Цербер | Cerberus 16+

— Он даже не смотрит на тебя, хватит пялиться. Это уже переходит все границы, Сю.

Я оторвала взгляд и непонимающе уставилась на Манон. Она сидела напротив, вцепившись в свой неизменный багет с камамбером, и смотрела на меня с плохо скрываемым раздражением. Её тёмные, коротко стриженные волосы стояли дыбом после ветра на перемене, а глаза — карие, живые, колючие — сверлили меня с таким напором, будто я только что совершила преступление.

— Кто? — спросила я искренне.

Манон закатила глаза так выразительно, что я чуть не рассмеялась.

— Новенький, Сюзель. Тот, который из Святой Клотильды. Ты на него смотришь всё время, пока сидишь тут со мной.

— Я ни на кого не смотрела, — я улыбнулась и взяла круассан, лежавший на краю подноса. — Я думала о своём.

— О Батисте?

Я не ответила, но моё молчание было красноречивее слов. Манон вздохнула и отложила надкусанный багет. Она знала меня слишком давно, чтобы поверить в мою улыбку, и это одновременно раздражало и успокаивало. Мы подружились ещё в четвёртом классе, когда вместе забыли текст на контрольной по истории и, не сговариваясь, списали друг у друга один и тот же неверный ответ. С тех пор она понимала меня без слов.

— Он опять не подошёл, — сказала она негромко. Утверждение, не вопрос.

— Он занят. Тренировки, капитанские дела, ты же понимаешь.

— Я понимаю, что он даже не взглянул на тебя, когда вошёл. Прошёл мимо, буркнул что-то и сел в другом конце зала. И ты сидишь тут и делаешь вид, что всё в порядке, Сю. У тебя на лице эта твоя фирменная улыбка, а я-то вижу.

Я отщипнула кусочек круассана и медленно прожевала, чтобы выиграть время. В столовой было шумно: гремели подносы, смеялись ученики, хлопали двери. За высокими окнами ветер гнал по небу серые облака, и свет внутри казался желтоватым, неживым. Я поискала глазами Батиста и нашла его в дальнем углу, за столом с командой. Он что-то рассказывал, оживлённо жестикулируя, и его светлые кудри подпрыгивали в такт словам. Рядом сидел Люка, его лучший друг, и ещё трое игроков. Они смеялись. Батист выглядел как всегда — уверенный, громкий, заразительный. Просто сегодня он был таким не со мной.

— Сюзель, — голос Манон сменил тон, стал серьёзным. — Говорят, они все там, в этой частной, с большими тараканами в голове.

— Кто? — я перевела взгляд на неё.

— Беженцы из Святой Клотильды. Знаешь, что этот новенький вчера устроил?

— Нет, — ответила я и почему-то насторожилась. — Расскажи.

Манон подалась вперёд, облокотившись на стол. Её острые локти сдвинули мой поднос на несколько сантиметров, и стакан подпрыгнул.

— Он пришёл на отбор. Месье Дюбуа его погнал по площадке, а потом говорит: «Ты в команде, парень». И знаешь, что он ответил?

— Что?

— Ничего. Просто так томно посмотрел на тренера и сказал: «Ваш самый желанный выигрыш — моё худшее поражение». И ушёл. Развернулся и ушёл перед лицом тренера, представляешь? Прямо посреди спортзала.

Я нахмурилась. Это звучало нелепо. Зачем приходить на отбор, показывать себя, а потом бросать такие слова? Это не имело смысла.

— Может, у него свои причины? — предположила я осторожно.

Манон фыркнула и махнула рукой.

— Какие там причины, Сю. Он просто сноб. Они там все снобы. Посмотри, как они ходят — будто мы грязь на их ботинках. Ни с кем не разговаривают, ни на кого не смотрят. А этот ещё и твоего Батиста уделал. Говорят, он играет как бог. Тренер вцепился в него мёртвой хваткой. Батист в ярости.

Я снова посмотрела в дальний угол столовой. Батист всё ещё смеялся, но теперь я видела, что смех его слишком громкий, почти показной. Он запрокидывал голову и хлопал ладонью по столу, и Люка подхватывал его веселье с готовностью, но другие парни за столом улыбались натянуто, как будто чувствовали фальшь.

— Он мне ничего не сказал, — произнесла я. Прозвучало это тише, чем я хотела.

