Бесконечная жатва

Элия.

На качелях детской площадки их внутреннего двора качалась девочка лет восьми. Она широко улыбалась, с каждым мгновением подлетая все выше и выше. Ее темные косички уже растрепались и разлетелись в стороны. Одна заколка-бантик грозила вывалиться из ее незамысловатой прически и упасть на землю, но девочку это кажется совершенно не волновало. Среди всех этих тусклых из-за Жатвы лиц эта девочка казалась не просто звездой, а звездой, которая согревает своим присутствием целые вселенные. И то, что сейчас этой вселенной был всего лишь круговой двор-колодец в Капитолии, абсолютно не меняло сути дела. Это девочка как магнит притягивала взгляды всех прохожих. Кто-то смотрел на нее с той завистью, когда в детстве смотришь на другого ребенка у которого леденец даже на самую малость больше. Это не та зависть, которая рождается в человеке с возрастом, когда он начинает думать: «Почему он, а не я?». Не та зависть, которая отдает кислотой, заставляет горло першить, а друзей ссориться. Проходящие мимо завидовали этой девочке тем, что она может веселиться и радоваться, не зная о том, что сегодня выберут двоих детей, кто умрет ради какого-то «всеобщего блага». Другие же смотрели на эту девочку с нескрываемым восхищением, и на этих хмурых всего пару секунд назад лицах расплывалась улыбка. Улыбка эта была широкой и настоящей, она появлялась на лицах людей только тогда, когда они видели что-то точно такое же настоящее. Качели качнулись еще раз, и девочка спрыгнула с них прямо в полете. Элия помнила, как и она в детстве часто делала точно так же. Как точно так же взлетала юбка ее цветастого платья, становясь уже не юбкой а крыльями какой-нибудь сказочной бабочки. Правда тогда никто не смотрел на нее с тем же восхищением, с каким сейчас прохожие смотрели на эту девочку. Она никогда не была красивой бабочкой, в глазах других людей она всегда была вредоносной молью, одно только присутствие которой навевает мрачные мысли.

Элия замерла, глядя на девочку. Она отстала от семьи, которые как и большинство людей Капитолия должны были присутствовать на Жатве. Элия как заворожённая глядела, как девочка спотыкаясь бежит от качелей, которые все еще раскачивались из стороны в сторону, но теперь цепи, удерживающие их, жалобно громыхали, будто протестуя против того, что ребенок покинул их. Цветастое платье девочке промелькнуло между столбами горки и бросилось в чьи-то объятия. Эта девочка была ровесницей Элии, может чуть младше, но она никогда не видела ее в этом дворе. Когда она была маленькая и играла в этом же дворе, где сейчас играет сестра этой девушки, тут были только старшие дети, которые были старше даже Валериана. Эти дети никогда не играли с ней и братом. Так что Эли бы точно запомнила, что у них есть соседка ее возраста. Элия тогда еще не ходила в школу, и все свободное время она проводила в квартире одна. Мама запрещала ей выходить из дома, поэтому чтобы поиграть на площадке ей нужно было ждать, пока домой вернется Валериан. Только тогда они могли выйти на прогулку. Жизнь начинала реально казаться ей настоящей только тогда, когда рядом был брат. Все детство они были всем друг для друга, спасая себя от всех тех людей вокруг, которые желали им только зла. Фамилия Сноу была проклятьем, но она же стала благословением, которое укрепило их узы настолько прочно, что даже жестокие уроки жизни не смогли их пошатнуть.

Теплая рука легла на плечо Эли. Тепло поникало сквозь тонкую ткань ее платья. Тяжесть ладони заставила ее очнуться от старых воспоминаний. Слегка вздрогнув от неожиданности, Эли обернулась и увидела ухмыляющееся лицо Валериана. На лице брата расплывалась его такая знакомая теплая улыбка. Это казалось нерушимым в его образе: всегда, когда улыбка была уместна она была на его лице. Эта ухмылка казалась просто высеченной на его лице и была настолько нерушимой, что даже когда другие дети во дворе приставали к нему и Эли, он отвечал с той же простой, слегка снисходительной, будто он делал одолжение, разговаривая с ними. Вот и сейчас на нее смотрела та же детская, почти мальчишеская улыбка, с лёгкими, едва заметными ямочками. При первом взгляде, скорее всего никто не замечал этих ямочек, но Эли точно знала где они находятся, когда он так улыбается.

- Ты тут со мной? - он слегка крепче сжал ее плечо, все еще продолжая улыбаться, но теперь его взгляд был настороженным, будто он пытался увидеть что-то в ней, понять по выражению лица сестры, что с ней происходит. - Ты как будто зависла, смотрела в одну точку и все такое. Все в порядке?

- Ничего, просто все это... Эта девочка... она выглядит слишком нормальной для сегодняшнего дня. Я не хочу идти на Жатву.

