мулена играл с командой из соседнего городка — товарищеский матч, но важный для подготовки к городским отборочным. Я всегда ходила на игры Батиста. Всегда сидела на трибуне, смотрела, как он бегает по площадке, и хлопала громче всех. Это была часть моей жизни — такая же привычная, как круассан по утрам и совет по пятницам.
Сегодня я не знала, хочу ли идти.
Дома я перекусила, полистала учебник по литературе, попыталась почитать, но строчки расплывались. Я поймала себя на том, что прислушиваюсь к телефону. Он молчал.
В четыре часа я не выдержала и написала сама. Коротко: «Ты как?»
Ответ пришёл через минуту. «Норм. Слушай, я дурак. Прости за вчера. Я перегнул палку».
Я выдохнула. Не заметила, что всё это время не дышала. Пальцы сами набрали: «Я тоже перегнула. Не надо было так резко».
«Ты же придешь на игру? В семь. Я хочу тебя видеть. Пожалуйста».
Я смотрела на слово «пожалуйста», и внутри что-то таяло. Он редко говорил «пожалуйста». Он вообще редко просил — Батист был из тех людей, которые берут, а не ждут разрешения. И это «пожалуйста» сейчас звучало как оливковая ветвь, протянутая через вчерашний крик.
«Приду», — написала я.
Он ответил сердечком. Я отложила телефон и уставилась в потолок. Радость, которую я ожидала почувствовать, не пришла. Вместо неё было что-то мутное, неопределённое — облегчение пополам с усталостью. Как будто я выиграла в споре, но не забыла, о чём он был.
В шесть я начала собираться. Надела джинсы и свитер с эмблемой лицея — тот самый, в котором всегда болела за наших. Расчесала волосы и заплела их в небрежную косу. Посмотрела в зеркало и заставила себя улыбнуться. Сегодня улыбка вышла лучше, чем утром, но всё равно чего-то ей не хватало. Как будто кто-то выкрутил яркость на минимум.
Я спустилась к школьному спорткомплексу, когда уже начало темнеть. Окна горели оранжевым светом, и издалека было слышно, как гудит толпа. Я вошла в вестибюль, где пахло резиной, потом и хлоркой из соседнего бассейна, и сразу увидела Батиста.
Он ждал меня у входа в раздевалку, прислонившись плечом к стене. Волосы ещё сухие и уложенные, форма чистая, без единой складки. Он явно высматривал меня, и когда увидел, его лицо изменилось — тревога ушла, уступив место облегчению.
— Сю, — он шагнул навстречу и обнял меня раньше, чем я успела что-то сказать. Его руки обхватили мои плечи крепко и почти отчаянно, и я уткнулась носом в его грудь. Сегодня от него пахло только стиральным порошком и гелем для душа. Никакой сладости. Никакого дыма.
— Ты пришла, — сказал он мне в макушку.
— Я же обещала.
Он отстранился и заглянул мне в лицо. Его голубые глаза были влажными, и я не могла понять — от чувств или от яркого света ламп.
— Прости меня, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только я. — Я полный идиот. Вчера я был на нервах, наговорил такого, чего вообще не думаю. Ты не правильная до тошноты. Ты просто... ты лучшая. И я не знаю, что бы я делал, если бы ты не пришла.
Я смотрела на него и думала о том, что он редко говорил так открыто. Обычно Батист прятал свои чувства за шутками, за подколами, за громким смехом. А сейчас он стоял передо мной — растерянный, искренний, и его руки чуть дрожали на моих плечах.
— Всё хорошо, — сказала я и потянулась поцеловать его в щёку. — Правда. Давай забудем.
— Ты серьёзно? — он смотрел на меня так, будто не верил.
— Серьёзно. У тебя игра через полчаса. Ты должен думать о ней, а не о наших ссорах.
Он выдохнул и уткнулся лбом в мой лоб. Так мы стояли несколько секунд — в полупустом вестибюле, под гул толпы из-за дверей, под запах хлорки и разогретых тел.
— Я тебя люблю, — сказал он.
— Я тебя тоже, — ответила я.
И это была правда. Я любила его. Просто сегодня эта любовь почему-то ощущалась иначе. Не как пламя, а как тёплые угли — тихие, надёжные, но без прежнего жара.
