Цербер | Cerberus 16+

Утро пятницы началось с того, что я проспала.

Будильник прозвенел в шесть тридцать, как всегда, и я, как всегда, нажала на кнопку отсрочки. Только на этот раз мой палец, видимо, промахнулся и выключил его совсем. Когда я открыла глаза, солнце уже вовсю заливало комнату, а часы на тумбочке показывали без четверти восемь.

— О нет, — выдохнула я и скатилась с кровати.

В доме пахло кофе и подгоревшим тостом — мама уже возилась на кухне. Я натянула джинсы и свитер в рекордное время, схватила рюкзак и вылетела в коридор.

— Сюзель, завтрак! — крикнула мама мне в спину.

— Не успеваю, прости!

— Возьми хотя бы круассан!

Я схватила с тарелки тёплый круассан и чмокнула маму в щёку. Она покачала головой, но в её серых глазах плясали смешинки. Мама у меня была понимающая — работала медсестрой в городской больнице и привыкла к хаосу.

На улице было холодно и солнечно одновременно — редкое для нашего региона сочетание. Лужи замёрзли за ночь, и корочка льда хрустела под кроссовками с приятным треском. Я почти бежала, вдыхая колючий воздух и пытаясь одновременно жевать круассан. Волосы, которые я не успела заплести, развевались за спиной светлым флагом.

Я влетела в ворота лицея Жана Мулена ровно в тот момент, когда в вестибюле заканчивался поток учеников. Охранник, месье Лоран, помахал мне рукой и крикнул: «Мадемуазель Виньо, вы сегодня рекордсмен!» Я рассмеялась и побежала по коридору.

Первый урок — математика с мадам Дюпон — уже начался, когда я проскользнула в класс.

— Мадемуазель Виньо, — мадам Дюпон подняла бровь и демонстративно посмотрела на часы, висевшие над доской. Ей было за пятьдесят, и она носила строгие костюмы с идеально отглаженными складками, но её глаза за очками смотрели скорее с любопытством, чем с осуждением.

— Прошу прощения, мадам, — я выпрямилась и улыбнулась покаянной улыбкой. — Будильник предал меня.

Класс тихо захихикал. Мадам Дюпон секунду помолчала, а потом вздохнула, как вздыхают все учителя мира, когда не могут долго злиться.

— Садитесь, Виньо. И будьте так любезны, решите у доски пример, который я только что дала классу. Если вы уж опоздали — докажите, что это было не напрасно.

Я прошла к доске, взяла мел и за две минуты расписала решение. Когда я повернулась, мадам Дюпон кивнула с едва заметной улыбкой.

— Хорошо. Садитесь. И купите новый будильник.

Я села на своё место у окна. Манон, сидевшая через проход, показала мне под партой большой палец. Я фыркнула в кулак и открыла тетрадь.

После урока, когда мы вышли в коридор, ко мне подошёл Люка — тот самый смешливый друг Батиста, который вечно ходил в растянутых свитерах и пах энергетиками. Сегодня он был какой-то взъерошенный и смотрел на меня почти умоляюще.

— Сю, спаси, а? — начал он без предисловий. — У меня завтра контрольная по истории, а я вообще ничего не знаю. Ну, то есть совсем ничего. Ты же у нас староста и вообще гений. Может, позанимаешься со мной? Хотя бы полчаса.

— Хорошо, — ответила я, не раздумывая. — Давай после уроков, в библиотеке. У меня как раз окно перед советом.

— Ты мой спаситель, честное слово, — выдохнул он и убежал, крикнув на ходу: — Я Батисту скажу, что ты святая!

— Я не святая! — крикнула я вслед, но он уже скрылся за поворотом.

Манон, которая стояла рядом и всё слышала, покачала головой.

— Ты когда-нибудь говоришь «нет»? — спросила она.

— А зачем? Это же просто помощь с историей.

— Тебе просто помощь с историей, ему — полчаса твоего времени, а завтра кто-нибудь попросит помочь с химией, потом с литературой, потом...

— Манон, — я взяла её под руку и легонько сжала локоть. — Я люблю помогать. Мне это правда нравится. Я не устаю.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, но ничего не сказала. Только фыркнула и потащила меня к следующему кабинету.

