герои без названий: любовь, что не отступает

Мы с братом застыли посреди шумного лагеря Правой Руки, ошеломленные, пока какие-то незнакомые мужчина и женщина стискивали нас в объятиях, задыхаясь от слез и повторяя слова: "Сынок, доченька, дети мои..." Их объятия были крепкими, до боли, но в то же время такими незнакомо-родными, что легкие будто сжались от нахлынувших чувств. Запах их одежды, смесь пота, дыма и чего-то давно забытого, что-то невероятно теплое, обволакивало, кружило голову.

«Что за фигня?» — пронеслось в моей голове, но губы не слушались, не могли выдавить ни слова.

— Извините, а вы кто? — выдохнул брат.

— Вы не узнаете нас? Это же мы, ваши родители, — произнесла женщина, ее голос был полон отчаяния и нежности.

— Как вас зовут? — внезапно встряла в разговор я.

— Ван Мун, Рикко, Минхо... — начал мужчина, его взгляд был таким пронзительным, таким наполненным болью и любовью, что к горлу подкатил ком, и захотелось плакать в голос, как маленькой девочке.

— Юна Мун! Рикко, доченька, тебе же не стерли память, ты же помнишь нас... — быстро подхватила женщина, ее взгляд приковался ко мне, полный мольбы и надежды.

Ответа не последовало. Я просто стояла, будто вросла в землю, а руки, совершенно помимо моей воли, вцепились в их одежду. Мне вдруг совсем не хотелось их отпускать. Минхо стоял сзади, абсолютно оцепеневший, его сознание, кажется, пыталось переварить немыслимое. Представьте: двенадцать лет жить, не зная о существовании своей семьи, не помня их лиц, не слыша их голосов, а потом резко, совершенно случайно, вот так, среди пыльного лагеря, обнаружить их живыми и здоровыми, обнимающими тебя так, будто ты самое ценное, что у них есть. Мир перевернулся.

— Иди сюда, сынок, — позвал брата папа, его голос был непривычно глубоким, но таким... отцовским.

— Что происходит, Ван? Юна? — спросил сзади Винс, его голос был полон непонимания. Обернувшись, мы увидели ребят, наших друзей, которые смотрели на нас с открытыми ртами. Но мой взгляд невольно зацепился за Терезу. Ее глаза были совершенно другими – в них плясала какая-то странная, хищная смесь удивления, зависти и, казалось, даже злобы.

— Винс! Это они! Они нашлись! Это наши дети! Минхо, Рикко нашлись! — радостно, почти ликующе, прокричал папа, его голос разнесся по лагерю. Все наши друзья услышали это. Взгляд Винса резко изменился – непонимание сменилось искренней радостью, а Тереза... ее лицо исказилось, она чуть ли рот не открыла от шока, не в силах скрыть свои истинные эмоции.

Винс затормозил на мгновение, а потом его лицо озарила широкая улыбка.
— Поздравляю, дружище, — произнес он, похлопав отца по плечу. — Так, ребят, пошлите, попьем чаю. — Он ловко увел наших спутников, давая нам минуту наедине.

— Идите, — сказал отец, и прежде чем мы ушли, он поцеловал нас с братом в лоб. Этот жест, такой простой и естественный, пронзил меня до глубины души.

— Я буду ждать вас в своей палате, спросите у Винса, где она, — сказала мама, отступая от нас. Ее руки все еще тянулись к нам, не желая упускать этот драгоценный момент, будто боялась, что мы снова исчезнем.

— Мы нашли родителей... — только и смог произнести Минхо, его голос был слабым, полным невысказанного.
Из моих глаз полились слезы, крупные, горячие капли катились по щекам. Но вопрос, от счастья ли они, повис в воздухе. Было ли это счастье, или просто ошеломляющее осознание того, что целый мир, которого никогда не было, теперь обрушился на меня?

Спустя пару минут мы дошли до какой-то палатки, внутри были столы и скамьи, кто-то разливал чай по чашкам. Когда мне предложили, я отрицательно покачала головой, вытерев слезы тыльной стороной ладони. Мне нужно было увидеть Бренду. Мне нужно было рассказать ей.

— Пойду к сестре... — пробормотала я, но рядом послышался вопросительный мычание брата. — К Бренде и Хорхе. Нужно рассказать им про маму и папу.
Под ободряющие взгляды я пошла, но зачем-то обернулась и увидела, как Тереза оживленно шепталась с Чаком. Она будто вытягивала из него что-то своим прожигательным взглядом, и в ее глазах горел тот же странный огонек, что и раньше. Что-то было не так, что-то шептал внутренний голос, но я отмахнулась, пошла дальше. И зря... ведь никто не знал, что именно хотела услышать она от Чака.

