Бесконечная жатва

Элия.

На Жатву одеваются красиво. Элия знала этот закон с того дня, когда ее брат впервые отправился на свою первую Жатву. Ей тогда было всего семь, но она понимала что это значит. Теперь он в списке. Каждый год его имя может быть произнесено на всю Круглую площадь. «Валериан Карнеги-Сноу». В ту ночь она не могла уснуть. В дверной щели был виден кусочек телевизора, на котором в темноте крутили «лучшие» моменты всех пятидесяти семи Голодных игр, которые прошли после Революции. «Валериан Карнеги-Сноу» - она слышала эту фразу в темноте, произнесенную громким слишком прилипчиво жизнерадостным голосом. Но его имя так и не произнесли. Шесть лет, во время которых на площади назывались чужие имена. Чужие дети входили на деревянную сцену. Чужие братья и сестры испуганными глазами смотрели сквозь людей, как будто не видя всей этой толпы. Они как будто смотрели на экран телевизора за спинами людей, который случайно показывал им смерть на арене. И это было пророческим. Ни один ребенок Капитолия не выиграл за все эти игры. Чужие друзья не выбирались с арены, навечно оставаясь в экранах телевизоров. Но никогда не Сноу. Мама считала это чудесным везением. Папа не противоречил ей, но говорил что это всего лишь расчет дистриктов. А Элия думала что это неизбежно - день, когда она окажется одной из тех, кто стоит на сцене, одной из тех, кто испуганно стоит перед Рогом изобилия, одной из тех, кто непременно умирает.

Зеркало в ее комнате плохо отражало. Оно было грязным и потускневшим, поэтому ее силуэт казался каким-то призрачным. Как будто она не в своей комнатушке, а в лесном тумане. По краю зеркала, рядом с металлической рамой с каждой неделей появлялось все больше и больше непонятных коричневых пятен. Эти пятна не мешали тому, чтобы пытаться разглядеть свое отражение, однако они раздражали. Это были те небольшие помехи, которые ты абсолютно не можешь контролировать, однако каждый раз при виде них возникает мысль о том, чтобы что-то с ними сделать. И попытки были. Элия постоянно пыталась их оттереть, свести и соскрести, но пятнышки засели на зеркале крепче, чем она могла себе представить. Пытаться изгнать эти пятнышки все равно, что пытаться отмыть от себя клеймо Сноу. Она могла бы сменить фамилию, попытаться уехать из Капитолия, но ничто из этого не отменит ее кровь и тот факт, что люди все равно будут знать ее как «ту, которая праправнучка президента». И это было глупо, но Элия не могла с этим ничего сделать. Эти слова - то же, что и пятнышки на ее зеркале: не мешающие смотреть, но раздражающие. Элия покрутилась перед зеркалом. Она всегда так делает с семилетнего возраста, со первой Жатвы Валериана. На ней было надето новое платье. Оно не было по-настоящему новым, было куплено еще в прошлом гаду в какой-то барахольной лавке, но Элия редко носила его. Поэтому его можно было считать новым. Элия помнила как они в тот день оказались в барахолке. Отец решил, что настало время отвлечься от работы и сходить куда-нибудь с детьми. Но в конце концов они оказались в лавке его старого друга, который слишком навязчиво уговаривал Элию забрать это платье в тонкую косую синюю полоску домой. И вот сейчас она стоит, поправляя тонкий тканевый ремешок из той же ткани на талии. Надо было отдать должное, платье действительно было красивым. Но оно было слишком неуместным для любого места, куда могла пойти Элия, так что несмотря на красоту этого платья это были просто деньги на ветер. Только на следующий день она поняла почему папин друг так усердно уговаривал их купить его. Никто другой бы никогда не согласился. В этом году именно мама настояла на том, чтобы она надела его на Жатву. «На Жатву нужно одеваться красиво. Никто не должен увидеть твоей слабости, Эл. Поэтому оденешь это платье.» - мама всегда ставила точку в разговорах. Элия знала все это. И про слабость, и про все остальное. Каждый год те же самые слова повторялись сначала Валериану, а потом и Элии. Но все, что девушка видела в том, чтобы нарядиться на Жатву - это бессмыслицу. Никто никогда не станет обращать внимания на твой наряд, когда ты стоишь на сцене и готовишься к тому, чтобы отправиться на смертельные игры. И все-таки она наряжалась. Потому что так сказала мама, потому что так хотят все люди. Людям всегда нужно было шоу, и тут не имеет значения Капитолиец ли или вышел из дистрикта.