Я поправила воротник его формы и легонько подтолкнула к раздевалке.
— Иди, готовься. Я буду на трибуне.
— Точно?
— Точно. Манон сейчас подойдёт.
Он кивнул и скрылся за дверью раздевалки, а я осталась стоять в вестибюле, глядя на афишу предстоящей игры. «Лицей Жана Мулена — Лицей Марселя Паньоля. Товарищеский матч. Начало в 7».
Манон появилась через пять минут — запыхавшаяся, с неизменным круассаном в одной руке и телефоном в другой.
— Я успела? — выдохнула она.
— Только-только. Пошли, займём наши места.
Мы поднялись на трибуну и сели на второй ряд — не слишком высоко, но достаточно, чтобы видеть всю площадку. Зрителей было много: ученики, родители, несколько учителей. Я заметила мадам Леруа в третьем ряду, она помахала мне рукой, и я помахала в ответ.
— Ну что, помирились? — спросила Манон, разворачивая багет.
— Вроде да.
— Вроде?
— Помирились, — я поправилась и улыбнулась. — Он извинился. Всё хорошо.
— Ну и славно, — Манон надкусила еду и принялась жевать. — А то я уже думала, придётся его убить.
Я рассмеялась, но смех вышел каким-то пустым. Манон посмотрела на меня, но ничего не сказала.
На площадку выбежали игроки — сначала команда гостей в синей форме, потом наши в серых майках с красными номерами. Батист бежал первым, высокий и уверенный, и трибуны приветствовали его одобрительным гулом. За ним — Люка, Пьер, ещё несколько парней из команды.
И последним — Амори.
Он вышел неторопливо, как будто не на игру, а на прогулку. Та же тёмная форма, тот же невозмутимый взгляд. Но когда он ступил на площадку и взял мяч, что-то в нём изменилось. Плечи расправились, движения стали плавными и точными. Он начал разминаться, и мяч в его руках летал как привязанный — от земли к ладони, от ладони к кольцу. Свист — попадание. Свист — ещё одно.
— А этот всё-таки играет, — пробормотала Манон.
— Как видишь.
— И играет хорошо. Смотри, как бросает.
Я смотрела. Амори сделал трёхочковый — мяч пролетел через всю площадку и упал в кольцо, даже не задев сетку. Зрители зашумели — кто-то восхищённо, кто-то настороженно. Батист, стоявший у боковой линии, проводил полёт мяча взглядом, и на его лице мелькнуло то самое выражение, которое я уже видела — сжатые челюсти, побелевшие костяшки на кулаках.
— Будет жарко, — сказала Манон.
— Не иначе, — согласилась я.
Судья дал свисток, и игра началась. Я смотрела, как Батист бежит по площадке, выкрикивая указания, как Амори принимает пас и одним движением обходит защитника, как мяч летит от одного к другому, и моё сердце колотилось в такт ударам мяча о паркет. Я болела за наших. Я всегда болела за наших.
Но сегодня я поймала себя на том, что слежу не только за Батистом. Мой взгляд то и дело возвращался к высокому игроку с тёмными волосами и ледяным лицом, который двигался по площадке так, будто игра была не спортом, а единственным языком, на котором он умел говорить.
Игра началась стремительно. С первых же минут гости взяли высокий темп — двое их нападающих, коренастые и быстрые, как гончие, носились по площадке, не давая нашим передышки. Счёт открыли они: трёхочковый после быстрого паса, и трибуны притихли.
— Ничего, — пробормотала Манон с набитым ртом. — Это только начало.
Я стиснула край скамейки. Батист метался по площадке, выкрикивая указания. Его голос перекрывал шум зала — резкий, командный, почти злой. Он явно нервничал. Я видела это по тому, как он передёргивал плечами после каждого промаха, как бросал быстрые взгляды на тренера.
Амори тем временем играл так, будто находился в другом измерении.
Он не суетился. Не бегал без толку. Каждое его движение было выверенным и точным, как у часового механизма. Мяч в его руках не задерживался — он или мгновенно отдавал пас, или бросал. И бросал он так, что у меня перехватывало дыхание. Один раз — с центра площадки, почти не целясь, — мяч описал чистую дугу и беззвучно упал в кольцо.
Трибуны взорвались. Манон засвистела так пронзительно, что у меня заложило ухо.
