герои без названий: любовь, что не отступает

Все тело, казалось, превратилось в сплошной, ноющий комок боли. Каждый мускул протестовал, спина тянула, отдаваясь тупой пульсацией, а голова раскалывалась на части с каждым ударом сердца. Лишь с неимоверным усилием, сквозь пелену мутной дремы, я приоткрыла веки и уставилась в потолок, где что-то неуловимо сместилось. Лампы, те самые, что когда-то едва освещали мою тюрьму, теперь располагались иначе. Тихий, хриплый стон вырвался из груди, когда я, опираясь на локти, с трудом приподнялась. Комната, раскрывавшаяся передо мной, была совершенно чужой.

Воспоминания о вчерашнем, о том кошмаре, что обрушился на меня, медленно просачивались сквозь туман сознания. Меня перенесли. Но мои раны, те страшные, почти смертельные увечья, которые я помнила, теперь казались лишь отдаленной, ноющей болью, не такой острой, не такой всепоглощающей. Прошло явно не несколько дней. Но сколько? Этот вопрос, странным образом, не вызвал у меня острого беспокойства. Но ведь я не знала, что сейчас могла бы быть со своей семьей. Что я не просто в другой комнате – я в новом здании, в самом сердце города ПОРОК. Что моя семья и друзья, отважные и полные надежды, предприняли попытку спасти меня и моего брата. Но они сумели вырвать из лап ада два десятка детей и освободить Ариса с Соней. Жаль, что эта крупица света так и оставалась для меня неведомой.

На этот раз, пробудившись, я обнаружила, что не прикована. Свобода передвижения по комнате была непривычной, но желания крушить все вокруг не возникало – слишком хорошо я помнила, на что способен Кай, и какое наказание он мог провести. Эта новая темница была несравнимо лучше прежней. Вместо двери, едва заметной, сливающейся со стеной, теперь возвышалась массивная, неприступная железная конструкция. Но стоило ли радоваться этому стальному символу новой неволи? Напротив двери не было стены – там простирались панорамные окна, открывая взору огромный, величественный город. Разве остались еще города в этом изувеченном мире? Я не могла найти ответа и, отвернувшись от этого поразительного зрелища, продолжила осматривать свое новое убежище.

Мебель была новой, нетронутой. Кровать, на удивление, оказалась мягкой, куда приятнее прежней. Рядом стоял рабочий стол с разложенными бумагами, стаканом, полным ручек и карандашей. Обеденный стол со стульями, и, наконец, кресло, в которое я с изнеможением опустилась, прикрывая глаза. Но внезапный, инстинктивный порыв заставил меня мигом встрепенуться и подняться. Мой взгляд скользнул к еще одной двери, непривычно открытой. Шагнув внутрь, я обнаружила ванную комнату. Раковина, туалет, сама ванная и полный набор банных принадлежностей – все это казалось нереальным. Большое зеркало висело над раковиной, прямо напротив ванной, и, встав перед ним, я застыла в оцепенении.

Моя голова была обмотана бинтами. В районе виска на белоснежной повязке проступало пятно крови, жуткое и красноречивое. В этот миг, лишь теперь, я ощутила пронзительную скованность, стягивающую грудь. Приподняв больничную футболку, я обнаружила, что весь мой торс плотно перебинтован. Повернувшись, я медленно, с содроганием, оглядела свою спину в отражении – она тоже была скрыта под толстым слоем бинтов, красноречиво свидетельствующих о перенесенных муках.

Сквозь тугие витки бинтов, обхватывающих мою спину, багровым маревом проступала кровь. Она уже не струилась ручейком, но огромное, расплывчатое пятно багровело на белой ткани, словно зловещая метка, свидетельствующая о свежей, еще кровоточащей ране. Я медленно опустила край больничной футболки, ощущая ее холодное прикосновение к израненной коже, и повернулась лицом к зеркалу.

