Бесконечная жатва

                              Тесей.

– Эй, Тес, ты где пропадал? – веселый голос его друга настиг Тесея, когда тот стоял в своей секции. Широкоплечий, натренированный годами, проведенными на их лодке «Андромеде», Майло подкрался к Тесею со спины и обнял его своими крепкими медвежьими объятиями. Дыхание на мгновение перебило, но Тесей уже привык к такому. Майло, его лучший друг с шестого класса всегда приветствовал его так, будто видел впервые после десятилетней разлуки. Если тут был Майло, значит где-то рядом был и Леви. Тесей никогда бы не смог назвать его своим лучшим другом, но Леви всегда был рядом с Майло. Они были практически братьями. Тесей с трудом развернулся в объятиях друга, и тот наконец его отпустил. Темные волосы парня были как всегда растрепаны, как будто он даже не пытался выглядеть красиво, как того требовал дистрикт тринадцать на Жатве.

– Бабушка устроила очередной урок, ты знаешь. – Тесей пожал плечами и наконец улыбнулся своим друзьям. Рядом с Майло конечно же стоял Леви. Блондин стоял чуть позади Майло, скрестив руки на груди и скучающим взглядом оглядывал площадь и людей на ней. Его светлые, почти белые волосы почти светились под солнцем. Глаза, всегда такие холодные и пронзительные щурились при ярком свете. – Леви.

Блондин откликнулся и пожал протянутую Тесеем руку. Его тонкие губы подернулись в кривой, но теплой улыбке. Леви улыбался такой улыбкой только иногда и только для своих. Но Тесей был одним из «своих» он часто видел эту улыбку во время того, как они вместе на «Андромеде» ловили рыбу. Солнце тогда светило точно так же, ярко и жарко, но все равно по-другому. Оно не казалось этим колючим диском, который угрожающе навис над головой и будто не отрывает своего осуждающего и оценивающего взгляда. То солнце, висящее над морем было теплым и мягким. Оно было каким-то покровительственным, наблюдающим с той приятной материнской любовью. Казалось, что оно просто гладит по голове, а не собирается заставить умереть от солнечного удара. От деревянных бортов лодки исходило то же тепло, что и от солнца и воды вокруг. Волны мягко плескались и шумели, ударяясь о корму «Андромеды» и весла. Тесей сидел в лодке, одной рукой придерживая весла, другой – прикрывал глаза от солнца. Оно слепило как сумасшедшее, будто его единственной задачей было ослепить рыбаков. Майло и Леви на носу лодки вытягивали старую сеть. Капли воды на ней сверкали будто драгоценные камни, посылая во все стороны солнечных зайчиков. Запутавшаяся в веревках рыба дергалась, пытаясь выбраться, но у нее ничего не получалось. Она просто безуспешно трепыхалась. Тогда, в море, все казалось гораздо спокойнее и приятнее, как будто никаких проблем не существовало, а даже если и существовало, то они остались на берегу и никак не смогут добраться до Тесея.

– Знаю, как же не знать. Что на этот раз? Тактика на арене, рассказ о дедушке? – Майло приобнял Тесея, закинув одну руку ему на плечо и развернувшись от Дома правосудия в сторону Леви. Его объятие, даже такое, было все еще крепким, утверждающим его присутствие.
– Все и сразу. Бабушка решила, что самое время прогнать семнадцатилетний курс «как стать настоящим Стаффордом» за один час. – но в его голосе не было никакой грусти, только какая-то слегка горькая усмешка.

– Миссис Стаффорд сегодня жжет. – Леви хмыкнул, продолжая лениво оглядывать площадь, не останавливаясь ни на чем конкретном. – Я все еще удивляюсь ее идее твоего воспитания.

– Пора бы уже смириться. – он тяжело вздохнул имея в виду не только себя и друзей. Смирение было лучшим оружием выживания в их тихой, не афишируемой по-настоящему войне. Смирение давало шанс выжить и не привлечь к себе внимания, ведь именно внимание было смертельно опасно. Победители страдали из-за внимания. Китнисс Эвердин стала сойкой-пересмешницей из-за внимания. Финник никогда не становился настоящим победителем тоже из-за внимания. Привлечь внимание тринадцатого дистрикта сейчас, и Капитолия раньше, равносильно самоубийству. Поэтому Тесей смирялся. По крайней мере он так думал.

– Можешь смиряться сколько хочешь, но выглядишь ты очень официально. – протянул Майло, отпуская его плечи и в то же мгновение, засовывая руки в карман и отступая, медленно оглядывая друга. Во всей его позе виделась наглая расслабленность, которую так ненавидела его бабушка, называя Майло «сорванцом с пристани», а Майло как будто всеми силами старался соответствовать этому прозвищу. – Тебе идет, весь такой нарядный.

– Ага, чувствую себя идиотом. Бабушка чуть не пришила мне эту рубашку.

– Симпатичный идиотом. – поправил его Майло, уже отведя взгляд в сторону соседней секции – девчонок. Его бравада, по ощущениям, росла в геометрической прогрессии, питаясь его развязностью. – Не имеет значения как ты себя чувствуешь, важно то, как ты выглядишь. И сейчас ты выглядишь так, как будто уже готов идти на званный ужин с ее родителями.

– Девчонки на площади уже готовы броситься тебе на шею. – взгляд Леви наконец перестал бродить по площади и остановился на Тесее, слегка сощурившись. – Они на сто процентов уверены, что такой симпатичный Стаффорд идеально подходит для их фантазий о будущем и семье.