Слова сорвались с языка сами, движимы каким-то собственным порывом. Она не знала почему сказала это. Ее разум будто сам искал поддержки, когда Элия не могла просить о ней. И даже несмотря на то, что она действительно была нужна ей, она бы не хотела нагружать своего брата такими проблемами. Страх можно побороть. И все-таки, ее разум уже сделал это. Элия никогда не боялась Жатвы по-настоящему. Она даже никогда не боялась умереть на арене - это было абстрактно и будто никогда бы не могло стать частью ее жизни. Но сейчас, когда реальность оказалась гораздо ближе, чем она думала, ей стало страшно. Какой-то неизведанный холод, который казалось исходил прямо из нутра, поднимаясь все выше и выше, заполняя ее тело целиком, заставлял ее дрожать. Этот страх был тем страхом, что она всегда стремилась искоренить в себе. Он был позорным. Она даже могла представить что скажет ее мама, увидев, что Элия так напугана. Этот животный страх, который испытывает кролик, попадая в угол и оказываясь перед волком, тот же страх, что испытывает мышь, находясь в когтях совы. Этот страх появлялся только тогда, когда жертва оказывалась в тупике перед лицом опасности. И как бы Элия не старалась всю жизнь стать охотников, она все равно оставалась жертвой. Она постоянно чувствовала, что должна убегать, а не сражаться, чтобы выжить. Всю жизнь она так и поступала: убегала. И даже сейчас ее тело практические кричало ей: «Уходи! Уходи!». Инстинкт, который как она думала был всего лишь инстинктом самосохранения, на деле оказался всего лишь трусостью. Она действительно боялась. Боялась не смерти или чего-то, что напрямую угрожало бы ее жизни. Нет, она боялась навсегда остаться в роли жертвы.

- Эли. - брат привлек ее внимание, слегка встряхивая ее. он будто заслонил ее от всего мира, оставляя только ее и себя. Валериан тут же поднял свободную руку и положил ее на второе плечо Элии, заставляя сестру смотреть в его глаза. Элия больше ничего не видела, сосредоточившись на его напряжённом, но при этом все еще теплом взгляде и звуке голоса. - Послушай меня, слушай только мой голос. Бояться совершенно нормально, мы же люди как-никак. Здесь, там... везде другие люди боятся. Все вокруг боятся. Но знаешь, даже если тебя выберут, я что-нибудь придумаю. Мы справимся с этим, слышишь? Я буду рядом.

Небольшой кивок головой - единственный ответ. Она не могла ничего сказать. Ее все еще трясло. Ей все еще было страшно, но теперь этот страх отступил, оставшись где-то на фоне. Элия сделала несколько резких, судорожных вздохов. Паника бродила рядом, но больше не захватывала ее целиком. Девочка подняла свои руки и потерла виски, пытаясь освободиться от этого тяжелого ощущения, будто ее тело сковано и она не может сдвинуться с места. Валериан отпусти ее плечи, проводя по волосам, не зная что еще он может сказать. Эли хотелось его как-то поддержать, сказать хотя бы спасибо, но слова не шли. Они рождались в ее голове, какие-то глупые и совершенно неподходящие, и застревали прямо в горле. В этот момент Валериан стянул с себя старую, слегка потрепанную коричневую кожаную куртку, которую всегда носил с собой и тут же, будто не замечая протеста со стороны Эли накинул ее сестре на плечи, поправив сразу воротник.

- Вал, это же твоя куртка. Твоя счастливая куртка. - несмотря на свои слова Эли не спешила снимать эту куртку. Она пахла кожей и братом, все еще сохраняя его тепло, в котором девочка сейчас так нуждалась. Иногда она снова начинала чувствовать себя той маленькой девочкой, которая смотрела на своего брата, как будто не простой человек, а настоящий супергерой.

- Вот именно, это моя счастливая куртка. - он специально сделал упор на слове счастливая. Он, казалось, хотел, чтобы это слово осталось в ее голове как прочно засевшая заноза. Он стоял перед ней в своей привычной манере, белой рубашке и красном галстуке с синими полосочками, засунув руки в карманы и улыбался, глядя на нее с какой-то гордостью в глазах. Но одновременно с гордостью в его глазах мелькала нежность, он тоже все еще видел в Эли свою маленькую сестру, которая отказывалась идти в школу и упрямо называла себя «Элия Карнеги», забывая про вторую, приносящую горе часть фамилии. - Она и тебе принесет удачу, вот увидишь. А теперь надо догнать маму, пока она сама не пошла нас искать. Потому что я точно не хочу, чтобы она нас нашла все еще во дворе.