На левой ключице, прямо на ткани футболки, я заметила нечто. Небольшое, невзрачное пятно, которое никак не поддавалось распознаванию. Я прищурилась, пытаясь сфокусировать взгляд, но оно ускользало от понимания. Дотронувшись до него пальцами, я ощутила легкую выпуклость, что-то чужеродное на ткани. Потянувшись еще ближе к зеркалу, почти касаясь лбом холодного стекла, я отчаянно пыталась разглядеть эту аномалию, но тщетно.

В конце концов, измученная безуспешными попытками, я подняла взгляд выше. И в этот момент мир вокруг меня рухнул.

У меня не было лица.

Там, где должны были быть глаза, нос, рот – черты, определяющие мою личность – было лишь какое-то бесформенное пятно. Я могла видеть свой подбородок, линию волос, даже уши, но центральная часть моего лица была стерта, растворена в бездне небытия, превращена в неразличимую кляксу. Пятно на футболке, еще минуту назад казавшееся таким важным, теперь потеряло всякое значение. Мои руки, словно ведомые чужой волей, взметнулись к лицу, неистово ощупывая пустоту, пытаясь нащупать хоть какую-то неровность, хоть какой-то контур. Я искала маску, надеясь, что это лишь жуткий розыгрыш, и пыталась содрать ее с себя, но пальцы скользили по гладкой, невидимой поверхности, не находя ничего.

Пульс бешено заскакал, оглушая в ушах. Грудная клетка вздымалась резко и судорожно, вдохи и выдохи превратились в отрывистые, частые всхлипы. Все тело пронзила неконтролируемая дрожь. С диким, отчаянным криком, вырвавшимся из самой глубины души, моя рука взметнулась в безмолвном протесте. Удар обрушился на зеркало – с треском, похожим на разрывающуюся ткань реальности, оно раскололось на множество осколков, прямо посередине. Костяшки пальцев немедленно покрылись кровью, но боли я не чувствовала. Отвратительное отражение исчезло, разбившись вместе с хрупким стеклом.

Обессиленная, я медленно осела на холодный край ванны, пытаясь собрать воедино разрозненные мысли, пыталась успокоиться, но сознание отказывалось подчиняться. Дальше все происходило как в тумане. В какой-то момент я обнаружила себя лежащей в самой ванне. Руки, словно обретя собственную волю, нащупали кран и резко повернули его. Ледяная вода хлынула, обдавая мое измученное тело, обещая хоть какое-то забвение в своих холодных объятиях.

Ледяной поток с грохотом обрушился в ванную, разбиваясь о дно холодными иглами. Ванна медленно наполнялась, но я не чувствовала ни обжигающего холода, ни того, как влага пропитывает одежду, тяжелым саваном облепляя мое истерзанное тело. Я лежала, глядя в потолок невидящими глазами, пока вода не поднялась до подбородка, поглощая мои судорожные, рваные вздохи. В помрачении рассудка, подчиняясь немому зову бездны, я подалась вниз. Тяжесть воды сомкнулась над головой, отсекая звуки внешнего мира.

Легкие горели, умоляя о глотке воздуха, но я упорствовала, превращая свое самоуничтожение в акт отчаяния. Когда кислород закончился, тело самопроизвольно содрогнулось, делая судорожный вдох — и вместо спасительного воздуха в меня хлынула ледяная, безжалостная вода. Инстинкт самосохранения вспыхнул на мгновение, заставляя пальцы судорожно скрести по скользким бортам, но силы оставили меня. Руки безвольно соскользнули, и мрак, плотный и липкий, окончательно накрыл сознание.

Я очнулась от резкого, спазматического вдоха, вскинувшись на кровати, как выброшенная на берег рыба. Боль, до этого притупленная, вспыхнула с новой силой: спина и виски отозвались пульсирующей агонией, словно тысячи раскаленных игл вонзились в плоть.

Память о недавнем кошмаре всплыла болезненным образом. На мне была другая одежда — сухая, плотная ткань, натянутая прямо на мокрое тело. Взгляд опустился на руки, и сердце пропустило удар: на мне была смирительная рубашка. Длинные, неестественно тяжелые рукава были туго перетянуты и завязаны узлом на спине, превращая меня в беспомощную куклу. Но скованность движений поблекла перед тем ужасом, который сидел напротив.