Я стояла перед какой-то палаткой. Мне сказали, что это медчасть. Сердце колотилось в груди, отдаваясь глухим стуком в висках. Я отчаянно надеялась увидеть там сестру в целости и сохранности, живую, дышащую. И я сделала шаг внутрь.

Внутри царил полумрак, запах медикаментов ударил в нос. Несколько коек стояли вдоль стен, и на одной из них лежала она. Моя Бренда. Сердце екнуло и упало куда-то на пол, разлетевшись на осколки. Она спала, ее ресницы слегка подрагивали, а кожа была неестественно бледной. Я присела перед её кроватью на коленки.

— Прости меня... — прошептала я, голос сорвался, и я зарыдала, кажется, впервые за все семнадцать лет своего существования. Слезы лились в три ручья, перемешиваясь с бессвязным бормотанием, которое я сама не могла понять. Рыдания переросли в истерику. В порыве эмоций, в желании хоть как-то заглушить эту дикую боль, я специально ударилась головой, но не рассчитала сил. Лоб пронзила острая боль, в ушах зазвенело. Я осталась в той же позе, упираясь лбом о металлический каркас кровати, по которому теперь тонкой струйкой стекала кровь. Я сотрясалась в своих рыданиях, когда вдруг мои дрожащие пальцы обвила чья-то теплая рука.

— Это ты прости меня... — проговорила сестра, ее голос был слабым, хриплым, будто она боялась разорвать своим негромким шепотом мои отчаянные крики истерики.

— Почему я не могла понять, что с тобой что-то серьёзное... Что с тобой было? Я даже не знаю... — я залилась слезами, как маленькая девочка, в новом потоке истерики. Руки дрожали, пока я срывала с лица эту грязную бандану, которая, казалось, душила меня, и с отвращением швырнула ее на пол.

— Прости, — сквозь рыдания прошептала Бренда, ее голос был едва слышен, полон боли и вины. Она попыталась приподняться, но тут же упала обратно, обессиленная. — Я не думала, что заражусь... это была вспышка... — Я зарыдала еще громче, боль от собственного бессилия и ее страданий пронзала насквозь. Мое сердце разрывалось от осознания того, что я была рядом, но не смогла ее защитить.
— Уже все хорошо, — едва слышно прошептала Бренда, словно успокаивая меня. — Кровь Томаса мне помогла... Он иммун.

— А у тебя есть иммунитет? Тебя ведь не забрал ПОРОК? — раздался резкий женский голос откуда-то сзади, заставив меня вздрогнуть.
Я резко обернулась и увидела ту самую женщину, которую видела с родителями и Винсом. Она стояла в дверях палатки, ее взгляд был внимательным, пронизывающим, словно она пыталась прочесть меня насквозь.

— Не знаю... — я лишь пожала плечами, чувствуя себя абсолютно опустошенной. Голова гудела от боли, а мысли путались.

— Ладно. С Брендой уже все хорошо. Скоро мы переберемся в Тихую Гавань и заживем мирно... — произнесла женщина, ее тон был уверенным и успокаивающим, но в нем проскальзывали нотки чего-то, что я не могла определить. Она взяла медикаменты, что лежали на маленьком столике, усадила меня на соседнюю койку и аккуратно обработала рану на голове, ее прикосновения были мягкими и профессиональными. — Я Мэри, — добавила она, протягивая руку.

— Хорошо... — ответила я, все еще слегка ошарашенная происходящим и пытаясь переварить всю информацию.

Я не заметила, как Мэри, закончив с раной, ловко забрала ватку с моей кровью и убрала ее в отдельную чашу, спрятав от посторонних глаз. Мое внимание было приковано к Бренде. Я наклонилась к сестре, ее теплое прикосновение к моей руке все еще чувствовалось, даря утешение.
— Тебя больше никто не обидит, клянусь, — прошептала я, стискивая ее руку, чувствуя ее хрупкость. — Но если я не смогу... если вдруг меня не станет или я буду далеко... я найду тебе человека, — в моих словах сквозила горечь и решимость. — И он будет тебя оберегать, как самый ценный клад. — Я подмигнула ей, пытаясь вызвать улыбку на ее бледном лице, и нежно поцеловала в лоб. — И Минхо невесту найду... ему тоже нужна какая-нибудь хорошая девочка.