Он взял ее за руку и почти потащил за собой из двора. Высокие бетонные стены сменились на широкую улицу. Солнце стояло почти в зените. От этого казалось, что все вокруг не имеет никаких теней. Деревья и трава казались плоскими, фонарный столб не настоящим, а проходящие мимо люди - миражом. У Элии наконец получилось догнать брата, и они шли нога в ногу, пытаясь догнать родителей, которые, очевидно совсем не замечали что их дети отстали. Люди вокруг постоянно оборачивались, глядя на двух детей, которые почти с запрещенной в Капитолии скоростью неслись сквозь толпу. Конечно все они знали кто эти брат и сестра. «Дети Сноу» - неслось им в спину ворчливое бормотание. Но Валериан не обращал внимания на все эти шепотки, таща сестру за собой. В конце концов они догнали родителей, которые почти с гордой походкой, которая чуть ли не кричала о том, что «Сноу всегда одерживают верх», размеренно шли по улице. Люди оглядывались на их семью, но мистер и миссис Карнеги-Сноу даже не замечали этого, продолжая идти по разогретому на солнце тротуару. От асфальта поднималось небольшое марево. В этом мареве дрожали травинки газона при доме, редкие белые и розовые цветочки с огромным количеством лепестков, расплывались. Окна большого дома за газоном отсвечивали и пускали солнечных зайчиков, когда какой-нибудь кривой солнечный луч попадал на них. Все вокруг было нормальным. Даже не просто нормальным, а хорошим летним днем. Таким днем, в который лучшим решением было бы отправится в парк, прогуляться между деревьев, посмотреть на цветущие розы в садах Капитолия. Что совершенно не было хорошей идеей - так это поход на «праздник Жатвы», где будет выбрано две жертвы для удовлетворения жадности и жутких желаний тех, кто когда-то громче всех кричал о том, что Панему нужна свобода и справедливость.

С каждым пройденным кварталом на улицах становилось все больше и больше нарядно одетых детей. Светлые платья, белые блузки мелькали то тут, то там. некоторые дети шли одни, замкнувшись себе, будто представляя себе то, как их имя будет написано на этой злосчастной бумажке. Другие дети шли небольшими группами, что-то возбужденно обсуждая. Казалось, что они идут на уроки в школу, а не на смертельное соревнование удачи. Позади этих детей шли их родители, они казались более напряжёнными, чем дети, однако тоже болтали между собой. Самые маленькие дети, двенадцатилетки, которые шли на свою первую Жатву, испуганно жались к родителям. Эли видела как один мальчик сжимает юбку своей матери так сильно, что маленькие пальчики белеют, а ткань превращается в помятое месиво. При виде этого девочка сильнее сжала руку брата, который все еще не отпускал Эли. Он сразу же отреагировал, сжимая ее руку в ответ.

- Эли, все хорошо. Я рядом, ты же помнишь?

Все вокруг слишком напоминало прошлое. Воспоминания гудели у нее в голове, заполняя собой пространство, вытесняя все мысли. Каждая маленькая деталь, вплоть до запахов напоминала ей момент четыре года назад, когда она в первый раз участвовала в Жатве. Тогда пахло точно так же: разогретым камнем, какими-то выхлопными газами машин, которые с трудом лавировали среди людей и скошенной травой. Эти запахи частенько наполняли улицы города летом, но у Элии они ассоциировались только с Жатвой. Скошенная трава, которая небольшими кучками лежала на газонах напоминала реальную жатву в любом другом дистрикте. Тогда, четыре года назад Эли тоже думала так же. Она вспоминала картинки из своего учебника истории, где показывали одиннадцатый дистрикт осенью. На золотистом скошенном поле стояли огромные стога сена, которые возвышались над отдыхающими рядом рабочими. Эта картинка выглядела мирной и умиротворенной. Она никак не могла увязаться в голове у девочки с той Жатвой, что она знала. Тогда в первый раз все казалось каким-то неестественным и отстранённым: и тот мужчина в строгом, почти военном костюме, хотя этот мужчина никогда не воевал, и то, как ей приходилось стоять в толпе своих сверстников, мучительно долго выискивая глазами брата, и то, как Валериан успокаивал Эли, хотя и сам боялся не меньше. Маленькая Эли выглядывала из-за голов своих одноклассниц. Они стояли почти вплотную и мешали ей разглядеть старших парней. Где-то среди той толпы, что стояла по диагонали от группы девочек. Некоторые другие двенадцатилетки начали странно коситься в сторону Эли, которая уже начала подпрыгивать с каждой секундой все более и более нервно. Она никак не могла найти Валериана. Казалось ее брат просто пропал среди других таких же мальчишек, хотя раньше она с легкостью находила его светлую макушку. Наконец она сначала увидела его затылок, а потом наконец он развернулся в ее сторону. И в этот момент все остановилось. Все тревоги, весь страх, все ее жуткие мысли о Жатве - все просто лопнуло. Осталась только она, Вал и этот спасительный зрительный контакт, прорвавшийся сквозь внешний шум. На лице брата почти естественно расцвела его фирменная улыбка с ямочками. Она не видела эти ямочки с такого расстояния, но точно знала где бы она их увидела, если бы оказалась рядом. Эли тут же быстро улыбнулась в ответ. Она перестала скакать в толпе как сумасшедшая, полностью замерев и наполнившись спокойствием, которое она чувствовала только рядом с братом. Валериан кивнул, больше даже для себя, а потом начал пальцем выводить в воздухе какие-то буквы. Эли с трудом разобрала их в слова: «Я рядом».

- Ты всегда был рядом. - проговорила Эли, ослабляя свою хватку на руке Валериана. От воспоминаний на душе стало гораздо спокойнее. Прошло четыре года. И за эти четыре года не произошло абсолютно ничего. Этот год ничем не отличался от предыдущих, так что не должен стать исключением.