- Ну вот, посмотри на себя. Такая красивая. - мама быстро встала из-за стола при виде дочери. Мама сильно отличалась от всей остальной семьи. В отце и детях были слишком сильные гены Сноу, которые буквально восприняли семейный закон: «Сноу всегда одерживают вверх». Особенно в детях. И Валериан и Элия оба были типичными представителями «семьи узурпатора». Светлые, почти белые волосы не давали никаких сомнений всем остальным людям, что перед ними именно Сноу. Это всегда было красным полотном для всех, кто хотел выместить свою боль. Все остальные перестали завтракать и обернулись. На лице Валериана расплылась довольная улыбка. Он не в первый раз видел сестру такой, но каждый раз улыбался. Отец в свою очередь скользнул по дочери оценивающим взглядом и вернулся к газете, которую всегда читал за завтраком.

- И правда очень красивая. - Валериан отложил вилку и откинулся на спину стула, глядя на Элию с каким-то прищуром. Она знала этот взгляд. Брат уде начинал придумывать какую-нибудь колкую, но не слишком обидную шутку. Однако вместо этого он просто подмигнул ей за спиной у матери. - Тебе идет это платье. Такая морская тематика. Поддерживаем четвертый дистрикт?

Элия ответила ему кривой улыбкой, передразнивая его. Она даже не задумывалась об этом никогда раньше. Дистрикты казались чем-то отдельным, как это было всегда. Революция ничего не изменила. Возможно только объединила дистрикты в новой общей ненависти к Капитолию и всеобщей любви к Сойке-пересмешнице. Элия уже хотела ответить что-нибудь валериану, как ей на плечи легли руки матери. Цепкие пальцы слегка сжали ткань платья, заставляя все тело Элии напрячься, чтобы не дать себе поморщиться. Мама редко проявляла физическую привязанность. И если проявляла, то обычно это заключалось в таких вот цепких прикосновениях.

- Моя девочка, - мама почти выдохнула это обращение. Оно должно было быть ласковым, но отчего-то по спине бежал холодок. «Моя девочка». Это было еще одно напоминание, что она редко принадлежала сама себе. Руки Оливии переместились на лицо девочки, слегка поглаживая скулы и нежную кожу под глазами. - Уже такая взрослая.

- Мам, давай без этого. - голос девочки предательски дрогнул. Она не любила плакать, но сейчас она была довольно близка к тому, чтобы обнять свою мать и поблагодарить ее за все, что та для нее сделала, даже если большая часть этого всего заключалась в строгих уроках и редких подзатыльниках. Всегда, когда Оливия говорит таким тоном, мягким и нежным, как будто они действительно могут быть нормально семьей, как будто мама действительно может любить дочь, а не свой проект, Элии хочется плакать. И она совершенно не знала от чего. То ли от радости, то ли грусти. - Я никуда не ухожу. Шанс того, что я окажусь на Жатве ужасно низок. Один к нескольким сотням. У Вала он и то был выше.

- Ты права. У твоего брата он был выше. - мама еще раз провела руками по щекам девочки, а потом погладила ее по голове и убрала свою собственную выпавшую из прически прядь. - Давай завтракать.
Когда Элия села за свое место за столом, Валериан легонько пнул ее ногу своей. Девочка ответила брату тем же. Они несколько секунд так безмолвно препирались, пока возня под столом не была остановлена одним лишь взглядом матери. Дети тут же замерли и сдерживая улыбки отодвинулись друг от друга. Валериан взял в руки пульт от телевизора, а Элия обратила свое внимание на плетеную салфетку, на которой должен был появиться ее завтрак. Эта тишина продолжалась ровно до того момента, пока Оливия не вышла на кухню за завтраком для дочери.

- У Вала и то был выше. - передразнил ее брат, намеренно делая свой голос слишком высоким и писклявым. Одновременно с этим он пролистывал каналы телевизора. Он пропустил какое-то глупое модное шоу, какую-то передачу про новинки песен, не останавливаясь ни на чем конкретном, просто меняя яркие картинки. - Ничего лучше не придумала?

