герои без названий: любовь, что не отступает

Руки мои были вывернуты, каждая мышца и сухожилие кричали от чудовищного натяжения, что рвало плоть. Запястья горели огнем, и сквозь мучительную агонию я ощущала липкое, теплое стекание – кровь. Моя собственная. Что, ради всего святого, произошло?

Раскрыв глаза, я поняла, что лежу не на своей койке, не в своей комнате. Это был стерильный, белый кошмар. Ледяные стены, безупречный пол – ни единой тени, ни одного предмета, способного нарушить эту пугающую пустоту. Но самым страшным было другое: я висела. Мои запястья были намертво прикованы толстыми цепями к стене. Каждое, даже малейшее движение, отзывалось пульсирующей болью. Я рванулась, но цепи ответили лишь резким, металлическим лязгом, отказываясь уступить. Новая волна муки пронзила и без того израненные запястья, и по руке медленно потекла свежая, тонкая струйка алой крови, оставляя влажный, жгучий след.

Сколько часов, сколько дней я провисела в этой пытке? Кровь на руках говорила о гораздо большем, чем о нескольких минутах забвения. Внезапно, с оглушительным скрежетом, массивная дверь передо мной распахнулась, и в стерильный мир ворвалась толпа. Белые халаты. Врачи. Во главе их, словно хищник, ведущий свою стаю, стоял Кай, его глаза горели зловещим, торжествующим блеском. Но за ними, в тени его фигуры, пряталась ОНА.

ПРЕДАТЕЛЬНИЦА.

Искажённое, ненавистное слово эхом отдалось в моей голове. Но что с ней? Где её живот? Он исчез. Родила? Мне было плевать. Ребёнка, возможно, и жалко. Но её? Никогда.

Врачи, молчаливые и безликие, прикрепили к моим ногам какие-то оковы. Тяжёлые металлические браслеты, которые превратили мои конечности в неподъёмные гири. Каждый шаг теперь казался невозможным. Затем они подкатили койку — не мягкое, уютное ложе, а холодный, металлический стол, без подушек и одеял, без бортиков, способных спасти от падения. Цепи с рук сняли, но лишь для того, чтобы заменить их такими же тяжёлыми браслетами. Руки, лишённые опоры после долгой пытки, рухнули вниз, безжизненно ударившись о бёдра, отдаваясь тупой болью по всему телу.

Два массивных охранника, больше похожих на чудовищ, нежели на людей, схватили меня под локти. Третий, с невероятной лёгкостью, поднял мои щиколотки. Втроём они перенесли моё ослабленное тело на металлическую койку, где меня тут же приковали. Браслеты на запястьях и лодыжках стали звеньями новых цепей, намертво удерживая меня.

Кай стоял в стороне, его губы растянулись в тонкой, холодной улыбке, в глазах плясали искры садистского удовольствия. Он наблюдал, не вмешиваясь, но его присутствие было тяжелее любых оков. Тереза, бледная, трясущаяся, сжимала себя руками за опустевший живот, вздрагивая от каждого его вздоха, как от удара. Её взгляд был прикован к полу, полный страха, но не раскаяния.

Врачи беззвучно извлекли из тележки множество инструментов — иглы, трубки, аппараты, мерно гудящие и сверкающие. Они начали подключать их ко мне, к моему телу, превращая меня в безмолвный объект. Затем один из них безмолвно протёр мою кожу чуть ниже локтя холодной, дезинфицирующей салфеткой. Я смотрела на всё это, парализованная ужасом. Инстинкт кричал: вырывайся! Рви оковы! Круши эти аппараты! Но я не сделала ни движения. Почему? Сама не знаю. Моя воля словно растворилась, поглощённая этим стерильным, белым адом.

Врач извлекла из лотка шприц, наполненный вязкой, пугающей чернотой. При виде этой субстанции Тереза судорожно ахнула, но, перехватив ледяной взгляд Кая, мгновенно прижала ладонь к губам, подавляя крик. Я видела, как в её глазах, направленных на меня, вспыхнуло мучительное, липкое раскаяние. Она судорожно сжала кулак в кармане, а по щеке скатилась одинокая, горькая слеза.

Холод иглы пронзил кожу. Черная жижа хлынула в мои вены, разнося по телу парализующий холод. Врачи, закончив свою жуткую работу, бесшумно растворились в дверном проеме.

Кай приблизился. Он навис надо мной, словно тень самой смерти, с безумной, торжествующей ухмылкой на лице, и я заметила странную деталь — у него откуда-то появился язык, словно пришитый.
— Ну что чувствуешь? — его голос вибрировал от нездорового предвкушения.

Я лишь молча отвернула голову. Внутри всё горело, желудок скрутило спазмом, но я предпочла смотреть в пустоту стены.
— Я с тобой разговариваю! — рявкнул он. Его пальцы, как стальные тиски, впились в мой подбородок, насильно поворачивая голову к его лицу.

Ответа не последовало, но мой организм ответил за меня. Организм не выдержал черного коктейля чего-то. Меня вывернуло наизнанку. Я пыталась отвернуться, чтобы запачкать пол, но тщетно — всё содержимое желудка, смешанное с темной жидкостью, обрушилось на безупречно чистые штаны Кая.

Тереза застыла, её рот был приоткрыт в немом оцепенении. Кай не закричал. Его молчание было страшнее любого крика. Прежде чем я успела сделать хоть вдох, его пальцы сомкнулись на моём горле. Он сдавил его с такой силой, что я едва не захлебнулась остатками тошноты. Я видела, как Тереза бросилась вперед, но замерла за его спиной. В её глазах не было триумфа — только ужас и странная, почти болезненная мольба.

— Кай, прекрати! — её голос сорвался на хрип.

Он отпустил меня, как сломанную куклу. Не произнеся ни звука, он резко схватил Терезу за руку и потащил прочь. Секунды тишины — и в комнату вошли охранники. Их лица были масками, лишенными души.
— Приказ Кая Пейдж, субъект A0, — прозвучало как эпитафия.

Они грубо сорвали с меня цепи и аппараты, поставив на пол. К моим щиколоткам пристегнули новые кандалы — неподъёмный груз, тянущий к земле. Руки вывернули за спину и сковали наручниками. В комнату вошел еще один человек, неся коробку. Он опрокинул её содержимое прямо под мои ноги.

Стекло.

Мелкие, острые, как бритва, осколки рассыпались по белому полу. Меня приподняли и грубо поставили прямо в это крошево. Охранники ушли, оставив меня в звенящей тишине. Боль пришла не сразу — она нарастала постепенно, как прилив. Сначала я не чувствовала ничего, кроме шока, но вскоре каждый нерв в ступнях закричал от невыносимых порезов.

Время перестало существовать. Минуты растянулись в часы, окрашивая пол в глубокий, алый цвет. Моя кровь смешивалась с острыми гранями стекла, превращаясь в единое кровавое месиво. Истощенная, с горящим горлом и телом, пронзенным тысячами игл, я нашла единственную точку опоры — металлическую койку. Я повисла на ней, вцепившись в холодный металл, пока сознание окончательно не покинуло меня.

Последним, что я помнила, была вязкая темнота. Я уснула там, где даже боль уступила место безразличию, стоя на острие собственного мучения.