- Это не изменится, можешь не беспокоится. - они подошли к пропускному пункту для всех участников Жатвы. Валериан уже два года не участвовал в этом «празднике», однако все равно поморщился при виде очередей и женщин на контроле с их автоматом для проверки личности. Он скорчил шутливую рожицу, которая напоминала постные лица проверяющих. Он крепче сжал руку Эли, а потом отпустил, но тут же заключил сестру в объятия. Его руки крепко сжимались у нее за спиной, и Эли почувствовала легкую дрожь в его хватке. Он нервничал, но не показывал этого ей. Ее брат действительно был супергероем. - Счастливых вам Голодных игр.

- И пусть удача всегда будет с вами. - с почти веселой, а не просто поддерживающей общий вид спокойствия, улыбкой Элия отстранилась. Валериан как будто не мог отпустить сестру. Он провел руками по ее плечам, будто проверяя, что она еще дышит, поправил воротник кожаной куртки. Движения парня были осторожными, как будто он боялся что-то повредить.

Валериан поднял глаза куда-то над плечом Элии и его лицо моментально вернуло серьезность. Улыбка сошла, сменившись тем выражением, которое всегда возникало у него во время уроков их матери. Брови брата слегка сходятся, а глаза мрачнеют, как будто на них набежала грозовая туча. Он улыбнулся Эли на одно мгновение, отпуская ее, дернув за косичку напоследок. Элия развернулась и оказалась нос к носу с родителями. Они все еще стояли рука об руку, точно так же, как и шли по улицам. На лице мамы играла легкая улыбка, более вежливая, чем настоящая. Она была наполнена какой-то снисходительностью, которая в прочем не относилась в дочери. Эта снисходительность была направлена на всех окружающих, которые косо смотрели на их семью. На каждый осуждающий и подозрительный взгляд мама отвечала легким кивком. На каждый шепоток она отвечала легким взмахом руки, будто заранее прощала их, даже если они не собирались извиняться. Это заставляло эту осуждающую толпу смущаться только под одним ее взглядом. Мама была истинной Сноу, той, кто действительно был достоин этой фамилии, даже если она и не была Сноу по крови. Она отпустила руку отца и взяла Эли за щеки, заставляя ее поднять голову на себя. Мама держала ее крепко, почти собственнически, но при этом она не причиняла привычного неудобства, которое возникало при прикосновениях матери чаще, чем тепло. Несмотря на внешний фарс мама выглядела встревоженной, встревоженной ровно настолько, чтобы это было слегка заметно, не больше. Чтобы это не вгоняло в панику ее собственную дочь. Оливия наклонилась и оставила на лбу Элии короткий, почти невесомый поцелуй. Но девочка чувствовала его совсем не таким, каким он казался со стороны. Этот поцелуй был клеймом, еще одни знаком того, что она не принадлежит себе.

- Моя девочка... - уже в который раз за день она произнесла эти слова, и Эли еле сдержалась, чтобы не поморщиться. - Будь сильной, ты же Сноу. Не показывая слабости этим... химерам.

Последнее слова она сказала с нескрываемым презрением, будто химера эта была абсолютно реальным существом, состоящим из всех этих осуждающих лиц. Эли могла себе ее представить. Огромная, такая, что могла бы раздавить ее одним шагом. По телу переливается зеленая змеиная кожа. Вместо льва и козла, которые составляют единое целое в оригинале, у этой химеры был миллион постоянно тянущихся и сжимающихся рук, много лиц, которые кричат, свистят, осуждают. Она была уродлива точно так же, как внутри уродливы те, кто скидывает на ребенка вину предков.

- Да, мам, - Эли кивнула, даже не пытаясь вырваться из маминого захвата. Она просто спокойно принимала очередной ее урок, который как и всегда проводился в самое неуместное время, в самом неудобном месте. - Сноу всегда одерживают верх?

-Умничка, ты наконец запомнила это.
Эли никогда не была согласна с этим слоганом, но спустя года, когда ее тело сопротивлялось всему этому давлению, этой «истине», она смирилась с тем фактом, что проще играть роль того, кем не являешься, чем примерить эту роль на себе, пытаясь изменить в себе все, чтобы соответствовать этому призраку идеала. Поэтому последнее время она слишком часто соглашалась с мамиными заявлениями, подчинялась и повторяла за ней все слова. Она играла тихо и долго, в то время как остальные думали что она просто сдалась. Так было проще, и все оставались в плюсе. Мама не нервничала и не пыталась придумать новые способы того, как сломать дочь и заставить ее принять эту веру, а Элия почти не изменяла себе.

- Мама уже все сказала, но вот что: Сноу везучие. За пятьдесят лет никто из нас не бывал на арене. Ты тоже Сноу.

Папа сжал плечо Элии, а потом мягким прикосновением заставил Оливию отпустить дочь. Он еще раз кивнул, а потом совсем отвернулся. Мама слегка подтолкнула Элию в сторону очередей, которые тянулись на десятки метров от пропускных пунктов. Когда Элия уже оказалась в очереди, уперев свой взгляд в затылок девочки впереди, ее тело снова охватила та же дрожь, что была с ней во дворе дома. Она позволила себе обернуться и увидела, как Валериан чертит в воздухе какие-то символы. Ей не нужно было догадываться или пытаться разобрать эти невидимые каракули. Она знала эти слова и так, наизусть. «Я рядом».