— Ты видела? Ты видела это?! — орала она, вцепившись в мой рукав.
— Видела, — ответила я, но мой голос потонул в общем шуме.
Батист был на площадке и тоже видел. Он стоял в нескольких метрах от Амори, и его лицо — раскрасневшееся, потное — исказилось на мгновение чем-то, что я не сразу распознала. Это была не злость. Это была зависть. Чистая, жгучая, беспомощная зависть человека, который привык быть лучшим и вдруг оказался вторым.
К середине второго тайма счёт сравнялся. Команда гостей начала грубить — один из защитников толкнул Люку плечом так, что тот отлетел к боковой линии. Судья свистнул, но штрафной не дал. Трибуны загудели возмущённо. Пьер что-то крикнул судье, и Батист махнул ему рукой, призывая замолчать.
Я перевела взгляд на Амори. Он стоял у центральной линии, уперев руки в бока, и смотрел на происходящее со странным выражением. Не злым. Не раздражённым. Скорее — оценивающим. Как будто он решал в уме какую-то задачу, и всё, что происходило на площадке, было лишь переменными в его уравнении.
А потом случилась стычка.
Батист получил пас от Пьера и рванул к кольцу. Перед ним выросли двое защитников — высокий и короткий, — и он, вместо того чтобы отдать пас назад, попытался прорваться сам. Мяч выбили у него из рук, и он, вложив в движение всю свою злость, побежал за ним. Амори уже был там — он перехватил отскочивший мяч и начал разворачиваться в атаку.
— Отдай! — крикнул Батист, но Амори не отдал.
Он сделал два шага, подпрыгнул и бросил с разворота — чисто, красиво, точно в кольцо. Счёт снова изменился в нашу пользу. Трибуны взревели в полный голос. Но Батист не радовался. Он рванул к Амори и толкнул его в плечо — не по-дружески, а с силой, от которой обычный человек слетел бы с ног.
Амори устоял. Обернулся. Я со своего места видела, как медленно сужаются его зрачки.
— Ты что, глухой?! — голос Батиста прорвался сквозь шум зала, резкий и звенящий. — Я сказал — отдай пас! Это я капитан! Я, а не ты!
Амори посмотрел на него. Не снизу вверх — они были почти одного роста, просто Амори был чуть выше, — а как-то иначе. Как смотрят на человека, который бесится впустую, тратит энергию на крик вместо того, чтобы играть.
— Я забил, — сказал он ровно. Тихим голосом, который, однако, разрезал шум зала. — Какая разница, кто отдал пас? Очки на табло.
— Разница в том, что ты в команде! — Батист снова толкнул его, на этот раз в грудь. — Ты должен слушать капитана! Ты никто здесь! Понял? Никто!
Судья просвистел и побежал к ним. Люка подскочил к Батисту и попытался оттащить его за плечо, но Батист стряхнул его руку, как муху. Амори не двигался. Он стоял совершенно спокойно, только желваки медленно ходили на скулах. Его руки были опущены. Он не сжимал кулаки, не принимал боевую стойку, не огрызался. Просто смотрел на Батиста — холодно и как будто немного устало.
— Эй, эй, разошлись! — судья вклинился между ними и развёл руки в стороны. — Обоим предупреждение! Ещё одно — и удаляю!
— Да пусть катится! — выкрикнул Батист. — Не нужен он нам!
— Заткнись, — бросил Амори тихо, но так, что у меня мурашки побежали по спине.
Батист замер. На мгновение мне показалось, что он сейчас ударит его — прямо при всех, при судье, при зрителях. Его плечи напряглись, кулаки сжались. Но тут подоспел тренер — месье Дюбуа схватил Батиста за плечо и оттащил в сторону.
— Батист, успокойся! — рявкнул он. — Ты капитан, веди себя достойно!
— А он...
— Без «а он»! — тренер понизил голос, но я всё равно слышала каждое слово. — Он лучший игрок на этой площадке, и ты это знаешь. Так используй его, а не дерись с ним. Играй в пас, и мы выиграем. Понял?
Батист дышал тяжело. Капли пота стекали по его вискам, и лицо было красным. Он посмотрел на меня — на мгновение, всего на одно мгновение, — и в его взгляде было столько всего намешано: стыд, злость, ревность, растерянность. Я улыбнулась ему — ободряюще, как делала всегда, — но он отдёрнул взгляд прежде, чем моя улыбка долетела до него.