День катился своим чередом. На биологии мы изучали клеточное строение, и я рисовала аккуратные схемы в тетради, попутно объясняя соседке по парте разницу между фагоцитозом и пиноцитозом. На физике месье Бланшар похвалил мою лабораторную работу и поставил высший балл. На литературе мадам Бонне снова читала Флобера, и я впервые за долгое время слушала её по-настоящему, не отвлекаясь на мысли о Батисте или о вчерашнем странном разговоре на парковке. Я вообще запретила себе думать об этом. В конце концов, у каждого может быть плохой день. У каждого могут быть свои причины. Не мне судить.

На большой перемене ко мне подошла Эмма, капитан волейбольной команды. Она была высокая, спортивная, с острым подбородком и вечно недовольным выражением лица, но я знала, что под этим панцирем скрывается куда больше сомнений, чем она показывала.

— Сюзель, можно тебя на минуту? — сказала она, отводя меня в сторону. — Я хотела спросить про благотворительную ярмарку. Которая через три недели. Ну, ты знаешь. Я в прошлом году помогала с волейбольной секцией, а в этом... я не знаю, что мне делать. У меня идеи кончились.

Я улыбнулась и тронула её за плечо.

— Давай вместе что-нибудь придумаем. Мы можем сделать не просто точку с выпечкой, а полноценный аттракцион. Например, конкурс с волейбольным мячом — сбивать кегли или попадать в кольцо. Это привлечёт и младших, и старших.

Глаза Эммы загорелись.

— Точно! А мы можем поставить сетку прямо во дворе, и пусть все пробуют перекинуть через неё мяч. Сделаем три уровня сложности и маленькие призы.

— Отличная идея! Я запишу её для совета, и мы выделим тебе стол и место. Приходи после уроков, я как раз собираю совет.

— Спасибо, Сю, — Эмма улыбнулась — искренне, широко, так редко с ней бывало. — Ты всегда знаешь, что сказать.

Я проводила её взглядом и почувствовала привычное тепло внутри. Вот для чего я всё делала — для этих моментов, когда человек расслабляет плечи, улыбается по-настоящему и говорит «спасибо». Я не просто так тратила время, не просто так влезала в чужие проблемы. Это имело смысл. Это имело значение для меня.

На обеде в столовой ко мне подсела Манон, и мы жевали наши багеты в привычном углу. Я заметила, что новые ученики — те самые «элитные беженцы» — опять сидели отдельной группой. Их было около пятнадцати человек, и они занимали два стола в дальнем конце зала. Разговаривали они тихо, почти не смеялись и смотрели по сторонам с таким выражением, будто всё вокруг было им чуждо. Я старалась не искать глазами его.

— Смотри, — Манон кивнула в их сторону, — опять в своём кругу. Как будто мы заразные.

— Им просто нужно время, — сказала я миролюбиво. — Представь, каково это — оказаться в новой школе посреди года. Без друзей, без знакомых лиц. Я бы тоже замкнулась.

— Ты бы не замкнулась, — усмехнулась Манон. — Ты бы уже через пять минут знала всех по именам и организовывала бы внеклассное мероприятие.

— Может, и так, — я пожала плечами и отпила апельсиновый сок. — Но я не все. Люди разные.

— Ладно, святая Сюзель, живи в своём мире розовых пони. Я пока посмотрю правде в глаза: они нас презирают.

Я не стала спорить. Я знала, что это неправда — не презирают, а боятся или стесняются, — но объяснять это Манон было бесполезно. Ей нужно было увидеть самой.

После уроков я первым делом пошла в библиотеку. Люка уже ждал меня, разложив на столе учебник, который выглядел так, будто его ни разу не открывали. Я подавила улыбку.

— Итак, — я села напротив, — что именно ты не знаешь?

— Всё, — честно ответил он.

Мы занимались полчаса. Я объяснила ему хронологию Первой мировой, причины и следствия, нарисовала на листке схему ключевых дат. Люка слушал, кивал, задавал вопросы — и постепенно паника в его глазах сменялась пониманием. К концу нашего занятия он уже вполне сносно отвечал на мои проверочные вопросы.

— Ты реально гений, — сказал он, собирая учебник. — Я бы без тебя завалил.

— Ты бы не завалил. Ты просто не знал, с чего начать.