Тесей.

- Тесей, ты заканчиваешь прихорашиваться? Нельзя опаздывать, времени нет много, чтобы ты там еще наряжался. - скрипучий голос бабушки пронесся сквозь тонкие стены их деревянной хижины. Он как чайка, пытающаяся расклевать панцирь берегового краба, долбился ему в череп, пытаясь пробиться прямо в мозг. В ее голосе все еще была слышна обида за утреннюю сцену, но одновременно с этой затаенной обидной было и другое: привычные стальные нотки, которые, казалось, отражали этот внутренний стержень, про который Фиона постоянно твердила внуку. - Сегодня твоя последняя Жатва. Все должны видеть настоящего Стаффорда, а не какого-то оборванца с причала. Даже если ты не отправляешься на арену, ты все равно должен быть достойным этой фамилии.

Стаффорд. Фамилия. Достоинство. Слова больно клевали во все его слабые места, будто знали где и как будет больнее. Не Тесей, не ее внук, не сын Келли. Только Стаффорд. Тесей поднял глаза на портрет его прадеда, стоящий на полке под потолком. Фотография выцвела, цветными остались ярко-синие глаза, как океан в шторм. Даже тут Тесей не оправдал ожиданий. Он пошел в мать с ее светлыми, нежными голубыми глазками, которые большую часть времени стояли на влажном месте. Полка с фотографией была каким-то слабой пародией на иконостас или жертвенный очаг. Вокруг фотографии были разложены вещи прадеда, которые бабушка хранила больше своей жизни. Старые часы, которые никогда не заводились после того момента, когда они упали на пол во время расстрела Сноу и остановились. Какая-то металлическая коробочка от конфет, которую, по словам бабушки, Рон Стаффорд носил даже на арене. Какие-то другие безделушки, в виде серебряного кулона с рыбкой на ржавой цепочке, обрывок записки с выцветшим почерком. Эту записку он написал перед тем как уйти на смерть. Она знал, что идет на свою смерть, и все равно пришел на свою казнь. На пожелтевшем обрывке бумаги было едва различимо два слова: «Сноу» и «ненавидь». Записка предназначалась дочери, единственному живому члену семьи. К тому моменту как бабушка научилась читать на бумаге остались только эти слова, и Фиона расценила их как прямо указание для всей своей жизни и жизни своего внука.

Тесей оторвал взгляд от прадеда, который почти осуждающе глядел на него со своей высокой точки, и перевел взгляд на маленькое зеркало рядом с занавешенным полупрозрачными занавесками окном. Квадратное зеркало видело на бечеве, подвязанной на вбитый прямо в стену темный гвоздь. Из зеркала на него смотрел какой-то незнакомый парень. Он казался взрослее и сильнее того Тесея, что знал мальчик. Он был идеальным и все его любили. Он, в отличии от настоящего Тесея оправдывал ожидания. Тот, потусторонний Стаффорд не боялся победить на арене, не боялся стать тем, кто удовлетворяет желания зрителей. Но он не был настоящим Тесеем. В нем все было хорошо, но все, чем он был - исполненные ожидания. Это была золотая клетка, которая с каждым днем выковывалась все крепче и все меньше для настоящего Тесея. Он не представлял того, как поместиться в нее со всеми своими мечтами и желаниями, которые, казалось, не окрыляли его, как должны были, а лежали на плечах нестерпимым грузом, если решиться все-таки пойти по пути того Тесея, из зеркала. Он сможет оказаться внутри, только если отбросит все свои желания, а это было совсем не то, чего он хотел.

- Ба, сейчас, нужно еще пару минут. - на самом деле он был готов выходить уже сейчас, но какая-то сила удерживала его в комнате. Это было не плохое предчувствие, а просто желание подольше побыть в знакомом пространстве, вдохнуть этот домашний запах, смешанный из соли, бабушкиных приправ и слабого аромате слегка подгорелых завтраков Келли. Тесей провел рукой по волосам, пытаясь привести их в порядок, чтобы выглядеть «достойным фамилии», но из-за его движения кудри только сильнее рассыпались, падая на лицо и глаза. Смирившись с неизбежностью своей растрёпанной прически Тесей застегнул пуговицу на воротнике рубашки, но тут же расстегнул, потом застегнул обратно. Он не знал на чем остановиться. Один вариант был слишком официальным, как будто он идет не на Жатву, а на обед с членами Совета, другой, который с расстёгнутой пуговицей, был слишком свободным, почти расслабленным. Он был полным описанием образа «оборванца с пристани». В конце концов он решился и оставил пуговицу расстёгнутой. Оборванец с пристани был частью его жизни, как бы не хотел бабушка. Этот оборванец кормил всю семью тогда, когда ни она, ни мать не имели ни малейшего понятия как жить дальше. Тесей еще немного постоял, глядя на свое маленькое отражение в зеркале. Теперь он видел в нем себя. Настоящего себя. Парень в отражении стоял и смотрел прямо, с каким-то твердым упрямством. Это был тот Тесей, которого знал только он: слегка треснутый по швам своего фарса, слегка напуганный и уже совсем не слегка потерянный и разрывающийся между всем, что он знал и чувствовал. Уголки губ заученно поползли вверх, и вот, перед ним в зеркале стоит уже всеми любимый персонаж: очаровательный парень из четвертого, выгоревшие на солнце волосы, неравномерный загар от долгих часов на лодке в море. Образ, который он тщательно выстраивал все эти года. Он был очаровательным, всеми любимым и подходящим под любые критерии, что могла выдвинуть бабушка.