— Ладно, — буркнул он тренеру и вернулся на площадку.
Игра продолжилась. Я смотрела на Батиста и не узнавала его. Он всегда был вспыльчивым, но никогда — жестоким. Он мог накричать, но никогда не толкал своих. Что-то менялось в нём в последнее время, и это что-то было связано не только с Амори. Может, с травкой? Может, с давлением, о котором он говорил вчера в машине? Я не знала.
— Ну и страсти, — прошептала Манон, наклонившись ко мне. — Я думала, они подерутся.
— Я тоже, — ответила я тихо.
— Но этот новенький... он странный. Батист его толкает, а он стоит как скала. Ни страха, ни злости. Жуткий тип. Ну хотя, чего уж отрицать, — Манон похлопала ресницами. — Это возбуждает.
— Наверное, — сказала я, но в голове вертелась другая мысль.
Амори не ответил на агрессию. Человек, который два дня назад пообещал уничтожить меня за одно приближение к сестре, — этот же человек сейчас стоял перед разъярённым капитаном и даже не сжал кулаки. Почему? В чём разница?
Ответа я не знала. И это беспокоило меня даже больше, чем стычка.
Игра набирала обороты. После перепалки обе команды заиграли будто злее — быстрее, резче, без лишних церемоний. Мяч метался от кольца к кольцу. Счёт рос с обеих сторон. Я заметила, что Батист всё-таки начал пасовать Амори — сквозь зубы, не глядя на него, но начал. И когда он делал это, атака становилась неудержимой.
За минуту до конца счёт был равным — 72:72. Гости забили штрафной и вышли вперёд на одно очко. Трибуны замерли, и тишина стояла такая плотная, что было слышно, как скрипят кроссовки на паркете.
Наши взяли тайм-аут. Команда сгрудилась вокруг тренера. Я видела, как он что-то чертит на планшете, показывает на Амори, на Батиста, снова на схему. Батист кивал и хмурился. Вид у него был загнанный.
После тайм-аута команда вышла на последнюю атаку. Оставалось несколько секунд. Пьер ввёл мяч из-за боковой. Мяч пошёл к Батисту. Я затаила дыхание, вцепившись пальцами в край скамейки. Батист развернулся, ища бросок, — но перед ним стеной встали двое защитников.
— Сюда! — крикнул Люка.
Амори стоял на дуге, свободный. Батист замешкался. Я видела его глаза — они метались между Люкой и Амори. Потом его лицо исказилось, как от боли, и он швырнул мяч в сторону дуги.
Амори поймал.
Одно движение — он подпрыгнул, завис в воздухе на долю секунды дольше, чем казалось возможным, и бросил. Мяч полетел по высокой дуге. В зале всё замерло. Ни звука. Ни шороха.
Мяч вошёл в кольцо ровно, чисто, беззвучно.
Сирена.
Трибуны взорвались так, что у меня заложило уши.
Манон вскочила на ноги, завопила что-то восторженное и принялась хлопать. Пьер подхватил Амори на руки, но тот высвободился почти сразу, отступил в сторону и просто стоял, а вокруг бушевала радость. Люди обнимались, свистели, топали ногами. Наши выиграли.
Я тоже вскочила, хлопала, улыбалась — и вдруг поймала себя на том, что смотрю не на Амори, забившего победный мяч. Я смотрела на Батиста.
Он стоял у боковой линии, уперев руки в бока. Дышал тяжело, грудь ходила ходуном. На его лице, подсвеченном яркими лампами, застыла кривая улыбка — та самая, которую я слишком хорошо знала. Улыбка человека, который не рад. Который проиграл, хотя выиграл. Команда победила, но это была не его победа. Мяч забил не он. Пас отдал он, и теперь все вокруг будут говорить о том, как Батист «наконец-то сработался с новеньким» и как Амори «вытащил матч». А о том, что Батист был капитаном, что он носился по площадке весь вечер, что на нём всё держалось, — об этом забудут.
Моё сердце сжалось. Я знала это чувство — когда ты вроде бы всё сделал правильно, а всё равно чувствуешь себя проигравшим. Я чувствовала то же самое вчера, когда Манон спросила меня о Батисте. Когда Эстель и Клеман отвернулись от меня на собрании. Когда Батист сказал мне в машине: «Ты такая правильная, Сю, иногда тошно».
