2. Глупость
Утром я стояла у окна с кружкой остывшего чая и смотрела, как капли стекают по стеклу, оставляя извилистые дорожки. Выходные пролетели слишком быстро, и теперь впереди маячила целая неделя — уроки, совет, подготовка к ярмарке, — а у меня не было сил даже на то, чтобы выбрать, что же надеть.
Мама ушла на смену ещё затемно, оставив на столе неизменную записку, придавленную сахарницей: «Завтрак на плите. Не голодай. Люблю, мама». Я съела омлет без аппетита, натянула первый попавшийся свитер — серый, мешковатый, — и вышла на улицу.
Октябрьский воздух был уже влажным, но не таким холодным. Парк, через который я обычно ходила в лицей, стоял голый и чёрный, и только на верхушках тополей ещё дрожали редкие жёлтые листья. Лужи на асфальте отражали низкое небо. Я замоталась в шарф поплотнее и ускорила шаг.
У входа в лицей меня догнала Манон. Она возникла из-за угла внезапно, как чёртик из табакерки, и сразу схватила меня под руку. Её короткие волосы стояли дыбом от ветра, глаза были подведены чёрным так густо, что она напоминала енота-панка, а на ногах красовались новые гетры — на этот раз в фиолетовую и жёлтую полоску.
— Ты выглядишь как оса, — заметила я вместо приветствия.
— Оса — это агрессивно и красиво. Спасибо за комплимент. — Она оглядела меня с головы до ног и нахмурилась. — А ты выглядишь так, будто спала лицом в подушку. Что случилось? Опять советы допоздна?
— Просто не выспалась.
— Врёшь. Но я не буду допрашивать, потому что у меня проблема посерьёзнее. — Она понизила голос и трагически произнесла: — Сегодня на литературе будет опрос по Онегину. Я не готова. Вообще. Я читала только «Войну и мир», и то половину.
— Ты же говорила, что прочитала всего Онегина за лето.
— Я соврала. Это была самореклама. Теперь она меня погубит. — Она закатила глаза. — Если мадам Бонне вызовет меня к доске, я буду импровизировать.
— Ты не умеешь импровизировать.
— Я умею импровизировать в жизни. В литературе — нет. Это разные вещи.
Мы вошли в здание, и я сразу почувствовала на себе взгляд. Не Манон, не Пьера, который махал нам из конца коридора, размахивая каким-то листком. Этот взгляд был тяжёлым, пристальным, прожигающим затылок. Я обернулась — и встретилась глазами с Амори.
Он стоял у своего шкафчика — он находился в трёх метрах от моего, — и смотрел на меня. Его лицо, как всегда, было непроницаемым, но я видела, как слегка подрагивает его верхняя губа.
Я отвернулась первой. Сердце забилось быстрее, но я не показала виду. Просто открыла свой шкафчик и принялась перекладывать учебники, делая вид, что ничего не заметила.
— Он опять пялится, — шепнула Манон, копаясь в своём рюкзаке. — Уже четвёртый раз за последние дни. Может, ты ему нравишься?
— Недавно он мне угрожал, просто напоминаю.
— Ну, знаешь, у всех свои способы флирта. Мой дядя-фермер, например, познакомился с тётей, когда случайно облил её молоком. Они женаты тридцать лет.
— Это другое.
— Ничего не другое. Агрессия и симпатия — две стороны одной медали. Особенно у таких, как он. — Она покосилась на Амори. — Хотя, признаю, его методы... весьма эксцентричны.
Я фыркнула и захлопнула шкафчик. К сожалению, слишком громко. Амори всё ещё стоял у своего. Он медленно повернул голову и снова посмотрел на меня. Наши взгляды встретились, и я вдруг поняла, что он ждёт. Ждёт, что я скажу или сделаю что-то. Но я не знала, что именно. Поэтому просто развернулась и пошла на урок.
За моей спиной раздался тихий, почти неслышный смешок. Я не обернулась.
— Ты только что проиграла битву, — заметила Манон, догоняя меня. — Он смеялся над тобой.
— Он не смеялся. Он... не знаю. Издал звук.
— Это был смешок. Я точно слышала. Мрачный, зловещий смешок.
— Ты преувеличиваешь.
— Ох, Сюзель, посмотрим...
На литературе мадам Бонне действительно устроила опрос, и Манон, к собственному удивлению, смогла ответить про «Онегина» достаточно убедительно, чтобы получить проходной балл. Она вышла из класса с таким видом, будто только что выиграла Олимпиаду, и заявила, что Есенин «не так уж и плох, если читать его с конца».