Оставив на лице эту привычную натренированную улыбку Тесей вышел из комнаты, подхватывая со стула заботливо выглаженную мамой льняную коричневую жилетку. Эту жилетку парень видел редко, только по праздникам и в дни Жатвы. Пять лет назад она была ему велика, висела на его плечах почти как на вешалке, но бабушка все равно заставляла его одевать ее. она говорила, что эта жилетка почти священная, потому что она выглядела в точности как та, в которой ее отца, его прадеда, вытянули на Жатве. Первые несколько лет Тесей сопротивлялся, думая, что это в очередной раз делает его слишком похожим на ее отца. Как будто она пыталась вырастить в нем Рона Стаффорда. Но к пятнадцати года Тесей осознал, что весь этот мир - его история, и если он носит эту жилетку, то она автоматически становится его жилеткой, а не жилеткой его прадеда, мертвого победителя. Просовывая руки в жилетку прямо на ходу он показался на кухне со своей ошеломляющей улыбкой и искрящимся во все стороны очарованием. Ничего не сможет ему испортить этот день. Он остановился посередине комнаты, убрав руки в карманы, представляя себя на оценку этим двум женщинам.

- Итак, как вам? - его голос казалось захлебывался от этого энтузиазма, которым Тесей так старательно наполнил его. - Подхожу для Жатвы?

- Мальчик, убавь свою радость, это не праздник. - пробурчала его бабушка, откидываясь на спинку своего стула во главе стола. Ее взгляд оценивающе скользил по наряду Тесея, будто она пыталась решить, действительно ли он достоин носить фамилию Стаффорд. Пальцы Фионы, скреплённые в замок на груди отстукивали какою-то дробь. - Не идеально, но сойдет. И убери эту улыбку, ты не должен так радоваться этому дню. Не праздник. Сильный, а не слабый. Твоя радость когда-нибудь станет своей слабостью.

- Ты точно не голодный? - ее голос был смесью заботы и жалости, и иногда Тесей не мог понять кому именно обращён весь этот непрекращающийся поток жалости. По большей части ему казалось, что она жалеет себя, а не своего сына. - Погода сегодня плохая, ветренная. Тебе понадобятся силы.

- Мам, на небе не облака, все в порядке. Я наелся за завтраком.

- Верно. - бабушка подала голос, поднимаясь со своего стула. Из всей семьи она казалась наиболее наряженной: платье, хоть и черного траурного цвета, было красивым. Но красивой бабушку делало не только оно, и не соломенная шляпа, подвязанная ленточкой под подбородком, и не белые перчатки, без которых не обходилось ни одного выходя, и не ее дорогая сумочка, подаренная кем-то из дома Правосудия в один из дней чествования имен победителей. Ее образ был собран из малейших деталей ее жизни, но не они делали ее красивой. Именно ее осанка, взгляд, умение держаться делали ее такой, какая она есть. Сильная и властная глава семейства, чье слово не просто закон, а нерушимое правило. - Келли, хватит. Он прав. Не души мальчика своими заботами.

Мама сделала шаг назад, прижимая свои руки к груди. Она выглядела так, будто получила физическую пощечину от Фионы. Такие резкие, колкие слова, которые были обычным делом в их семье. Тесей почувствовал знакомую тянущую боль в груди, будто старая рана снова открылась. Стыд. Стыд за мамину слабость, бабушкину резкость и свою неспособность что-либо изменить. Такое он чувствовал каждый раз, когда бабушка что-то говорить матери подобным тоном, а Келли сжимается таким образом. Ему это не нравилось. Не нравилось, что любимые ему женщины доставляют друг другу боль, ведь они обе любят его, и друг друга, возможно. Тесей глянул на маму, избегая взгляда бабушки, и вышел за дверь. Море. Спасительная сверкающая полоска вдалеке. Оно всегда помогало ему справится со всеми этими эмоциональными переживаниями. Они жили за городом, немного не дотягивая до окраины. И слава всем богам, что это было так. Каждый раз, выходя из дома или просто выглядывая в окно парень видел море и зеленые, качающиеся почти как волны луга разнотравья, и только в паре километров, на холме серел город.