— Ой, не, спасибо, как-нибудь обойдусь! — со смехом в палатку зашел Минхо. Его голос, обычно такой сдержанный, сейчас звучал по-настоящему живым, и в нем проскальзывали нотки легкомыслия, которые я так редко слышала. Он посмотрел на нас, и в его глазах блеснула искра радости и облегчения, увидев, что Бренда в порядке. — Пошли к маме, она ждет... Негоже оставлять ее одну.

— Я еще приду, — прошептала я сестре, прежде чем встать и пойти с братом.

Мы вышли из медчасти, оставив Бренду под присмотром Мэри, и направились в соседнюю палатку. Она была значительно больше и казалась уютнее, чем остальные, обставленная с некоторой заботой. Мама сидела за каким-то столом, сосредоточенно перебирая наши старые вещи, словно пытаясь найти в них частичку нашего детства. Увидев нас, она тут же встала, ее лицо озарила мягкая, но глубокая улыбка, и медленно, будто боясь спугнуть нас или что мы можем исчезнуть, подошла и крепко, нежно обняла.

Ее объятия были другими, чем у папы – не такими отчаянными, но полными глубокой, тихой любви и нежности, которую я не чувствовала никогда раньше. Я чувствовала тепло ее рук на своих плечах, слышала стук ее сердца, которое, казалось, билось в унисон с моим.

— Мои хорошие, — прошептала она, прижимая нас к себе так сильно, что мне стало немного трудно дышать, но это было приятное ощущение. — Я так скучала по вам... Каждую ночь, каждый день, на протяжении стольких лет, я думала о вас, молилась, чтобы вы были в безопасности, чтобы вас не постигла та же участь, что и многих других. Я представляла, какими вы стали, как вы выглядите, какие у вас голоса... А теперь вы здесь, передо мной. Я не могу поверить, что этот момент настал. Это просто чудо.

Она немного отстранилась, ее глаза, полные слез, но уже не горьких, а светлых, скользили по нашим лицам, изучая каждую черточку, каждую родинку, каждую царапину, будто пытаясь наверстать упущенные годы и запомнить нас такими, какие мы есть сейчас.
— Минхо, ты так вырос, — проговорила она, нежно поглаживая его по щеке, и в ее голосе звучало столько гордости. — Стал таким сильным, настоящим мужчиной. Я видела, как ты защищал Рикко. Я знала, что вы всегда будете друг за друга стоять.
Затем ее взгляд остановился на мне, и легкая грусть смешалась с восхищением.
— А ты, Рикко... ты так изменилась. — Она провела рукой по моим волосам, задержав взгляд на ране, но быстро отвлеклась. — Я бы тебя почти не узнала, моя девочка. Ты стала такой... другой. Но твои глаза... они остались такими же яркими и смелыми, как у того маленького ребенка, которого я помню. В них столько огня, столько решимости. Я вижу в тебе нашу с отцом силу.

Ее слова были простыми, но они пронзили меня до глубины души. В них звучала такая тоска и любовь, что горло снова сжалось, и я едва сдержала новый приступ слез. Было непривычно слышать такие слова, чувствовать такую нежность и такую глубокую связь, которой никогда не было в моей жизни. Я прижалась к ней еще крепче.

— Я так рада, что вы вернулись, — продолжила она, ее голос дрогнул. — Теперь мы снова вместе. Теперь все будет по-другому. Мы наверстаем все упущенное время.— Ладно, — сказала она наконец, отстраняясь и улыбаясь сквозь слезы. — Идите спать. Вам обоим нужен отдых. Палатка, — она указала рукой в сторону, — недалеко от сектора А. Там уже все готово. Завтра будет новый день, и мы поговорим обо всем. Обо всем, что было, и обо всем, что будет.

— Пока, мам, — сказал брат, зевнув. Он выглядел измотанным, но на его лице играла легкая улыбка. Он пошел к выходу из палатки, не оглядываясь, уставший и, возможно, еще не до конца осознавший всю глубину происходящего.
— Пока, мам, — прошептала я, еще раз обняла ее, вдыхая ее запах, такой родной и новый одновременно, и тоже направилась спать. Мир вокруг меня все еще казался нереальным, словно я попала в чью-то чужую жизнь, но в то же время, это было единственное, что имело смысл.

Когда мы уже вышли, мама прошептала в пустоту, ее голос был наполнен глубокой нежностью и облегчением, словно она говорила с самой судьбой:
— Мои детки... Мои любимые детки...