— Может, не хотел расстраивать, — сказала Манон, но её голос прозвучал неуверенно. — Ты же знаешь Батиста. Он гордый. Ему тяжело признавать, что кто-то лучше него.

— Я не хочу, чтобы он расстраивался, — сказала я, и это была правда. Я действительно этого не хотела. Мне всегда было важно, чтобы люди вокруг меня чувствовали себя хорошо. Я в этом нуждалась — видеть их улыбки, знать, что я могу помочь, поддержать, утешить. Это наполняло меня теплом, смыслом, правильностью.

Звонок прозвенел, и столовая пришла в движение. Я встала и понесла поднос к тележке для грязной посуды. Манон шла рядом и что-то говорила, но я слушала вполуха.

— Сю, ты меня слышишь?

— Да, конечно, — я обернулась и улыбнулась. — Пойдём, опоздаем на литературу.

— Ты и твоя дурацкая привычка всем угождать, — буркнула Манон, но без настоящей злости. Она взяла меня под руку, и мы пошли в класс.

День тянулся долго. Осенний свет за окнами становился всё серее, и к последнему уроку небо окончательно затянуло тучами. На литературе мадам Бонне читала нам Флобера, и её монотонный голос плыл над партами, убаюкивая половину класса. Я пыталась слушать — мне нравилась история Эммы Бовари, нравилось думать о том, как человек может запутаться в своих желаниях, — но мысли всё время возвращались к Батисту.

Он прислал сообщение в середине урока. «Прости за утро. Настроение было хреновое. Люблю тебя, ты же знаешь».

Я прочитала и сразу написала ответ: «Я тоже тебя люблю. Всё хорошо. Увидимся после уроков?»

Он не ответил. Минуты шли, экран телефона оставался тёмным, и я в конце концов убрала его в карман. Мне не хотелось накручивать себя — Батист был хорошим парнем, весёлым и надёжным, и если он не отвечал, значит, правда был занят. Я верила ему. Доверие — это важно, а я не хотела быть одной из тех девушек, которые пишут по десять сообщений подряд. Я уважала его личное пространство.

— Мадемуазель Виньо! — голос мадам Бонне вырвал меня из раздумий. — Вы можете ответить на вопрос?

— Да, мадам, — я выпрямилась и поправила волосы. — Эмма Бовари искала счастье в романтических иллюзиях, но жизнь не соответствовала её ожиданиям. Её трагедия в том, что она не могла принять реальность.

Мадам Бонне посмотрела на меня поверх очков и кивнула — скорее одобрительно, чем удовлетворённо. Я снова улыбнулась и опустила глаза в тетрадь.

После уроков я задержалась в спортзале. Группа поддержки репетировала новый выход к городским отборочным, и дел было много. Девочки повторяли связки, я поправляла их руки и ноги, показывала, как держать осанку. В спортзале пахло потом, лимонным освежителем и почему-то мокрой резиной. Пол блестел под лампами дневного света. Я чувствовала себя здесь хорошо — нужной, занятой, на своём месте.

Когда репетиция закончилась и все потянулись в раздевалки, я осталась, чтобы собрать инвентарь. Помпоны, бутылки с водой, чей-то забытый шарф. Я не возражала — мне даже нравилась эта маленькая рутинная забота. Было приятно думать, что завтра девочки придут в чистый зал и найдут всё на своих местах. Им будет удобно, и они скажут спасибо, а я улыбнусь и скажу, что это пустяки.

На улицу я вышла, когда уже смеркалось. Северная осень пахла мокрым асфальтом и палыми листьями, ветер был сырой и холодный, пробирался под одежду. Я натянула шарф повыше, застегнула куртку и пошла через двор к воротам.

И тут я услышала голос.

— Ты вообще кто такая?

— Таким, как ты, ту не место. Ты тут никто!

Голоса были грубыми, с истеричными нотками. Я обернулась и увидела у кирпичной стены возле парковки трёх девочек. Две из них были мне знакомы — рыжая и высокая, из младших классов, вечно ходили вместе и вечно кого-то задирали. Третью я не знала. Она стояла спиной к стене, вжавшись в неё лопатками, и молчала. Маленькая совсем, в сером свитере, с тёмными волосами, затянутыми в небрежный хвост.

— Мы с тобой разговариваем! — рыжая толкнула её в плечо, и девочка дёрнулась, но не ответила. — Ты глухая?

