Защитник: Право на покой

Четыре дня пролетели как в тумане: работа в мастерской, короткие кивки Шиничиро и молчаливое присутствие Харучиё. Александр взял со стола ту самую черную коробку от Хайтани. Хирургические перчатки так и остались лежать внутри — он не собирался ими пользоваться, но этот жест заставил его еще раз проверить, всё ли он делает правильно.

Перед выходом Саку задержался у двери. Он посмотрел на Харучиё, который уже обувался.
— Останься, — негромко сказал Александр.
— В том месте слишком много тяжелых мыслей. Тебе не нужно ими дышать. Присмотри за квартирой и... если станет скучно, можешь протереть пыль с гитары. Только аккуратно.
Харучиё удивленно моргнул, но спорить не стал. Саку редко просил о чем-то личном.
— Хорошо, Саку-сан. Возвращайся скорее.
Александр вышел в подъезд, чувствуя непривычную легкость.

В колонии Саку встретил Вакасу. Тот проводил его до двери, недовольно жуя свой леденец.
— Один пойдешь? Смело, — буркнул Имауши. — Изана сегодня не в духе. А Хайтани... они как стервятники, чуют любого чужака.
Саку просто кивнул и вошел.
В комнате было душно. Изана сидел за столом, скрестив руки на груди. Его взгляд был направлен в стену — пустой, холодный, колючий. В углу, на подоконнике, по-хозяйски устроились братья Хайтани. Ран лениво перебирал косички, а Риндо листал какой-то журнал.
— Опять ты, — не оборачиваясь, бросил Изана. — Пришел рассказать, как Шиничиро по мне плачет?
Саку молча отодвинул стул. Вместо папок с документами или нотаций он выложил на стол простую пачку хорошего чая и пару шоколадок, которые купил по дороге.
— Шиничиро занят в мастерской. А я пришел, потому что в Роппонги сегодня слишком шумно, — спокойно произнес Саку, садясь напротив. — Решил, что здесь будет тише.
Ран Хайтани негромко рассмеялся с подоконника:
— Прийти в тюрьму за тишиной? А ты оригинал, Саку. Нам понравился твой ответ на подарок. Хирургические перчатки тебе к лицу, мы уверены.
Саку даже не повернул головы в их сторону. Он смотрел прямо на Изану.
— Изана, я не буду звать тебя домой, потому что дом — это не стены. Это когда ты можешь просто сидеть и молчать, и тебе не нужно ждать удара в спину.
Его пальцы привычно дрогнули, словно перебирая невидимые струны гитары.
— Иногда, когда город слишком сильно давит на уши, я просто беру гитару и играю. Просто чтобы заглушить шум. Когда выйдешь — заходи. Гитара у меня старая, но звучит честно.
Изана впервые за всё время перевел взгляд на Александра. В его глазах, обычно полных яда, на секунду промелькнуло недоумение. Он ждал силы, ждал манипуляций, а получил приглашение послушать музыку.
— Ты странный, — тихо сказал Изана, потянувшись к шоколадке. — Ты не похож на Шини.
— Я и не Шиничеро — Саку едва заметно улыбнулся. — Я — это просто я. И моё предложение чая в силе для всех троих. Даже для любителей черных коробок.
Ран и Риндо переглянулись. Напряжение, которое они так старательно нагнетали в комнате, начало таять. Саку просто не оставил им повода для вражды.
Изана продолжал смотреть на плитку шоколада, но не спешил её открывать. В его мире ничего не давалось даром — за каждым жестом всегда следовала цена.
— Зачем ты это делаешь? — Изана наконец поднял глаза, и в них вспыхнула резкая, почти болезненная подозрительность. — Шиничиро платит тебе? Или ты из тех святош, которые надеются спасти «заблудшую душу»?
Ран Хайтани на подоконнике замер, перестав перебирать косички. Ему явно было любопытно, как Саку выкрутится из этого прямого обвинения.
Саку медленно откинулся на спинку жесткого стула. Его огромная фигура в этой тесной комнате казалась неуместной, но при этом удивительно органичной.
— Никто мне не платит, Изана. И я не святой, — Александр посмотрел на свои ладони, на которых виднелись старые шрамы, не имеющие отношения к ремонту байков. — Просто я знаю, что такое «контора». Знаю, как это — когда тебя видят только как инструмент. Как оружие. Когда ты для всех — функция, а не человек.
Изана вздрогнул. Слово «инструмент» попало в самую точку — именно так он чувствовал себя в запутанных связях семьи Сано.
— Я пришел сюда не спасать тебя, — продолжил Саку. — Я пришел предложить тебе альтернативу. Все эти банды, «короли», «подданные»... это просто шум. А человеку иногда нужно место, где он может просто закрыть глаза и знать, что его не тронут.
— И ты думаешь, твоя квартира в Роппонги — это такое место? — подал голос Риндо, спрыгивая с подоконника и подходя ближе. — Там, где Хайтани устанавливают правила?Саку перевел спокойный взгляд на младшего Хайтани.
— Правила устанавливают те, кто в них нуждается. В моем доме правил нет. Есть только тишина. И если вы придете ко мне с ножами — я их заберу. Придете с миром — налью чаю.
Изана вдруг усмехнулся — горько и остро.
— А если я приду и сожгу твой «дом»? Просто потому, что не верю в тишину?Александр посмотрел на него без тени страха. На долю секунды в его глазах отразилось то самое «холодное пламя» его прошлого, но оно тут же погасло, уступив место мягкому свету.
— Тогда я построю новый. И снова приглашу тебя на чай. Потому что гитара звучит лучше, когда есть слушатель.
Изана замолчал. Он медленно взял шоколадку, сорвал обертку и отломил кусочек. Тишина в комнате перестала быть колючей. Хайтани стояли рядом, и Ран, к удивлению брата, просто протянул руку и взял одну из шоколадок со стола.
— Мы заглянем, Саку, — негромко сказал Ран, разламывая плитку. — Нам интересно посмотреть на человека, который обещает тишину в самом громком районе Токио.