— Не скромничай, — он хлопнул меня по плечу и убежал, крикнув: — Передай Батисту, что он везучий!

Я убрала свои вещи и направилась в кабинет, где через пятнадцать минут должно было начаться заседание совета старшеклассников.

Совет заседал в небольшой аудитории на втором этаже, которую мы между собой называли «штабом». Там стоял длинный стол, окружённый разномастными стульями, на стене висела пробковая доска с расписанием мероприятий, а в углу пылился старый глобус, доставшийся нам от географов ещё в прошлом веке.

Когда я вошла, несколько человек уже сидели на своих местах.

Батист — мой Батист — развалился на стуле в конце стола, закинув ногу на ногу и лениво листая что-то в телефоне. При виде меня он поднял голову и улыбнулся той самой улыбкой, в которую я когда-то влюбилась: открытой, тёплой, немного мальчишеской.

— Сю, — он поднялся и обнял меня за плечи, целуя в висок. — Ты сегодня поздно. Всё в порядке?

— Да, занималась с Люкой. Ему контрольную завтра сдавать.

— А, этот оболтус, — Батист усмехнулся. — Ты слишком добрая, ты знаешь об этом?

— Ты тоже, — сказала я и улыбнулась в ответ, но внутри что-то дёрнулось. Почему-то слово «добрая» прозвучало сегодня иначе, чем обычно. Не как комплимент.

Я отогнала эту мысль и села на своё место. Постепенно подтянулись остальные: Пьер, ответственный за спорт, с вечно взлохмаченными волосами; Инес, отвечавшая за культуру, с блокнотом в руках и очками на носу; Тома, наш казначей, с неизменным калькулятором. Последней пришла мадам Леруа, куратор совета — немолодая женщина с короткой стрижкой и живыми, внимательными глазами.

— Итак, — начала я, открывая собрание, — у нас на повестке три вопроса. Первое: подготовка к осеннему благотворительному балу. Второе: ярмарка через три недели, нужно распределить места. И третье...

Дверь открылась, и в аудиторию вошли двое.

Это были новенькие. Из тех, что из Святой Клотильды.

Девушка была невысокая, с тёмными волосами, убранными в строгий пучок, и с выражением лица, которое я не смогла бы описать иначе как «вежливая скука». Она держала спину неестественно прямо, как балерина, и её тёмно-синий свитер сидел на ней так, будто был сшит на заказ(хотя так оно, наверно, и было). Парень рядом с ней был высокий, сутуловатый, с ранней сединой на висках и взглядом, который ни на ком не задерживался дольше секунды. Он носил очки в тонкой металлической оправе и нервно теребил рукав.

— Прошу прощения за опоздание, — произнесла девушка тоном, который был вежлив ровно настолько, чтобы не быть откровенно грубым. — Нас направили из администрации. Я — Эстель Лемуан, это — Клеман Дюваль. Мы теперь в совете.

Мадам Леруа кивнула.

— Да, я должна была предупредить. Ребята из Святой Клотильды попросили представительство. Это разумно — учитывая, что они проведут с нами как минимум полгода.

Я быстро переглянулась с Батистом. Он пожал плечами и снова уткнулся в телефон. Пьер смотрел на новеньких с откровенным подозрением. Инес вежливо улыбалась.

Я встала и подошла к ним, протягивая руку.

— Сюзель Виньо, председатель совета. Добро пожаловать. Мы как раз обсуждаем ближайшие мероприятия. Присаживайтесь.

Эстель пожала мою руку коротко и сухо. Её пальцы были холодными. Клеман вообще едва коснулся моей ладони и пробормотал что-то неразборчивое. Они сели в дальнем конце стола, рядом друг с другом, и на их лицах застыло одинаковое выражение — вежливое, но отстранённое. Как будто они находились здесь по принуждению.

— Итак, — я вернулась на своё место и продолжила, стараясь, чтобы голос звучал так же бодро, как минуту назад, — благотворительный бал. У нас есть дата — последняя суббота ноября. Нужно определиться с оформлением зала, музыкой и бюджетом. Инес, у тебя были идеи?

Инес открыла свой блокнот и начала зачитывать предложения. Я слушала, но краем глаза наблюдала за новенькими. Эстель сидела совершенно неподвижно, сложив руки перед собой, и смотрела прямо перед собой. Клеман крутил ручку и не делал никаких заметок.