Я понимала его. И жалость — тихая, почти неощутимая — кольнула меня где-то под рёбрами.
Но только чуть-чуть.
После игры я спустилась с трибуны и пошла к раздевалкам. Манон убежала вперёд — она хотела поздравить Люку, с которым дружила ещё с начальной школы. Я пробиралась сквозь толпу, принимала поздравления от знакомых, кивала, улыбалась, отвечала что-то невпопад, — и всё время искала глазами Батиста.
Я нашла его не сразу. Он стоял у автомата с газировкой в боковом коридоре — подальше от шума, от болельщиков, от команды. Один. Свет здесь был тусклым, лампы жужжали под потолком, и в этом жёлтом свете его лицо выглядело вымотанным и осунувшимся.
— Батист, — позвала я негромко.
Он обернулся. Его глаза — голубые, когда-то яркие и смеющиеся — сейчас были тусклыми, как выцветшая джинса.
— Привет, — сказал он без выражения.
Я подошла ближе. Автомат гудел, и этот гул заполнял тишину, которая вдруг встала между нами.
— Ты отлично играл, — сказала я. — Правда. Команда без тебя не справилась бы.
— Ага, — он хмыкнул и отвернулся к автомату. — Особенно в конце. Когда я отдал пас этому гаду, и он забил.
— Ты сделал то, что должен был сделать как капитан. Ты выбрал игрока, который был свободен. Это и есть командная игра. Это правильно.
— Правильно, — повторил он, и в его голосе прозвучала горечь. — Ты у нас всегда знаешь, что правильно.
Я вспомнила вчерашний вечер. «Ты такая правильная, Сю. Иногда тошно». Он не сказал этого сейчас, но это висело в воздухе между нами, как запах гари, который никак не выветрится.
— Я просто пытаюсь поддержать тебя, — сказала я тихо.
— А я не нуждаюсь в поддержке, Сю.
Он резко нажал на кнопку автомата. Банка с газировкой с грохотом упала в лоток. Он достал её, одним движением вскрыл и стал пить, не глядя на меня.
Я стояла рядом и не знала, что сказать. Между нами что-то треснуло вчера, и сегодня мы оба пытались склеить трещину, но клей не держал. Он извинился — но я не чувствовала облегчения. Я улыбалась — но он не видел моей улыбки.
— Ладно, — сказала я наконец. — Я пойду.
— Подожди, — он вдруг поставил банку на автомат, схватил меня за руку и притянул к себе. Его ладонь была холодной и мокрой от конденсата с банки. — Прости. Я опять.
— Ты устал, — сказала я, и это была правда.
— Да. Я устал. Но ты пришла, и это важно. — Он заглянул мне в лицо и почти улыбнулся — устало, но искренне. — Сегодня вечеринка у Пьера после игры. Там вся команда будет. Приходи.
— Вечеринка?
— Ну да. Традиция. После каждой победы собираемся у кого-то из игроков. Ты же знаешь.
Да, я знала. Обычно я с удовольствием ходила на эти вечеринки — пицца, музыка, дурацкие тосты, смех до упаду. Но сегодня почему-то при мысли об этом сжималось что-то в животе.
— Я приду, — сказала я, потому что не могла сказать «нет». — Манон тоже?
— Бери кого хочешь. — Он пожал плечами. — Главное, чтобы ты была.
Я кивнула. Он поцеловал меня в лоб — быстро, почти машинально, — и ушёл обратно в раздевалку. Я проводила его взглядом. Банка с газировкой осталась стоять на автомате, забытая и недопитая.
Я взяла её и выбросила в урну. Пена всё ещё шипела на алюминиевых стенках.
Я повернулась и пошла к выходу из спорткомплекса. В дверях я обернулась. На площадке уже никого не было, только уборщик с шваброй медленно возил по паркету. Лампы гасли одна за другой. И где-то в дальнем конце зала, на скамейке, сидел одинокий человек в форме команды. Я узнала его по посадке — прямая спина, широкие плечи. Амори.
Он не праздновал с командой. Он сидел один в темнеющем спортзале и смотрел на пустую площадку.
Я быстро вышла, пока он меня не заметил.