Элия опять ничего не успела ему ответить. С кухни вернулась мама, ставя перед девочкой тарелку с какой-то вязкой серой кашей. Да, они не бедствовали, но эта была единственная нормальная еда, которую можно было купить в Капитолии. Все остальное походило на мусор, который скидывают свиньям. Отчасти так и было. Даже спустя почти семьдесят лет после Революции дистрикты до сих пор не получили той долгожданной мести. Они посылали в Капитолий только те продукты, которые не хотели употреблять сами, превращая бывшую столицу в огромную свалку. Валериан наконец остановился на главном новостном канале. На нем шло интервью с распорядителем игр. Последние несколько лет именно этот человек продумывал шоу для всего Панема.

- Очень вовремя. - пробормотала Элия, окуная ложку в эту клейкую массу. Валериан снова пнул ее под столом, но на этот раз она не ответила ему тем же. В утро Жатвы совсем не хотелось думать об Играх.

- Это наша традиция. Она восходит к очень трудному времени в жизни Панема. Даже лучше будет сказать к нескольким временам. - лицо Феликса Даффи было слегка искажено выпуклым экраном телевизора. Но даже через толстый экран Элия чувствовала отвращение, смешанное с тем кроличьим страхом, который она так отчаянно пыталась изгнать из себя. Это был страх добычи перед жертвой, а она никогда не хотела становится жертвой. Даффи сидел в удобном кресле, вероятно в одном из этажей бункера тринадцатого дистрикта, который после Революции превратился в столицу. Его рыжая бородка была аккуратно подстрижена, волосы уложены гелем так, как будто он только недавно вышел из душа, а одет он был в костюм-тройку, очень модного сейчас в Панеме болотно-зеленого цвета. Руки распорядителя сложены на коленях, но даже через экран видно как пальцы отбивают нервную дробь на штанине. - Сто лет назад наши предки совершили Революцию. Ту самую революцию, которая позволила нам жить и не бояться гнета Сноу. Но еще раньше, за семьдесят лет до этого появились первые Голодные игры. Когда-то это было напоминание нам о нашей слабости, потом, по словам узурпатора они стали объединять нас. Но вот что я могу сказать. Голодные игры по-настоящему объединяют нас только сейчас, когда они из способе контроля и устрашения превратились в дань Сойке-пересмешнице.

- Кстати о Китнисс Эвердин. - подал голос мужчина, который сидел рядом с ним. Это был самый известный ведущий Панема. Каждый год он сопровождает Игры. Барри Прайс. Он как всегда был в своем образе серьезно-веселого шутника, но когда он заговорил о Китнисс, его лицо застыло в выражении почтения. - Этот год стал для нас большой утратой. Как это скажется на Играх? Готовится что-то удивительное на Играх в честь Сойки-пересмешницы?

- Китнисс Эвердин стала нашим лицом во время той жуткой освободительной войны. Но все мы помним с чего начинался ее путь? Семьдесят четвертые Голодные игры. Тогда она впервые бросила вызов системе. А что потом? Это было восхитительно. -на экране теперь вместо лиц обоих мужчин начали показывать мерцающие кадры Сойки-пересмешницы, начиная с подвигов на арене, заканчивая тем, что считается концом Революции: выстрел в президента Сноу на алее трибутов. Они каждый год показывали этот отрывок видео, и каждый год Элия видела смерть своего прапрадеда. Конечно она не чувствовала к нему ничего, кроме ненависти, той же, которая была почти у всех жителей Панема. Однако, было слишком странно видеть его смерть каждый год. - Смерть Китнисс это большое и трагичное событие. Я не в праве разглашать тайну Игр, но могу сказать что это будет грандиозно. А главное, мы отдадим пять той, кто помогла нам выбраться из оков Капитолия.

- Феликс, ты столько лет являешься распорядителем. Каждая ваша игра уникальна. И все же, что общего у всех ваших игр. Каков твой уникальный стиль? - задал следующий свой вопрос Барри.
- Валериан, отключи этот телевизор. Ты же знаешь, что я не люблю эти глупые интервью. Каждый год одно и то же, одни и те же вопросы. Как будто люди слишком тупые, чтобы понять это.