На биологии я сидела с Люкой, который, как всегда, забыл домашнее задание и пытался списать у меня через проход. Я не дала, но потом всё равно объяснила ему тему на перемене, пока он кивал и говорил «ага, теперь понятно», хотя было очевидно, что ничего ему не понятно.
На физике месье Бланшар похвалил мою лабораторную работу, и это немного подняло настроение — до тех пор, пока я не вспомнила, что скоро обед, а значит, придётся идти в столовую, где будет Амори.
Столкновение случилось на большой перемене.
Я выходила из столовой с подносом в руках, думая о том, что суп сегодня был пересолен, а чай слишком сладкий. Вокруг гудела толпа, и я пробиралась к выходу, балансируя подносом, когда кто-то резко толкнул меня плечом. Поднос накренился, и стакан с чаем опрокинулся — прямо на мои джинсы.
Уже холодная жидкость пролилась на правое бедро, на ботинки, на пол, и я замерла, глядя, как мокрое пятно расползается по джинсовой ткани. Вокруг нас начали оборачиваться. Я подняла глаза.
Амори стоял передо мной. Его поза была почти небрежной — одна рука в кармане толстовки, вторая свисала вдоль тела, — но я видела, как напряжены его плечи. Он явно ждал моей реакции. Его серые глаза смотрели на меня с холодным, оценивающим интересом, а на губах играла та самая лёгкая, почти незаметная усмешка, от которой у меня внутри всё закипало.
— Ты специально, — сказала я, и голос прозвучал громче, чем я ожидала. В столовой начали оборачиваться. Кто-то из младших классов замер у автомата с газировкой, не донеся стакан до губ. Пьер, сидевший у окна, оторвался от телефона и уставился на нас с открытым ртом.
— Докажи, — произнёс Амори, и это слово прозвучало как вызов. Он чуть склонил голову набок, всё ещё улыбаясь. Его тон был до отвращения спокойным.
— Ты ведёшь себя как ребёнок. Тебе какое дело до меня? Я ничего тебе не сделала. Я просто помогла твоей сестре.
При упоминании Гаранс его усмешка исчезла. Лицо закаменело, и я увидела, как желваки заходили на скулах.
— Ты подошла к моей сестре. Я предупреждал.
— Я защитила твою сестру! — я шагнула к нему, и теперь мы стояли почти вплотную. Я чувствовала запах мяты и хвои, исходящий от него, и видела мельчайшие детали его лица: тёмные тени под глазами, тонкий шрам на подбородке, лёгкую щетину. Моё сердце колотилось где-то в горле, но я не отступала. — Над ней издевались две девчонки, пока ты где-то ходил! Я не знаю, где ты был, но если бы я не вмешалась, она стояла бы там до сих пор и плакала! Она ребёнок, Амори! А ты вместо того, чтобы быть рядом, угрожаешь мне! Может, вместо того чтобы обливать меня чаем, ты бы сказал спасибо?!
Слова вырвались с яростью, которую я не планировала. В столовой стало так тихо, что я слышала, как капает вода из чьего-то стакана. Пьер замер с телефоном в руке. Люка, сидевший за дальним столиком, медленно опустил бутылку с водой. Даже дежурный учитель, проходивший мимо, остановился и нахмурился.
Амори смотрел на меня. Его кулаки сжались, и на секунду мне показалось, что сейчас он ударит. Воздух между нами стал плотным и горячим, как перед грозой. Но он не ударил. Он стоял и смотрел на меня, и я видела, как в его глазах, глубоко под слоем холода, мелькнуло что-то ещё. Сомнение. Или, может быть, уважение. Что-то, чего я не могла распознать, но что заставило его замереть на долю секунды.
— Спасибо, — произнёс он.
Это слово упало, как камень в воду. Тяжело, глухо, без интонации. Он не благодарил — он признавал факт. Признавал, что я была права, хотя каждое слово давалось ему с трудом. Я видела, как напряглись мускулы на его шее, как дёрнулся кадык. Это стоило ему усилий. Огромных усилий.
— А теперь держись от неё подальше, — добавил он.
И в этот момент за моей спиной раздался ещё один голос — громкий, резкий, пропитанный яростью:
— Эй! Отойди от неё. Немедленно!
Я обернулась. Батист пробирался через толпу, расталкивая локтями замерших учеников. Его светлые кудри подпрыгивали в такт быстрым шагам, голубые глаза горели, а толстовка с эмблемой команды была перепачкана мелом — видимо, он прибежал прямо с тренировки. За ним, чуть отставая, спешили Люка и ещё двое игроков.