Моё сердце сжалось. Я не могла просто пройти мимо — никогда не могла. Это было бы неправильно. Я пошла к ним, ускоряя шаг, и мой голос прозвучал громче и твёрже, чем я ожидала:

— Эй! Оставьте её. Уроки закончились. Почему вы ещё не дома?

Девчонки обернулись. Рыжая скривилась, её узкие глаза сузились ещё больше, и она ответила с вызовом:

— А тебе какое дело? Мы просто разговариваем.

— Это не разговор, — я остановилась в двух шагах и посмотрела на них тем взглядом, который у меня всегда срабатывал со старшими классами: спокойным, без агрессии, но настойчивым. — Это травля. И вы прекратите. Сейчас же.

— Будешь ябедничать директору? — высокая засмеялась, но смех получился неискренним, неуверенным.

— Если понадобится — да, — сказала я ровно.

Они переглянулись. Я видела, как в них борются злость и страх. Страх победил — рыжая сплюнула на асфальт, дёрнула плечом и развернулась.

— Пошли, — бросила она подруге. — С этой связываться — только время терять.

Они ушли, и я повернулась к девочке, опускаясь перед ней и аккуратно беря за руку. Она всё ещё стояла, вжавшись в стену, но теперь медленно подняла голову. Её лицо оказалось тонким, с острыми, как у фарфоровой куклы, скулами и светло-карими глазами. Губы дрожали, но взгляд был гордым, несмотря ни на что.

— Спасибо, — сказала она тихо. Голос оказался низковатым для её возраста и слегка надтреснутым. — Но не надо было.

— Почему?

— Брат не любит, когда... — она отвела глаза и вдруг замерла, глядя мне за плечо.

Я обернулась.

Он стоял метрах в десяти, и первое, что я почувствовала — холод. Не физический, а какой-то другой, идущий от него, как ветер от открытой двери в январе. Амори. Новенький. Тот самый, о котором говорила Манон.

Он был высоким и широкоплечим, и в сумеречном свете его фигура казалась вырезанной из серого картона. Тёмные волосы, влажные и зачёсанные назад, открывали лицо — бледное, с резкими чертами, с тёмными тенями под глазами. Одет он был в спортивную кофту с закатанными до локтей рукавами, и я невольно заметила его руки — сильные, с длинными пальцами, на костяшках свежие ссадины, ещё не успевшие зажить. Он не двигался. Просто стоял и смотрел на девочку, и смотрел так, будто в целом мире не существовало ничего, кроме неё.

— Гаранс, — сказал он негромко. Голос был низкий, с хрипловатым оттенком. — Быстро в машину.

Девочка скользнула мимо меня, почти бесшумно, и исчезла за поворотом к парковке. Я осталась одна под его взглядом.

Он посмотрел на меня — и это было совсем другое, чем взгляд, которым он смотрел на сестру. Тот был напряжённым, тревожным. Этот — ледяным. Спокойным до жути.

— Твою сестру задирали, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал дружелюбно. — Я помогла и они ушли. Всё в порядке.

Я улыбнулась. Я привыкла, что после моей улыбки люди расслабляются, отвечают тем же, говорят спасибо. Это всегда срабатывало.

Но сейчас не сработало.

Он не улыбнулся в ответ, не поблагодарил, не кивнул. Его лицо осталось каменным, и только желваки медленно двигались на скулах, как будто он пережёвывал что-то несъедобное.

Он так и не ответил. Просто стоял и смотрел. Тишина затягивалась, становилась невыносимой. Я почувствовала, как внутри закипает раздражение пополам с неловкостью.

— Эй, — я шагнула к нему, сокращая дистанцию, — ты вообще слышишь меня? Я сказала, что помогла твоей сестре. Эти девчонки прижали её к стене и оскорбляли. Если бы я не вмешалась...

— Я знаю, что ты сделала, — перебил он. Голос прозвучал ровно, без единой эмоции, но именно это и резануло сильнее всего.

— Тогда почему ты смотришь на меня так, будто я её ударила? — я скрестила руки на груди. — Я ничего плохого не сделала, просто помогла.

— Ты подошла к ней, — сказал он. — Этого достаточно.

— Достаточно для чего? — я чувствовала, как во мне закипает злость. — Чтобы угрожать? Чтобы смотреть на меня, как на врага? Ты вообще понимаешь, что если бы меня там не оказалось, твоя сестра стояла бы здесь одна, а эти двое продолжали бы её мучить?