Голос отца прорезал эту странную пелену странности. Все в этом дне казалось слишком странным и неправильным. Один только февраль чего только стоил. Китнисс Эвердин казалась неубиваемой. Каждый год во время награждения трибутов именно она вручала им золотые венцы. Даже несмотря на то, что она казалось была слишком стара даже для того, чтобы подняться с кресла, она все равно приезжала в Капитолий. И вот, в этом году Панем лишается символа своей свободы. Это не должно была повлиять на простую жизнь. По крайней мере обычного человека. Для Сноу же это значило больше насмешек, больше колких слов и напоминаний о том кто именно был убит пости сто лет назад. Элия знала, что что-то изменилось. В этом была не только вина смерти Китнисс, казалось сам город стал более мрачным и недоверчивым. Взгляды были более колкими, более напряженными. Все как будто стали снова винить Сноу во всех своих бедах. От этого уроки матери становились более жестокими, более серьезными и навязчивыми.

- Как скажешь, пап. - Валериан наживает на кнопку и телевизор с тихим звуком отключается. Голос брата звучит развязно, с той ноткой неповиновения, которая появилась в нем в последнее время.

За столом опять повисла тишина. Каждый думал о своем. Отец читал газету и страница тихо шуршали. Казалось он даже не обратил внимания на нарочно растянутое «пап» его сына. Стучали ложки, собирая остатки каши с тарелок. Элия думала над словами распорядителя. «Я не в праве разглашать тайну Игр, но могу сказать что это будет грандиозно.». она, сама не зная для чего пыталась догадаться что задумал Феликс Даффи. Голос в голове предательски подсказывал, что так или иначе пострадают Сноу.

Тесей.

Дверь старого деревянного дома распахнулась. С громким глухим стуком она ударилась о стену так, что задребезжали окна. Тесей выскочил из дома, даже не потрудившись закрыть дверь. Бабушка все равно сама откроет ее как только проснется. Она делала так каждое утро. Босые ноги парня сами несли его в сторону моря. Его семья не была одной из тех, кто мог позволить себе жить на берегу. Им удавалось сводить концы с концами, но жить в какой-то роскоши они не могли. Тесей приятно ощущал ступнями холодный асфальт дороги, пока бежал через нее. Ему казалось, но он не бежит, а летит над дорогой. Глаза слегка слезились, пока он прорезал воздух, в ушах стоял знакомый гул, который появлялась только во время таких пробежек. Тесей любил это чувство - свободу. Во время бега он никогда не чувствовал того гнетущего взгляда бабушки, Панема, дистриктов, одноклассников и их родителей. В эти моменты он был абсолютно один во всем мире. И он на самом деле хотел этого. Он хотел этого, хотел хоть раз остаться один. В это время на дорогах еще не было ни машин, ни дороги. Только он, асфальт и свежий ветер, несущий с собой запахи моря. Ветерок нежно ударил его в лицо, приподнимая и играясь и без того растрепанными кудряшками. Ноги быстро, почти механически передвигались, и вскоре Тесей оказался на берегу моря. Ветер стал сильнее. Была середина лета, но ранним утром земля и воздух еще не успели прогреться, поэтому голые руки парня покрылись мурашками. Оказавшись на песке Тесей замедлил бег, перейдя на ленивую трусцу. Ноги утопали в песке, с каждым шагом снова зарываясь в прохладный песок. Пальцы погружались в песчинки, редкие травинки, пробивавшиеся сквозь песок, щекотали его лодыжки. Трусца сменилась на обычный шаг. Тесей упер руки в бока и приблизился к кромке воды.

Волны ритмично набегали на берег, размывая песок у ног парня. Пена небольших волн оставалась на песке, через несколько секунд уже лопаясь и впитываясь в землю. Тесей долго смотрел себе под ноги, наблюдая за тем, как вода приходит и уходит. Когда волна в очередной раз накатила слишком высоко, намочив его брюки, заставив их резко отяжелеть и прилипнуть к коже, Тесей вышел из воды на песок, и закатал их наверх, превращая их в короткие брюки. Он никогда особо не обращал внимания на то, как выглядит во время своих утренних пробежек. В такие моменты он не замечал никого, кроме моря. Тесей зашел в воду по колено. Ледяная с утра она обожгла кожу его ноги, заставив Тесея окончательно проснуться.