Кай.

Его присутствие ощущалось как удушливый запах тлена. Он смотрел на меня, и в его глазах, лишенных жалости, плясали искры извращенного восторга.

— Ты такая красивая, когда мокрая, — прошептал он, растягивая слова, словно пробуя их на вкус. Его голос, вкрадчивый и ядовитый, проникал под кожу. — Жаль только, что не от меня...

Он плавно, почти по-кошачьи, подался вперед и опустился на край кровати. Его ладонь, тяжелая и властная, легла на мое бедро, прожигая ткань. Я ощутила, как внутри меня все сжимается от отвращения и первобытного страха.

— Убери, — выдохнула я, но голос прозвучал жалко, едва слышно.

Он издал короткий, маниакальный смешок, от которого по спине пробежал ледяной пот.
— Что-что? — он склонил голову набок, любуясь моим смятением. — А ты не устала быть такой красивой? Это ведь так... утомительно.

Его рука скользнула выше, медленно и неотвратимо, пока не сомкнулась на моей шее. Пальцы, холодные, как сталь, сжали горло, перекрывая доступ к воздуху, но не настолько, чтобы я потеряла сознание. Он хотел, чтобы я чувствовала всё. Склонившись надо мной, он прошептал прямо в губы:

— А я тоже красивый. Так что буду тебе идеальным дополнением.

И в следующую секунду он накрыл мои губы поцелуем. Это не было проявлением чувства — это было осквернение. Грязное, алчное проникновение, от которого хотелось вывернуться наизнанку. Его язык нагло исследовал мою полость рта, вторгаясь в самое нутро, пока я, скованная смирительной рубашкой и собственным ужасом, могла лишь бессильно дрожать. Из глаз брызнули слезы, катясь по щекам горячими дорожками, но он лишь крепче сжал мою шею, смакуя мое унижение и мою неспособность сопротивляться.

Он уже склонялся надо мной, его взгляд горел предвкушением, готовый повалить меня на кровать, подчиняя волеизъявлению своей похоти. В этот миг отчаяния, когда тело было бессильно, а душа кричала от ужаса, что-то внутри меня оборвалось. Инстинкт, более древний и жестокий, чем страх, взял верх.

Я резко подалась вперед. В одно неуловимое мгновение, когда его рот был еще открыт в мерзком поцелуе, мои зубы сомкнулись. Неистовый укус, рожденный чистой ненавистью, вонзился в его язык с дикой силой. Глаза Кая распахнулись в невероятном шоке и агонии. Его тело напряглось, но я не отпускала, держа его в заложниках, впившись мертвой хваткой.

Вкус металла разлился по моему рту, смешиваясь со слюной. Через мгновение, показавшееся вечностью, густая, багровая кровь хлынула из наших сцепившихся ртов, стекая по подбородкам, окрашивая простыни и мою смирительную рубашку в жуткий цвет. Это был не просто укус — это был акт отчаяния, крик души, обретший плоть.

Кай отшатнулся, его лицо исказилось невыносимой болью и отвращением. Оттолкнув меня с нечеловеческой силой, он вскочил на ноги. В его глазах, до этого пылающих извращенным желанием, теперь стояли слезы — слезы боли, унижения и, возможно, ужаса. Не произнеся ни слова, он почти выбежал из комнаты, его шаги гулко отдавались в тишине.

А я осталась. На моих губах медленно расцвела гримаса, более похожая на жуткую ухмылку, чем на улыбку. На высунутом языке выглядывал он — небольшой, окровавленный кусочек его языка. Теплый и влажный, он пульсировал в моей ладони, как мерзкий трофей.

Мир вокруг меня померк, остались только кровь, боль и странное, почти экстатическое спокойствие. Перед тем, как провалиться в сон, я бережно, почти с нежностью, выплюнула этот окровавленный кусочек плоти на прикроватную тумбочку. Запятнанная кровью, в смирительной рубашке, я легла, чувствуя, как ледяная пустота заполняет каждую клеточку моего существа, предвкушая забвение.