Дорога до города была привычной. Это была обочина асфальтовой трассы по которой изредка проезжали военные автомобили. С одной стороны был разогретый на солнце камень, с другой - песчаный пляж, скалы и море. Между тропинкой и пляжем находилась небольшая полоска полусухой травы, которая шуршала на легком ветерке, поднимающемся с моря. Вокруг пахло домом. Его вторым домом, не крышей над головой, а тем местом, где он проводит большую часть жизни - местом, где он по-настоящему счастлив. Над головой в ослепительно ярком небе кружили белые чайки. Тесей шел впереди всех, шагая быстро и замерено. Под ногами хрустел занесенный с пляжа песок, гравий и осколки дороги. Позади него, быстрой походкой, чтобы не отставать почти бежала бабушка. Однако, она не жаловалась. Ей нравилась эта целеустремленность внука. Впервые за день он наконец приобрел черты настоящего Стаффорда. Чуть позади Фионы, при этом отчаянно стараясь идти рядом семенила Келли. Ее шаги были осторожными, будто она боялась наступить и раздавить что-то, или кого-то. все время, что они шли Фиона постоянно твердила что-то про честь, достоинство, про то, как должен вести себя настоящий внук Рона Стаффорда. Ее голос звучал так, будто вбивал гвозди. Раздался крик чайки наверху. Его подхватили другие чайки, смешивая свои разномастные крики в эту какофонию. Тесей, сам того не контролируя улыбнулся себе. Бабушка походила на этих чаек. Ее слова навязчивы, но также далеки, как и крики чаек в небе.

Постепенно, по мере приближения к городу, их процессия стала все больше и больше. К ней присоединялись другие семьи, другие дети, одетые точно так же - празднично. Но у всех на лицах были разные маски. Одни будто пытались отгородиться от всего, смотрели потеряно, почти невидящим взглядом. Другие наоборот, думали, что если вникнут в Жатву с головой останутся целы. Третьи, и эти казались наиболее живучими, смотрели на все с ледяным спокойствием. В них не было злости или страха, только молчаливое спокойствие, как море в штиль. В городе людей стало еще больше - все стекались к дому правосудия. Дети, участники Жатвы, семьи, которые идут поддержать своих близких, простые зеваки - люди были везде. Праздничное, но при этом какое-то слишком мрачное для праздника, настроение висело над толпой. Чем гуще становилась толпа тем больше взглядов ловил парень. «Смотри, Стаффорды идут.» - слышались шепотки и тихие смешки его сверстников: нескольких девчонок из параллельного класса. Они быстрой стайкой убежали вперед, хихикая и толкаясь друг с другом. Сейчас, когда дети не стояли на площади, а рука не тянулась к бумажкам с именами, город действительно был похож на праздник. Все приветствовали друг друга, почти улыбались, разговаривали. Тесей увидел как та стайка девчонок уже обсуждает какого-то другого парня, указывая на него пальцем. Все вокруг не было похоже на то, будто скоро люди в костюмах начнут вершить чужие судьбы. Позади послышались другие голоса, взрослые, слегка усталые и настороженные: «Бедняга. Вдруг они решат поиграться с детьми победителей?» - Тесей даже не обернулся, зато почувствовал как бабушка за его спиной выпрямляется и поднимает подбородок. Всегда гордая. Всегда истинная дочь Рона Стаффорда. Голоса вокруг шумели. Разные: равнодушные, напуганные, жалостливые. Каждому из них Тесей противопоставлял стену бабушкиных уроков, слов матери: «Не открывайся. Они не увидят твою слабость.».

Дом Правосудия - белое здание в конце главной улицы, украшенное колоннами, какой-то лепниной и статуями морских животных - почти сверкало за площадью в лучах солнца. Оно выглядело слишком ярким, слишком «капитолийским» для четвертого дистрикта. Внутри Тесея поднялась знакомая волна отвращения, которая появлялась каждый раз при упоминании чего-то, связанного со Сноу. Это был рефлекс, почти такой же, как у собаки Павлова. Только вместо Павлова в его жизни была Фиона Стаффорд, а вместо корма - ненависть к Сноу и всему тому, что разрушило жизнь Рона Стаффорда, а вместе с ним и его жизнь. С каждым шагом в сторону площади напряжение вокруг натягивалось все сильнее. Шаги толпы становились то торопливее, то медленнее, подчиняясь какому-то общему стадному инстинкту держаться вместе. Голоса не прекращались, но становились тише, вибрируя, как бур проникая под его череп.

Перед входом на площадь уже собиралась небольшая толпа. Дети прощались с семьями, получали какие-то напутственные слова. Все они выглядели так, будто видят друг друга в последний раз, и это было глупо, потому что только двое из всего этого цирка больше может быть никогда не увидят родных. Длинные очереди нарядных подростков пронзали улицу. Они вились почти как змеи по улицам, медленно сдвигаясь вперед. Тесей видел, как площадь перед Домом Правосудия уже начала заполняться. В четыре сектора: старшие и младшие, мальчишки и девчонки, начали набиваться люди. Они стояли группами, что-то приглушенно обсуждая. Тесей остановился, ожидая когда бабушка начнет говорить свою ежегодную речь. Его поворот в сторону семьи был медленным, неохотным. Сейчас он предпочел оказаться лицом к лицу с аквариумом для бумажек с именами, чем в очередной раз выслушивать о том, каким именно он должен быть. Бабушка стояла перед ним ровно, твердо, как скала. Она прижимала свою сумочку к груди так, будто ничего не могло ее пошатнуть. Тесей не смотрел на нее, не смотрел на свою мать. Его взгляд какими-то размытыми пятнами глядел вперед. Последняя Жатва. Нужно пережить последний год этого цирка и все будет кончено.