— Понимаю, — он шагнул ко мне, и я инстинктивно отступила, пока спина не упёрлась в холодную кирпичную стену. — Я понимаю, что ты вмешалась. И я благодарен. Но это ничего не меняет.

— Ничего не меняет? — я подняла на него глаза. Он стоял слишком близко — я чувствовала запах мыла, мяты и ещё чего-то резкого, хвойного. — О чём ты вообще говоришь?

— О том, что ты не должна приближаться к Гаранс, — его голос был тихим, но каждое слово падало тяжело, как камень. — Не должна с ней разговаривать. Не должна ей помогать. Не должна даже смотреть в её сторону. Ты поняла?

— Нет, не поняла. — Я заставила себя не отвести взгляд. — Объясни. Почему?

— Потому что я так сказал.

— Этого недостаточно.

— Достаточно, — он чуть наклонился, и теперь его лицо было в нескольких сантиметрах от моего. — Ты не знаешь, с чем имеешь дело. Ты не знаешь меня. Ты не знаешь, что может случиться, если кто-то подойдёт слишком близко. Поэтому просто держись подальше. Ради себя самой.

— Ради себя самой?

— Да. — Его серые глаза смотрели прямо в мои, и на секунду мне показалось, что за ледяной коркой промелькнуло что-то ещё. Не угроза — что-то другое, более глубокое и тёмное. — Я не хочу, чтобы кто-то пострадал. Особенно из-за меня.

— Я не боюсь, — сказала я, хотя сердце колотилось у самого горла. — И я не собираюсь менять своё поведение только потому, что какой-то новенький с комплексом героя-одиночки решил, что весь мир — угроза.

— Зря, — он выпрямился и отступил на шаг. — Ты совершаешь ошибку.

— Возможно, — я оттолкнулась от стены и поправила сползший шарф. — Но это моя ошибка. И я как-нибудь справлюсь без твоих предупреждений.

Мы стояли друг напротив друга — я, запыхавшаяся и злая, и он, холодный и непроницаемый. Ветер трепал его тёмные волосы, но он, казалось, не замечал этого. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Возможно, так и есть. Может до этого он действительно не замечал меня.

— Ты странная, — сказал он наконец.

— А ты грубый, — парировала я. — И, кажется, не очень умный. Так что мы квиты.

В его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление — или, может быть, уважение. Сложно было сказать. Но он не ответил. Просто развернулся и пошёл к парковке — широкий, прямой, с неестественно жёсткой спиной.

— И перестань угрожать людям, которые тебе помогают! — крикнула я ему вслед. — Это не забота, а идиотизм!

Он не обернулся. Его шаги гулко отдавались в вечерней тишине, и я смотрела вслед, пока его фигура не слилась с сумерками.

Я выдохнула. Сердце всё ещё колотилось где-то у горла, в висках стучало. Холод от стены просочился сквозь одежду, но теперь к нему примешивался адреналин — горячий, пьянящий, заставляющий пальцы дрожать. Я только что в лицо назвала идиотом человека, который угрожал меня уничтожить. И, кажется, мне это понравилось.

В кармане зажужжал телефон. Батист.

— Алло, — мой голос всё ещё дрожал, но уже по-другому.

— Сю, где ты? Я тебя потерял после уроков.

— На парковке, — я огляделась, будто впервые увидела пустой двор, мусорные баки, мокрый асфальт. — Уже ухожу домой.

— Давай подвезу? Я на тачке, как раз выезжаю.

— Нет, — выпалила я слишком быстро, но тут же смягчила тон: — Нет, спасибо, правда. Хочу пройтись, голова болит. Завтра увидимся.

— Ладно, — Батист не настаивал. — Люблю тебя!

— И я тебя, — ответила я по привычке и нажала отбой.

Я стояла и смотрела на погасший экран, и внутри происходило что-то странное. Обычно, когда кто-то был со мной груб, я говорила себе: у человека просто плохой день. Он не выспался. У него проблемы дома. Не нужно принимать на свой счёт. Это помогало не обижаться и сохранять тепло к людям — давать им второй шанс, верить в лучшее. Мама всегда говорила, что я добрая от природы, и я привыкла так думать о себе.

Но сейчас этот механизм не включился.