Изана медленно жевал шоколад, и по его лицу было невозможно понять, о чем он думает. Напряжение в комнате не исчезло, но оно сменило форму: из острого и агрессивного превратилось в густое и вдумчивое.
— Ты сказал, что не такой, как Шиничиро, — негромко произнес Изана, глядя на обертку. — Он всегда улыбается, даже когда ему больно. Ты же... ты вообще не пытаешься казаться счастливым.
Саку поправил манжеты своей рубашки.
— Счастье — это то, что нужно заслужить. А покой — это то, что нужно просто найти. Шиничиро хочет, чтобы все вокруг смеялись. Я же просто хочу, чтобы дети в моем присутствии перестали оглядываться по сторонам в ожидании удара.
Ран Хайтани, до этого внимательно слушавший, подошел к столу и бесцеремонно взял вторую шоколадку. Он посмотрел на Саку с каким-то странным, почти уважительным прищуром.
— Тишина в Роппонги... Это звучит как вызов, Саку. Но знаешь, что самое забавное? — Ран отломил кусочек шоколада. — Кажется, я тебе верю. Не потому, что ты кажешься добрым. А потому, что ты выглядишь как человек, которому уже нечего доказывать этому миру.
Александр поднялся. Его рост подпирал потолок комнаты свиданий, делая её еще более тесной.
— Моё время здесь вышло. Изана, не трать свои дни на вынашивание планов мести. Месть — это шум, от которого потом звенит в ушах до конца жизни.
Изана ничего не ответил, но когда Саку уже был у двери, мальчик коротко, почти незаметно кивнул. Для него это было высшим проявлением признания.

Свидание подошло к концу. Тяжелая дверь за спиной Александра захлопнулась с глухим лязгом, отсекая холодный мир бетонных стен. Изана остался там, с шоколадкой в руках и впервые за долгое время озадаченным взглядом. Хайтани остались в тени, переваривая услышанное.

Когда Саку вышел за ворота колонии, солнце уже клонилось к закату, окрашивая бетонные заборы в багровый цвет. Вакаса ждал у машины, лениво привалившись к капоту.
— Ну как? — коротко спросил Имауши, выплевывая палочку от леденца. — Живой?
— Вполне, — Саку вдохнул полной грудью тяжелый воздух промзоны. — Изана будет в порядке, если мы дадим ему повод выйти отсюда не на войну, а домой.
— Ты странный человек, Саку, — хмыкнул Вакаса, запуская двигатель. — Но, может, именно это им сейчас и нужно.Домой Александр вернулся, когда на Роппонги уже вовсю сиял неон. В квартире было тихо, пахло какао и чем-то уютным. Харучиё, как и обещал, присмотрел за домом — он заснул прямо на диване, обняв подушку.
Саку прошел в угол комнаты, где в тени стоял старый чехол. Он аккуратно достал гитару. Дерево было прохладным, струны под пальцами отозвались тихим, едва слышным гулом.
Он сел в кресло у окна, глядя на бесконечный поток машин внизу. Таймер в углу зрения тускло мерцал: [326 дней]. Александр коснулся струн, извлекая мягкий, глубокий аккорд. Он просто перебирал струны, позволяя мелодии плыть по комнате, заполняя пустоту и вытесняя остатки дневной тревоги. Это была медленная, тягучая музыка, похожая на мерный шум дождя по крыше.
Харучиё во сне чуть пошевелился и наконец расслабил вечно сжатые кулаки, успокоенный знакомым ритмом. В эту ночь в Роппонги действительно наступил штиль.