Когда Инес закончила, я повернулась к ним.

— Эстель, Клеман, может, у вас есть предложения? В Святой Клотильде наверняка были свои традиции. Мы будем рады услышать.

Эстель медленно перевела взгляд на меня.

— В Клотильде бал организовывал родительский комитет, — сказала она ровно. — Ученики не занимались такими вещами.

— Понятно, — я не дала своему голосу дрогнуть. — Ну что ж, тогда это будет для вас новым опытом. Здесь у нас всё делают сами ученики, и это здорово — потому что так мы чувствуем, что это наш праздник, а не навязанный сверху. Я уверена, у вас появятся идеи, когда вы освоитесь.

Эстель ничего не ответила. Только чуть заметно повела плечом — жест, который мог означать что угодно: согласие, безразличие, сомнение.

Собрание продолжилось. Мы распределили места для ярмарки, утвердили смету на украшения для зала, обсудили музыкальную группу. Я вела протокол и старалась вовлекать всех участников — спрашивала каждого по очереди, даже тех, кто обычно молчал. Когда дело дошло до Эстель и Клемана, они отвечали коротко и односложно. Не грубили, но и не поддерживали разговор.

После собрания, когда все начали расходиться, я подошла к ним.

— Эстель, можно тебя на минутку?

Она обернулась и посмотрела на меня всё с тем же выражением отстранённой вежливости. Клеман стоял рядом и явно хотел поскорее уйти.

— Я знаю, что вам сейчас непросто, — начала я мягко. — Новая школа, новые люди. Это всегда тяжело. Но я хочу, чтобы вы знали: мы здесь открыты и рады вам. Если я могу чем-то помочь — с расписанием, с поиском кабинетов, с чем угодно — скажите. Я серьёзно.

Эстель помолчала. Затем её губы тронула слабая, почти незаметная улыбка — но это была не тёплая улыбка. Скорее улыбка человека, который слушает наивного ребёнка.

— Ты правда так думаешь? — спросила она.

— Думаю что?

— Что можно просто прийти, улыбнуться и всё станет хорошо. Что мы тут же подружимся с вами и будем вместе печь печенье на ярмарку.

Я растерялась. В её голосе не было злобы — скорее усталость, как будто она уже проходила через это и знала, чем всё закончится.

— Я не думаю, что всё станет хорошо сразу, — ответила я, тщательно подбирая слова. — Но я думаю, что стоит попробовать. Вы здесь надолго, и проводить это время в изоляции — не лучший вариант. Мы не враги. Мы просто... другие. Но разные — не значит плохие.

Клеман, который до этого молчал, вдруг подал голос. Голос у него оказался глуховатым и неровным, как у человека, который редко говорит вслух:

— Дело не в том, хорошие вы или плохие. Просто... — он запнулся и посмотрел на Эстель, ища поддержки, — просто мы не знаем, как здесь быть. У вас всё иначе. У нас было... по-другому.

— Я понимаю, — сказала я, хотя на самом деле не понимала. — Но этому можно научиться. Мы поможем.

Эстель взяла его за локоть.

— Пойдём, Клеман. Машина ждёт.

И они ушли, оставив меня стоять в пустой аудитории возле пробковой доски с расписанием. Я смотрела, как за ними закрылась дверь, и внутри меня что-то сжималось. Не обида — нет. Скорее, недоумение. Почему они так настроены? Почему не хотят хотя бы попробовать?

Я села за стол, посмотрела на глобус в углу. Он стоял, накренившись на своей оси, и Европа на нём выцвела от времени. Я крутанула его рассеянно — континенты слились в цветное пятно.

— Они не сразу привыкнут, — раздался голос от двери.

Я обернулась. Мадам Леруа стояла у входа, прислонившись плечом к косяку. Она смотрела на меня с мягким сочувствием, которое бывает у взрослых, когда они видят, как ребёнок впервые сталкивается с неразрешимой задачей.

— Я думала, вы ушли, мадам.

— Я задержалась, чтобы проверить отчёты за прошлый месяц, — она подошла и села на стул рядом со мной. — Сюзель, вы удивительно способная девушка, и совет под вашим руководством работает лучше, чем когда-либо. Но вы не можете заставить людей дружить силой.