Вода с тихим шорохом набегала на берег. Песок слегка шелестел с каждой волной, создавая ровный ритм. Сердце мальчика, наконец восстановившееся после бега, казалось начало подстраиваться по шум волн. Где-то вдалеке пролетали чайки. Их громкие резкие голоса с огромной скорости разносились над морем, заполняя тишину, которая оставалась в промежутках между волн. Все это были такие привычные звуки. Жизнь в четвертом дистрикте не была какой-то сложной или особенной. Все то же, что и у других, ни больше, ни меньше. И все-такие четвертый дистрикт занимал особое место в сердце Тесея. И все из-за моря. И конечно он ездил по другим дистриктам вместе со своим классом два года назад. Так что он имел право сравнивать свой дом с остальными. Первые три дистрикта были слишком гордыми и надменными: плотная застройка, каменные дома возвышаются так, что не видно неба. Тяжелый серый дым заслонял небо вместо облаков. Тесей помнил вкус дыма в третьем, помнил пыль на лице в первом, помнил ровные ряды солдат во втором. Там ему не нравилось, и все, что было в его голове - мысль о том, чтобы поскорее уйти оттуда. Люди там были точно такие же, как и дома вокруг: одинаковые и мертвые. В четвертом дистрикте все было наоборот. Люди, такие же, как море и чайки - живые - постоянно в движении, постоянно заняты работой. Нет таких дней, когда хочется опустить и плечи и просто возвращаться домой. Четвертый не такой как двенадцатый. Хоть после Революции его отстроили заново, переселили туда всех, кто хотел и половину Капитолия, он все еще был унылым. День там как будто каждый день шел по одному и тому же кругу: сон, дорога до шахты, шахта, дорога домой, сон. Даже несмотря на все то, что сделали в нем, чтобы поднять этот дистрикт, он так и оставался простым шахтерским городком, где все знали друг друга. Несмотря на постоянные напоминания о победе в том кровопролитии семьдесят лет назад: памятники, бумажные плакаты на специальных досках для объявлений и люди старались быть счастливыми, на деле над дистриктом постоянно кружилось какое-то мрачное облако, и дело было не только в угольной пыли, поднимавшейся из шахт. Каждое окно, каждая краша, каждая тропинка и каждое лицо казались жестоким напоминанием о том, что когда-то произошло, и теперь никто, кто даже никогда по-настоящему не сталкивался с обесчеловечивающим существованием Панема, не мог освободиться от этой ненависти. Четвертый не был таким. Люди здесь знали и помнили об этой трагедии, но у них получилось двинуться дальше. Родной дистрикт Тесея жил не только прошлым, хотя, конечно, у него было меньше истории, связанной с Революцией. Даже при Сноу четвертый никогда не бедствовал, а сейчас, когда Панемом управляет президент Макмиллан, то они и вовсе процветают.

Тесей поднял взгляд от поверхности воды, по которой как паутина расползались тонкие блики, и остановился на горизонте, который сейчас разгорался желтым и розовым цветом. Рассвет. Маленький диск солнца уже поднялся над водой, и световая дорожка на воде сузилась и пронзила водную гладь, как трезубец рыболова, каким тут часто охотятся на особо крупных рыб. Солнце медленно поднималось по небу, становясь из насыщенно-желтого, почти белым. Небо стало терять розово-желтый оттенок, принимая тот привычный морскому побережью голубой. Тесей любил этот цвет, это небо, это море. Казалось, что только тут жизнь обретает краски. Мимо пронеслась стая чаек. Со своими криками они промчались вдоль пляжа, то опускаясь прямо к воде, то ли взмывая прямо в небо. Парень скользнул взглядом дальше, натыкаясь на редкие скалы, торчащие из воды. Там, вдалеке моря, волны были больше. Они разбивались о скалы с громким гудением, оставляя после себя след из белоснежной пены. Между скалами уже качались на волнах полупрозрачные силуэты рыбацких лодок. Бедные рыбаки, которые работают сами на себя, а не на больших баржах всегда выходят в море до рассвета, и рыбачат между сказами-сестрами. Там любят селиться огромные косяки рыб. Большие баржи в свою очередь уходят в море на несколько дней, возвращаясь с контейнерами, весящими тонны, полных рыб. Тесей пнул воду ногой, так, что в разные стороны разлетелись искрящиеся брызги, и вышел из моря, останавливаясь на кромке мокрого песка. Кожу на ногах, покрытую соленой водой, начало приятно потягивать.