Батист встал между мной и Амори, загородив меня спиной. Его плечи напряглись, кулаки сжались, и впервые за долгое время я почувствовала что-то похожее на благодарность — смешанное, впрочем, с раздражением.
— Что ты себе позволяешь, Легран? — рявкнул Батист. — Сначала обливаешь мою девушку чаем, потом угрожаешь? Совсем берега попутал?
Амори не шелохнулся. Его лицо вновь застыло, и он перевёл взгляд с меня на Батиста с таким выражением, будто перед ним только что возникла надоедливая муха.
— Твою девушку? — переспросил он ровно.
— Мою, — отчеканил Батист. — Сюзель — моя девушка. И если ты ещё раз к ней приблизишься, я тебе устрою такую жизнь, что ты пожалеешь, что перевёлся в эту школу. Понял?
На мгновение в столовой стало так тихо, что я услышала, как пищит автомат с газировкой в углу. Все взгляды были прикованы к ним — двум противоположностям, стоящим друг напротив друга.
— Твоя девушка, — повторил Амори, и каждое слово сочилось ядом. В его серых глазах зажёгся опасный огонёк, а уголки губ дрогнули в той самой холодной усмешке, от которой у меня всё внутри перевернулось. — Твоя девушка... Как жаль, что намокла она из-за меня. Может, тебе стоит лучше следить за своими вещами?
В столовой кто-то прыснул. Ещё один смешок — уже громче. Через секунду вокруг нас загоготали открыто: парни из команды, сидевшие за соседним столиком, Пьер со своим вечно открытым ртом, какие-то десятиклассницы. Батист стоял посреди этого хохота с лицом человека, которого только что прилюдно раздели.
— Ты... — он дёрнулся вперёд, но я уже вцепилась в его рукав обеими руками.
— Ты считаешь это смешным? — голос Батиста сорвался на крик. Он пытался вырваться, но я держала крепко. — Ты облил её и теперь выставляешь меня дураком?!
— Я тебя не выставляю, — Амори пожал плечами, всё ещё улыбаясь. — Ты сам прекрасно справляешься. Я всего лишь заметил, что твоя девушка промокла. Да ладно, капитан, не загоняйся. А то на тренировку силёнок не хватит. Тренер итак не слишком доволен тобой в последнее время.
Новый взрыв смеха. Кто-то даже присвистнул. Я видела, как багровеет лицо Батиста, как его кулаки сжимаются до побелевших костяшек.
— Да я тебя...
— Что? — Амори шагнул к нему, и смех в столовой мгновенно стих. — Ударишь меня? Ну давай. Прямо здесь, при всех. Дерись, капитан. Ты это любишь.
— Хватит! — я отпустила Батиста и встала между ними. — Хватит, вы оба. Батист, он специально тебя провоцирует. А ты, — я обернулась к Амори, чувствуя, как горят щёки, — ты добился чего хотел? Повеселил публику? Теперь доволен?
Амори посмотрел на меня. Его усмешка чуть смягчилась, но взгляд остался твёрдым. Он шагнул ближе и сказал, понизив голос так, чтобы слышала только я — и, может быть, Батист, стоявший в шаге от нас:
— Расслабься. Я просто хотел показать твоему парню, что ты заслуживаешь большего, чем мокрые джинсы и его отсутствие. Может, в следующий раз он успеет вовремя — если, конечно, ты вообще захочешь, чтобы он успевал.
Амори подмигнул меня, мимолетом кинул взгляд на Батиста и вышел сквозь расступившуюся перед ним толпу.
Батист перевёл взгляд на меня, и в его глазах мелькнуло непонимание пополам с обидой. Он ожидал, что я брошусь ему на шею с благодарностью, а вместо этого я стояла и требовала, чтобы он ушёл.
— Ты серьёзно? — спросил он, и его голос дрогнул. — Сю, я защищал тебя!
— Ты не защищал, — я покачала головой. — Ты решал свои проблемы с ним, используя меня как повод. Ты появился только для того, чтобы поиграть в героя. Где ты был, когда он облил меня? Где ты был, когда он угрожал мне на прошлой неделе? Ты всегда рядом, когда это можно превратить в спектакль, и никогда — если я действительно нуждаюсь в тебе.
Лицо Батиста изменилось. Гнев уступил место растерянности, а затем — обиде.
— Я не знал...
— Вот именно. Ты не знал. Ты вообще многого не знаешь обо мне в последнее время, и выплескивать всю ярость на других — не лучшая идея.
Батист шумно выдохнул. Его плечи опустились, но челюсть всё ещё была сжата.