— Я не заставляю, — возразила я. — Я просто предлагаю.

— И вы делаете это искренне, я знаю. Но подумайте вот о чём: эти дети пришли из мира, где всё было предсказуемо. У них были свои правила, свои званные ужины, свои богатенькие друзья. Но в один день всё это исчезло. Теперь они здесь — в школе, которую они, возможно, никогда бы не выбрали. Им нужно время, чтобы понять, что это не катастрофа. И некоторым нужно больше времени, чем другим.

— Я понимаю, — сказала я. — Правда, понимаю. Но они смотрят на нас так, будто мы... не знаю... ошибка природы. Будто мы недостаточно хороши.

Мадам Леруа задумалась.

— Знаете, — произнесла она медленно, — я работаю в этой школе уже двадцать лет. И за это время я поняла одну вещь: подростки — не просто дети. Они — зеркала своих семей. Они отражают то, что видят дома. Если эти дети смотрят на вас свысока, вероятно, их научили этому задолго до того, как они оказались здесь.

— Но это же неправильно, — сказала я тихо.

— Конечно, неправильно. Но осознание этого — тоже часть взросления. Для них. И для вас тоже, Сюзель.

Она похлопала меня по плечу и ушла, оставив меня в тишине опустевшего кабинета. Я сидела и смотрела на застывший глобус, и где-то за окнами шумел ветер, и осеннее солнце клонилось к горизонту, заливая комнату рыжим вечерним светом.

Через пару минут я тоже поднялась и начала собирать вещи. В кабинете стало совсем тихо, только ветер шумел за окнами да где-то внизу хлопали двери — последние ученики покидали школу. Я убрала протокол в папку, поправила стул и уже собиралась выключить свет, когда мой телефон завибрировал.

Батист.

«Ты ещё в школе? Я на парковке. Подбросить?»

Я улыбнулась и быстро набрала ответ: «Да, выхожу. Буду через пять минут».

Вот. Вот что было настоящим. Не холодные взгляды новеньких, не странное чувство, оставшееся после собрания, а Батист — тёплый, родной, всегда готовый приехать за мной после долгого дня. Я накинула шарф, выключила свет в кабинете и почти бегом спустилась по лестнице.

В вестибюле было пусто. Месье Лоран дремал на своём посту, и я на цыпочках прокралась мимо него к выходу, чтобы не разбудить. На улице окончательно стемнело. Осенний воздух был сырым и холодным, пах прелой листвой и бензином от парковки.

Машина Батиста стояла у самых ворот — старенький «пежо», который он купил летом на заработанные деньги. Фары горели, выбрасывая в темноту два жёлтых конуса света, и в них кружилась мелкая водяная пыль — не то дождь, не то туман. Батист стоял, облокотившись о капот, и при виде меня расплылся в улыбке. Светлые кудри, разлохмаченные ветром, падали на лоб, серая толстовка с эмблемой команды обтягивала широкие плечи, и от него исходило то самое чувство надёжности, которое я так ценила.

— Сю! — он шагнул навстречу и обнял меня, прижимая к себе быстро и сильно. Я уткнулась носом в его толстовку и вдохнула.

— Что такое? — он отстранился и заглянул мне в лицо, всё ещё улыбаясь.

— Ничего, — ответила я автоматически, но, кажется, недостаточно быстро.

Его голубые глаза смотрели на меня с лёгким беспокойством — он явно пытался считать мою реакцию. Я заставила себя улыбнуться. Улыбка вышла почти настоящей.

— Просто устала, — добавила я, и он расслабился.

— Садись, — он открыл дверцу пассажирского сиденья с преувеличенной галантностью. — Мадам, ваш экипаж подан.

В салоне пахло освежителем воздуха с ароматом ванили, но под ним — стоило только принюхаться — всё равно угадывался какой-то сладковатый шлейф. Батист сел за руль, включил музыку — что-то ритмичное, с басами — и вырулил с парковки. Я смотрела на его профиль: прямой нос, квадратный подбородок, светлые ресницы, которые трепетали, когда он моргал. Мой парень. Мой красивый, уверенный, надёжный парень.

— Ты чего молчишь? — он мельком глянул на меня и положил ладонь на моё колено.