Песок прилипал к мокрым ногам, пока парень шел назад с пляжа. Он не обращал на него внимания, все равно он обсыпется на асфальтовой дороге. Под солнцем, которое уже успело подняться высоко в небе, песок нагрелся и обжигал его голые ступни. Поджимая пальцы Тесей поскорее добрался до асфальта. Несколько раз подпрыгнув он стряхнул с себя большую часть песка, оставляя только тот, который забился в трещинках на коже, между пальцами и в маленьких привычных царапинках. Наклонившись, парень расправил свои брюки, чтобы те тоже успели высохнуть до возвращения домой. Легкая ткань штанов была смята от такого воздействия и теперь слегка волочилась по дороге за ним. Тесей шел медленно, почти лениво, как кот, возвращавшийся с какой-нибудь успешной вылазки.

Дверь дома была распахнута, как ее и оставил парень. Дом, со стороны мог показаться неживым, каким-то неказистым даже. Перекошенная соломенная крыша подрагивала на ветру. Соломинки приподнимались, будто грозя улететь, но не решались и оставались на своем месте. Одно единственное окно было задернуто цветастыми шторами изнутри, так что не было абсолютно никакой возможности, чтобы узнать что твориться внутри. На приподнятом от земли крыльце скрипело старое кресло-качался. Бабушка часто сидела на нем, дожидаясь пока Тесей вернется домой после школы или подработки. Она откидывалась на спинку, накрываясь плотным выцветшим клетчатым пледом, который сейчас был накинут на эту самую спинку кресла. Тесей быстро поднялся по ступенькам, которое запротестовали от такой скорости, жалобно заскрипев. В доме не было тихо, как было, когда Тесей уходил. На кухне стучали приборы и чувствовался запах чего-то жаренного, опасно близкого к тому, чтобы стать горелым. Мама готовила завтрак. Тесей знал это, потому что за те девять лет что она делает это в родном доме, она слишком много раз оставляла еду подгореть. Бабушки видно не было, скорее всего она сейчас занималась своими грядками на заднем дворе. Эти грядки нельзя было даже назвать приличными: настолько жалко они выглядели. Но бабушка любила их. Она с нежностью поливала и подвязывала два куста помидоров и куст огурцов, которые каждый день летом Тесею приходилось относить в тень, иначе они сгорят. Кроме этих хрупких растений, было несколько неубиваемых кустарника, которые появились на заднем дворе необъяснимым путем. Тесей считал их сорняками, мама - прекрасными существами, а бабушка запрещала к ним прикасаться только потому, что это были ее приправы. Иногда парню казалось, что бабушка любит свои грядки, больше чем их с мамой вместе взятых. «Сначала работа, а потом уже все эти ваши завтраки, обеды и ужины.» - он прямо сейчас мог представить себе ее ворчание, поэтому решил не доставать бабушку, отправившись прямо на кухню.
Как всегда, когда готовила Келли, на кухне царил хаос. Какие-то склянки открыты, яичная скорлупа разбита и лежит где попало, на сковороде слишком сильно дымится яичница. Тесей покачал головой, и подойдя к плите, выключил огонь, давая яйцам на сковороде не превратиться в уголь. Оглядев кухню, парень заметил среди всего этого хаоса свою мать, которая сидела перед телевизором на корточках и отбивала нервную дробь пальцами по стенке ящика. На экране показывали ежегодное интервью Барри Прайса и очередного распорядителя Игр. Оби лощеных мужчины в идеально выглаженных костюмах почти неподвижно сидели на экране. Барри трагично опустил голову, и до Тесея донеслись слова:

- Кстати о Китнисс Эвердин. Этот год стал для нас большой утратой...

Ну конечно они говорили о ней. Начиная с февраля ни одна государственная передача не проходила без упоминания «большой утраты» и имени Китнисс Эвердин. Тесей вздохнул. Не то, чтобы он не восхищался смелостью Сойки-пересмешницы, девочки, которая бросила вызов всей системе и уничтожила всю власть Сноу. Но, очевидно только в его мечах, трагедия должна была остаться в прошлом. Всего лишь напоминанием о том, какую цену пришлось заплатить за победу. Но все остальные думали наоборот. Дистрикт тринадцать будто нарочно заставлял бередить старые раны, только для того, чтобы народ никогда не забывал подвига. Тесей присел рядом с мамой на корточки. Теперь лицо распорядителя Игр находилось почти вплотную к его лицу. Мальчик скользнул взглядом по лицу матери, отмечая ее встревоженность и широко раскрытые то ли от страха, то ли еще от чего-то глаза. Она что-то бормотала в такт стуку своих пальцев, но разобрать слова было невозможно. Одно ясно - она напугана. Хотя это не было новостью. Келли становилась такой каждый год в день жатвы. Ей почему-то казалось, что в этот год именно имя Тесея выберут на Жатве.