— Ты серьёзно? — повторил он, поворачиваясь ко мне. — Ты защищаешь его после всего, что он тебе сделал?
— Я никого не защищаю. Я просто хочу, чтобы этот цирк закончился. — Я поправила сползший шарф и взяла с подноса пустой стакан. — Спасибо, что пришёл, Батист. Правда. Но мне не нужен рыцарь. Мне нужен парень, который будет рядом не только тогда, когда это выглядит красиво.
Я развернулась и пошла к выходу, чувствуя его взгляд спиной — тяжёлый, обиженный, недоумевающий. Манон догнала меня у дверей.
— Это было эффектно, — шепнула она. — Ты устроила им обоим.
— Боже, Манон, и ты туда же. Я ничего не устраивала! Весь этот цирк... это... Амори выводит меня из себя.
— Это правда. — Подруга неловко улыбнулась. — Не помню, когда в последний раз видела тебя такой взбешенной.
В туалете, пока Манон пыталась оттереть пятно с моих джинсов, я стояла, прислонившись к раковине, и пыталась унять дрожь в пальцах. Это было не от холода. Это было от злости. И ещё — от чего-то другого, чему я не могла подобрать имя. Он сказал «спасибо». Он правда сказал «спасибо». Это было похоже на извинение — корявое, неправильное, но всё же. Как будто он не умел благодарить и учился этому прямо сейчас.
— Чего он так взбесился? — спросила Манон, не отрываясь от своего занятия. — Из-за сестры? Что ты ей такого сделала?
— Ничего. Я просто помогла ей. Он думает, что я опасна.
— Ты? — она подняла голову и фыркнула. — Ты самая безобидная девушка в этом лицее. Ты и мухи-то не обидишь.
— Он этого не знает. Он вообще ничего обо мне не знает. Он просто... придурок.
Она прищурилась.
— По-моему, он на тебя реагирует иначе, чем на других. На других ему плевать. А на тебя — нет.
— Потому что я подошла к Гаранс. Если бы не это, он бы меня не замечал.
Манон покачала головой:
— Не знаю, Сю. Мне кажется, тут что-то другое. Он смотрит на тебя так, будто пытается понять, действительно ли ты просто бескорыстно ей помогла. Вот и бесится из-за этого.
— Ну и пусть бесится. Я не собираюсь отчитываться перед ним за то, что помогла девочке.
— Правильно. — Она выпрямилась и бросила салфетку в урну. — Всё, пятна почти не видно. Когда высохнет, будет совсем незаметно.
— Спасибо.
— Не за что. — Она взяла меня под руку и повела к выходу. — А теперь пошли на алгебру. Мадам Дюпон обещала контрольную, и если ты не поможешь мне с уравнениями, я провалюсь.
— Ты не провалишься. Ты способная.
— Способная, но ленивая. Это страшное сочетание.
Я рассмеялась, и от этого смеха стало немного легче. Но где-то внутри, под слоем злости и обиды, уже зарождалось другое чувство. Тёплое. Любопытное. Опасное.
Я шла по коридору, слушая болтовню Манон о том, как она ненавидит уравнения, и думала о том, что Амори Легран — самый странный человек из всех, кого я встречала. Он был грубым, холодным и совершенно невозможным. Но почему-то его слова сильно застревали в подкорке моего подсознания.
Если бы я только знала тогда, во что это выльется.
Вечером, лёжа в кровати, я прокручивала эту сцену снова и снова. Вспоминала его глаза, его сжатые кулаки, его голос, когда он сказал «спасибо». Вспоминала лицо Батиста, его гнев, его фразу «я защищал тебя» — и как пусто она прозвучала. Я думала о том, почему Амори так боится за Гаранс. Что такого случилось в его прошлом, что заставило его выстроить вокруг себя стену? И почему его слова задели меня сильнее, чем я готова была признать?
Я перевернулась на бок и уставилась в тёмное окно. За стеклом снова начинался дождь. Где-то там, в своём огромном доме, Амори, наверное, тоже не спал. И я вдруг поймала себя на мысли, что мне интересно, о чём он думает.
— Глупость, — сказала я вслух и закрыла глаза.
Но сон не приходил. Я лежала и слушала, как дождь стучит по подоконнику, и думала о серых глазах, которые смотрели на меня с холщовой яростью и — где-то глубоко — с сомнением.
Я хотела узнать его ближе. Не потому что он мне нравился — нет, с этим ещё предстояло разобраться. А потому что я чувствовала: под этой ледяной коркой скрывается человек, которого стоит узнать. И, возможно, спасти.