— Вспоминаю собрание, — ответила я, и это было почти правдой.

— А, ну да, — Батист скривился. — Ну и что ты о них думаешь? — спросил Батист, когда мы выехали на дорогу. Дворники мерно скребли по лобовому стеклу, размазывая мелкую морось.

— О ком?

— О новеньких, о ком же ещё. Об этих, из совета. Эстель и как его там.

— Клеман, — подсказала я.

— Да без разницы. Ты видела, как она на нас смотрела? — Батист скривился и крутанул руль, объезжая лужу. — Будто мы грязь на её туфлях.

— Мне тоже так показалось, — призналась я тихо. — Но я думаю, это защитная реакция. Они напуганы и не знают, как себя вести.

— Защитная реакция? — Батист фыркнул и бросил на меня быстрый взгляд. — Сю, ты слишком добрая. Они смотрят на нас свысока не потому, что им страшно. А потому, что они реально считают себя лучше. Ты бы слышала, что болтают в раздевалке.

— Что болтают?

— Один парень из их компании сказал, что наш спортзал «непригоден для нормальной игры». И что у них в Святой Клотильде пол с подогревом и душевые с мраморной плиткой. С мраморной, Сю! — он рассмеялся, но смех был злым, с привкусом горечи. — И этот, как его, Амори — он вообще ни с кем не разговаривает. Ведёт себя так, будто мы невидимки. Но играет, сука, как бог. И это бесит больше всего.

Я вздрогнула от его грубости. Батист редко ругался при мне — разве что в самые напряжённые моменты, которых становилось всё больше в последнее время. Его пальцы сильнее сжали руль, костяшки побелели.

— Если он так хорошо играет, разве это не плюс для команды? — спросила я осторожно.

— Плюс? — Батист резко повернулся ко мне, и машина слегка вильнула. — Ты не понимаешь. Я капитан, Сю. Ка-пи-тан. Я три года строил эту команду. А тут приходит какой-то молчаливый урод и за один просмотр становится звездой. Тренер уже на меня смотрит по-другому. Ты понимаешь, что это значит?

— Он просто новичок, Батист. Ты капитан, и это не изменится.

— Ты не понимаешь, — повторил он глухо и уставился на дорогу. В свете фар плыли мокрые деревья, и их голые ветки казались чёрными венами на фоне серого неба.

Некоторое время мы ехали молча. Я смотрела на его профиль и думала о том, что не узнаю этого человека. Куда делся парень, который смешил меня на переменах? Который писал глупые стихи в записках и оставлял их в моём шкафчике? Куда делся Батист, который обнимал меня после тяжёлого дня и говорил: «Всё будет хорошо, Сю, я рядом»?

Машина снова подпрыгнула на лежачем полицейском, и Батист выругался сквозь зубы. И тут я учуяла это снова — запах.

Сладковатый, травянистый, тяжёлый. Он пробивался сквозь ванильный освежитель тонкой, но отчётливой струйкой. Я сначала подумала, что мне показалось, — так бывает, когда долго едешь в закрытом салоне и начинаешь принюхиваться к каждой мелочи. Но чем дольше мы сидели в машине, тем явственнее он становился.

Я покосилась на Батиста. Его толстовка, его волосы, его руки на руле. Запах шёл от него.

— Что? — он заметил мой взгляд.

— Ничего, — я отвернулась к окну. Сердце застучало быстрее.

Мы подъехали к моему дому. Он заглушил двигатель, и в наступившей тишине запах стал ещё заметнее — густой, сладковатый, прилипчивый. Я не могла ошибаться. Так пахло от старшеклассников, которые курили за спортзалом и которых ловил директор. Так не должно было пахнуть от моего парня.

— Сю? — он тронул меня за плечо. — Ты чего замерла?

— Чем от тебя пахнет? — спросила я прямо, хотя внутри всё сжалось.

Батист моргнул. На его лице промелькнула тень — быстрая, как всполох фары, — и исчезла.

— Не знаю. Дезиком, наверное. Ты о чём?

— Нет, — я повернулась к нему и посмотрела прямо в глаза. — Не дезиком. Травкой, Батист. От тебя пахнет травкой.