- Эй, мам, я же говорил, что в этом интервью нет ничего полезного? - Тесей подхватил мать под плечи и заставил ее оторваться от экрана. Она не сопротивлялась. Парень усадил свою мать за стол, а потом вернулся и отключил телевизор. Тот с грустным писком погас. - Это последняя Жатва, мам. Меня точно не выберут. И я тем более не собираюсь идти добровольцем. Так что расслабься.

Тесей говорил спокойно. Он и сам в это верил. Это четвертый дистрикт: даже если его выберут с вероятностью сто процентов найдется доброволец, который хочет попытать удачи в Играх. Его место и так было занято. Одновременно с утешением мамы парень начал спасать завтрак. Он убрал разбитую скорлупу, протер кухонный стол старой мокрой тряпкой и наложил яичницу по керамическим тарелкам, большинство которых имели каки-то сколы и царапины.

В этот момент на кухню вошла бабушка. Она передвигалась медленно, но при этом в ней не было этой обычной старческой слабости. Фиона Стаффорд твердо, почти не держась за стены прошла к своему привычному креслу во главе стола и уселась, уже ожидая, когда Тесей поставит тарелку с завтраком. При появлении бабушки комната сразу наполнилась каким-то неуютным гулом и тяжестью чужих воспоминаний. Так было всегда. Как только бабушка оказывалась рядом, она всегда заполняла собой пространство. Физически или любым другим способом она казалось всегда касалась тебя, твоего сознания. Раньше Тесей не замечал ее постоянного присутствия в жизни. Лежа темной ночью в своей кровати он не редко видела как Фиона заглядывает в его дверь, будто боится, что тот пропадет так же, как мать. Каждый день в течении этих семи лет после его рождения, когда Келли исчезла, оставив мальчика на бабушку темный силуэт этой пожилой женщины вырезался в дверном проеме, который был всего лишь на оттенок светлее всей остальной черноты. Тогда он думал, что это нормально, что так бабушка показывает, что любит его. Но со временем эти ночные проверки становились все чаще и интенсивнее. Фиона Стаффорд не просто замирала в проходе. Она заходила в комнату, десяток секунд вглядывалась в лицо ребенка, проверяла его пульс, натягивала сползшее во время сна одеяло. Все прекратилось, когда в один из дней семилетний Тесей не вернулся домой, застав на кухне бабушку и какую-то светловолосую женщину с слегка мутными глазами, будто она видела что-то большее чем старые стены. Она назвалась Келли Стаффорд - его матерью. В эту ночь бабушка не остановилась в дверном проеме. И в следующую тоже.

- Тесей, я надеюсь ты помнишь все, что я говорила. - бабушка сделала паузу, пережевывая яичницу, которая на вкус казалась скорее резиновой. - Не забывай кто твой прадед...

- Рон Стаффорд, победитель шестьдесят восьмых голодных игр, трагически погибший на чистке победителей за год до окончания Революции. - перебил ее Тесей. Он миллион раз слышал эту историю и наизусть знал, что сегодня расскажет ему бабушка. Все то же самое, что и прошлом году, и в позапрошлом, и так во все года с тех пор, как ему исполнилось двенадцать и он стал участником Жатвы. - Я помню, Ба.

- Замечательно, что ты знаешь свою историю. - бабушка расплылась в слегка ядовитой улыбке, заметив скучающий голос внука. Несмотря на свой возраст она прекрасно справлялась с тем, чтобы отвечать на любую «дерзость» Тесея. - Но я хотела рассказать тебе о другом. Не слушай Марианну и Лию. Они будут пытаться уговорить тебя стать добровольцем. Мол, ты точно такой же как Одэйр, обязательно победишь и принесешь семье богатство и почет. Так вот, не смей. Ты знаешь что произошло с Финником.