- Не пялься так. - голос Фионы был резким, будто он тоже был высечен из камня. Тесей очнулся, сфокусировал взгляд, заметив, что все это время случайно смотрела на кого-то в толпе. Даже сейчас он не смог разобрать кто именно это был. Просто еще одно лицо дистрикта четыре. Костлявая рука Фионы обхватила его за локоть, заставляя наклониться прямо к ней. - Слушай меня, мальчик. Если все-таки твое имя вытащат, то ты не можешь показать слабости. Стоишь там, уже думаешь над стратегией, никого не жалеешь. Ясно?

- Да, Ба. Никакой жалости, никакого страха. Ни капли. - Тесей устало кивнул. Бабушка сильнее сжала его локоть, опять обращая на себя внимание.

- Правильно. Ты сражаешься до конца, играешь грязно, если нужно. Ты побеждаешь. Твоей единственной целью будет что? - и когда Тесей не ответил достаточно быстро, она ответила за него сама. - Победа. Победа смывает позор. Любой позор.

Легкий, едва заметный кивок в сторону его матери, и вот, в голове у Тесея снова миллиард воспоминаний. Он возвращается со школы, идет по улицам города просто надеясь не заблудиться в незнакомом месте. На спине кожаный ранец, набитый учебниками. Его лямки давят на плечи, натирают, но Тесей продолжает идти. Вдруг позади себя он слышит детские радостные голоса, которые разносятся по улице со смехом и весельем. Топот нескольких ног так и манит повернуться и посмотреть кто так уверенно догоняет его. Но Тесей этого не делает. Он продолжает идти вперед, ссутулив плечи и опустив голову. Обычно дети не рады его появлению. Тесей не сделал ничего плохого: он не обманывал, не поднимал руку на девчонок и ничего не крал. Его не любили из-за того, что он всегда был не таким, как все. И дело опять было не в нем. Все дело было в его отце. Никто никогда даже не знал кто он. Группа детей промчалась мимо, продолжая смеяться и щебетать. Тесей услышал знакомое: «солдатский выродок». Он ничего не ответил, но замедлил шаг, пропуская их вперед. Внутри Тесея опять начал подниматься этот комок стыда. Два полюса всей его жизни бесконечно сильно отталкивали друг друга. Бабушка заметила взгляд мальчика в сторону Келли и, хмыкнув, в последний раз сжала его руку, уступая место матери.

- Теси, мой мальчик. - она подошла к нему, осторожно обнимая сына. Всегда такая осторожная, такая хрупкая. Она изводила себя сожалениями о семи потерянных годах жизни, и от этого Тесею всегда казалось, что он сможет разбить ее парой слов. Келли всегда находилась на какой-то грани между восхищением и ужасом, слезами и смехом. Она была слишком непостоянна. Даже сейчас она как будто уже отправляла его на смерть. На ресницах дрожали небольшие капельки слез. Тесей чувствовал как крепкий комок начинает подниматься в его горле. Он не плакал, но был слишком близок к этому. Возможно, если бы они были одни и рядом не стояло всегда наблюдающей Фионы он бы и заплакал. Вместо этого он глубоко вздохнул, крепче сжимая маму в руках. - Будь осторожен.

- Мам, все в порядке. Я всегда осторожен. Все нормально. - Тесей выдавил это, стараясь звучать твердо и по-взрослому. Комок в горле мешал быть сильным. - Я не собираюсь никуда уходить. Все будет нормально.

- Келли, хватит. Ты должна его успокаивать, а не он тебя. Посмотри, ты его доводишь. Хочешь чтобы над нами все смеялись? Опять.

- Ба, все хорошо. Я помню твои уроки, меня нельзя так легко довести. - противостоять бабушке было все равно тому, что выйти на маленькой лодочке в океан во время шторма. Тебя раздавит, превратит в щепки и потопит. Он прикрыл глаза всего на секунду, наслаждаясь объятиями мамы, а потом отпустил ее и в который раз за день произнес: - Все будет нормально. Мне пора.

Он напоследок сжал руку матери, кивнул бабушке, давая ей понять что он стопроцентно помнит все ее слова, и не оборачиваясь пошел в очередь. К этому времени она почти растворилась, в ней оставалось пара десятков человек, тех, кто как и он не мог слишком долго проститься с родителями. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь ударами прямо в мозгу. Эти удары казалось сотрясали его изнутри. Но несмотря на все это он снова натянул улыбку, превращаясь в привычного Тесея Стаффорда, исполняющего ожидания и великий долг. Ожидания, всегда ожидания.

⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯||
У меня есть свой телеграм-канал, где вы сможете узнавать всё новости и увидеть ещё много интересной информации: https://t.me/rileeeeeeeeyq
Спасибо за прочтение ♡