Повисла пауза. Длинная и напряженная. Он смотрел на меня, и в его глазах что-то менялось — удивление сменилось раздражением, раздражение — обороной. Он отдёрнул руку с моего плеча и откинулся на спинку сиденья.

— Тебе показалось, — сказал он глухо.

— Мне не показалось. Я знаю этот запах.

— Откуда ты вообще знаешь, как пахнет травка? — он попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой и недоброй. — Ты же у нас святая Сюзель. Ты за всю жизнь ни одной сигареты не выкурила.

— Не переводи на меня, — сказала я твёрдо, хотя голос дрожал. — Я серьёзно спрашиваю.

— Да какая разница! — взорвался он вдруг, ударив ладонью по рулю. Звук получился гулким и резким, я вздрогнула. — Да, покурил с парнями после тренировки! И что теперь? Это что, преступление? Мне нужно расслабляться хоть иногда, Сю! У меня давление, тренер орёт, команда на мне, эти новенькие нервы треплют — а тут ещё ты со своими вопросами!

Он почти кричал. Я никогда не слышала, чтобы он кричал на меня. Голос звенел от обиды и злости одновременно, и в этом звоне я не слышала ничего знакомого. Передо мной сидел чужой человек.

— Ты мог бы поговорить со мной, — сказала я тихо. — Если тебе тяжело. Я бы выслушала.

— Поговорить? — он горько рассмеялся. — Ты и так вечно занята. То совет, то группа поддержки, то эти твои новенькие, которых ты пытаешься спасти. Когда мне с тобой говорить, Сю? Когда? Ты всегда кому-то помогаешь, а на меня времени нет!

— Это неправда, — прошептала я.

— Правда! — он рубанул воздух ладонью. — Ты живёшь в своём мире, где все должны дружить и держаться за руки. А в реальном мире всё по-другому. Я устал, Сю. Я просто устал.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то рушится. Не громко, не со звоном — а тихо, как падает песок в песочных часах. Он говорил слова, которые, наверное, копил давно. Но слушать их было невыносимо.

— Ты мог бы просто сказать мне, — повторила я. — Я бы не осудила. Но ты скрывал.

— Да потому что ты бы начала читать мне лекции о вреде здоровью! Ты такая правильная, Сю. Иногда от этого аж тошно.

Я замерла.

— Спасибо за откровенность, — сказала я очень тихо и взялась за ручку двери.

— Сю, подожди, — он попытался схватить меня за рукав. — Я не хотел. Я просто...

— Спокойной ночи, Батист.

Я вышла из машины и захлопнула дверцу. Он что-то крикнул мне вслед — кажется, моё имя, — но я не обернулась. Просто пошла к подъезду, считая шаги, чтобы не расплакаться раньше времени.

В лицо дул холодный ветер, и дождь мгновенно покрыл мои волосы мелкой водяной пылью. Я нащупала ключи в кармане, открыла дверь подъезда и шагнула внутрь. В тёмном коридоре пахло сырой штукатуркой и чьим-то ужином. Я поднялась на свой этаж пешком — медленно, держась за перила.

В квартире было тихо. Мама, наверное, смотрела телевизор в своей комнате. Я скинула куртку, не включая свет, и прошла к себе. Села на кровать и уставилась в тёмное окно, по которому бежали капли дождя.

«Ты такая правильная, Сю. Иногда тошно».

Я прокручивала эту фразу в голове снова и снова, как заевшую пластинку. Он сказал это со злостью — но ведь злые слова часто бывают самыми правдивыми. Может, он прав? Может, я и правда со своей добротой выглядела нелепо? Может, все вокруг видели во мне наивную дурочку, которая пытается всем угодить, а сама не замечает того, что творится у неё под носом?

Я легла, не раздеваясь, и уткнулась лицом в подушку. Плакать не хотелось — только давила тупая, ноющая пустота.

Где-то за окном взревел мотор. Батист уехал. Я не попрощалась. И впервые за наши отношения мне не хотелось писать ему и извиняться. Потому что я не знала, за что должна извиняться. За то, что заметила запах? За то, что хотела поговорить? За то, что была собой?

Я закрыла глаза. Завтра будет новый день. Завтра нужно улыбаться и делать вид, что всё в порядке. Я умела это лучше всех.

Вот только впервые в жизни я не была уверена, что хочу это делать.