Она специально сделала упор на слове «знаешь». Конечно он знал. Не было во всем Панеме ни одного человека, кто бы не знал трагедию победителей. В школе их заставляли учить наизусть победителей всех Игр и то, что потом сделал с ними Сноу.
- Конечно знаю. Я как раз говорил маме, что не собираюсь идти добровольцем. Ни Марианна, ни Лия, ни другие десять твоих подруг не смогут меня переубедить. Я не придурок, чтобы помереть на арене, Ба.

Мама тихо ахнулаи Тесей уже пожалел что сказал все это именно в таком тоне. Он не любил когда мама боялась и переживала за него. В такие моменты она начинала все больше жалеть себя и причитать по поводу своего отсутствияза все те семь лет. Первый раз это случилось через месяц после возвращения Келли. Тесей к тому времени уже привык к ее присутствию в доме и даже начал медленно тянуться к ней. Все-таки, материнского тепла ему никогда не хватало. Тесей быстро крутил педали старого, слегка ржавого велосипеда. Его ему подарили еще в прошлом году, и несмотря на то, что Тесей успел вырасти за это время, и велосипед стал ему слегка маловат, он все равно мог развивать на нем приличный скорости. Вот и сейчас он катился с небольшого холма недалеко от их дома, без тормозов, как делал это всегда. Велосипед слегка потряхивало из-за неровной дороги, но все это были мелочи. Он разогнался так, что глаза слезились, а в ушах гудел только ветер. Восторг. Тесей обожал этот холм, обожал велосипед, обожал это чувство, как будто ты скоро взлетишь. Он любил даже эту неровную дорогу. Ему хотелось закричать от радости во все горло так, чтобы он сорвал голос и остался хриплым до конца своих дней. А потом происходит это - руль начинает болтаться из стороны в сторону. Какой-то слишком большой камень заставил мальчика потерять управление. Он выпустил руль из рук и в то же мгновение слетел с велосипеда, кувырком скатываясь по холму. Он не чувствовал жгучей боли, которая расползалась по всему его телу, не чувствовал страха. Все, о чем мог думать мальчик: «Что будет с велосипедом?». Он просто надеялся, что тот останется в достаточной целости, чтобы Тесей снова мог начать кататься. Падение замедлилось, и наконец он остановился, распластавшись в пыльном облаке на дороге. Адреналин начал уходить из его тела, заменяясь на ноющую боль, которая расползалась по всему телу. Коленки и локти саднили, содранную кожу щипало от грязи, которая уже успела забиться в ранки. Но Тесей не плакал. Он никогда не плакал. Бабушка всегда говорила, что слезы - это удел слабых, что победители не плачут. Мальчик пытался восстановить дыхание, лежа на камнях, которые впивались в спину под льняной выцветшей на солнце и пропитанной потом рубашкой. Каждый вдох давался с трудом, будто на его груди лежало несколько тонн бетонных плит. Прошло пару минут и Тесею наконец удалось вдохнуть полной грудью. Напряжение, сковывающее его тело отступило, и осталась только какая-то измотанность. В этот момент рядом с ним на колени опустилась какая-то тень, загораживающая ему солнце. Мальчик с трудом распознал в этом образе Келли. Она быстро, даже отчасти торопливо, ощупывала его конечности на предмет каких-то повреждений, но Тесей был жив. «О, мой мальчик, больше никогда не пугай меня так.» - она шептала это, пока в тысячный раз прощупывала кости сына своими тонкими, слегка прохладными пальцами.

- Мой мальчик... - с маминой стороны послышался сдавленный то ли вздох, то ли всхлип. «Победители не плачут. Сильные не плачут. Ты не слабак.» - крутилось в голове парня, пока он пытался удержать и свои эмоции под замком.

- Тесей Стаффорд, конечно ты не придурок, который помрет на арене. Думаю, ты усвоил этот урок. - голос бабушки пости как громовой раскат прокатился по комнате. Она всегда была такой. Всегда была той, кто ставит точку в любом разговоре, даже если в этом разговоре она была не права. Но сейчас она была права. Тесей точно усвоил этот очередной урок. - А теперь иди к себе и соберись на Жатву. Это твой последний год.

- На Жатву одеваются красиво. Я помню.

⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯||
У меня есть свой телеграм-канал, где вы сможете узнавать всё новости и увидеть ещё много интересной информации: https://t.me/rileeeeeeeeyq
Спасибо за прочтение ♡