Тесей отвел взгляд от своих друзей, оглядывая толпу семнадцатилетних парней, пьяневших от страха. Половина из них поддалась этому опьянению, ошарашенно глядя по сторонам. Они были точно так же, как и Тесей наряжены. Слишком официально в белых, сверкающих рубашках. Именно так, как должны одеваться примерные граждане Панема. Другие застыли в каком-то напряженном оцепенении, будто готовясь в эту же секунду броситься сражаться или убегать. Но и те, и другие боялись. Тесей тоже боялся, но не так, как они. Его страх имел совершенно другую причину. Он не боялся игр как таковых, смерти на арене или того, что ему придется причинить боль другим. Он боялся победы, боялся того, что будет с ним после нее, боялся стать очередной игрушкой в руках жадных до удовольствия людей. Но даже несмотря на этот страх он продолжал играть свою роль, продолжал держать маску на лице.

Послышался визг шин. Блестящая белая машина выехала откуда-то с боковой улочки и остановилась около сцены. Солнце играло на ее окнах и капоте, посылая яркие светящиеся пятна по площади. Водительская дверь резко раскрылась и из нее выскочил мужчина в болотно-зеленом военном кителе. Его пилотка была слегка набекрень, как будто он слишком торопился, чтобы остановится и поправить ее. Послышался хлопок пассажирской двери и Тесей с друзьями развернулись в сторону сверкающего Дома Правосудия. Водитель протянул руку какой-то ярко наряженной девушке. Она вылезла, аккуратно ставя на землю ноги в своих, очевидно дизайнерских туфельках на тоненьком каблучке. Дистрикт четыре всегда пах рыбой и морским ветром, иногда к нему примешивался горьковатый запах полыни. Сейчас к нему еще примешался запах металла и электричества. Эта женщина, которая по всем законам должна была пахнуть зефиром и какими-нибудь цветами совсем не вязалась с четвертым дистриктом. Она была чужеродным элементом, лишним в его системе, заставляющим механизм тормозить и барахлить.

Ее розово-голубая, переливающаяся перламутром юбка, которая должна была напоминать рыбью чешую, но у Тесея в голове при виде нее появлялось только одно слово – медуза, плавно, почти как струящаяся вода, поднималась по лестнице вслед за своей хозяйкой. Она была такая же нарядно пугающая, и такая же бесполезная, как и те стаи, появляющиеся у берегов в августе. Тогда рыбка становится почти невозможной из-за плотного слоя розовых, похожих на желе полупрозрачных медуз. Все, что они делали – ударяли тебя током при неосторожном движении. Женщина с кукольным лицом остановилась перед микрофоном, сделав осторожный вздох, но ничего не сказав, приложила руку к груди, будто готовилась произносить клятву. В какой-то степени все так и было. Зазвучали знакомые ноты «Жемчужины Панема» и из динамиков. Площадь резко, почти в одно мгновение выпрямилась, начиная подпевать знакомые всем слова.

«Мы смиренно преклоняемся
перед твоим идеалом
и клянемся тебе в любви!»

Барабаны продолжали выбивать свой ритм. «Жемчужина Панема». Он не был жестоким, но в то же непрекословно утверждал свое существование. «Сердце Справедливости». Гимн был торжественным напоминанием о том, какой силой обладает тринадцатый дистрикт. «Мудрость венчает твой мраморный лоб». Голоса на площади сливались в одну единственную ноту, как будто становясь единым целым. «Жемчужина Панема». Даже Майло, никогда серьезно не относившийся к таким вещам, смиренно стоял с крепко стиснутыми губами. Он не говорил, но молчал, не нарушая тайну момента. «Оплот власти». Женщина на сцене прикрыла глаза, будто наслаждаясь этим моментом, беглым объединением дистрикта. «Сила в мирное время, щит в бою».

– Слышал, вот только что, что Кейд Левис собирается вызваться добровольцем. – послышался за спиной у Тесея осторожный голос Майло. Тесей слегка развернулся к нему, чтобы ответить, но при этом не привлекать внимая миротворцев, которые вовсю следили за тем, чтобы никто не разговаривал во время гимна. – Говорит, что уверен в победе как никогда.

– Два метра ему под килем. Самоубийца. – откликнулся Тесей. Он конечно знал, что Кейд не оставит попыток покрасоваться перед девчонками всеми возможными способами, но вызваться добровольцем на Голодные игры было безумным даже для него.

– Не думаю, что он решиться на это. Я слышал, что в тринадцатом готовят какого-то безумного трибута. Говорят, он тренировался всю жизнь только для того, чтобы победить в год смерти Эвердин. Шоу. – Леви услышал их диалог, и слегка наклонился, чтобы быть ближе. Его голос быть тихим и в нем слышалась легкая насмешка над самоуверенностью Левиса.

– Ты имеешь в виду того придурка, который давал интервью пару месяцев назад? – Тесей одномоментно напрягся, чувствуя, как по коже проползает болезненная полоска страха. – Эш Хэтэуэй?

– Он действительно зверь. Там после интервью показывали видео с его тренировок. Никто у нас так не занимается. – в голосе Леви слышалось неподдельное восхищение, а его сложно было чем-то восхитить. – Левис не попрет против него. Никто из наших, не в обиду, чемпион, не выживет рядом с таким монстром.

– Не чемпион я, Леви. Мне далеко до прадеда, можешь даже не думать. – Тесей пожал плечами, сбрасывая с себя это оцепенения. Почему-то теперь ему казалось, что этот Эш стоит прямо напротив него, готовясь нанести последний удар, убивая его.

– В любом случае, участвует этот твой любимый Эш или нет, суть одна: Кейд не попрет добровольцем. – прервал мрачные мысли Тесея Майло. Его насмешливый голос вытеснил все образы убийцы из головы парня.

– Будто Левис хоть раз говорил что-то серьезное. Он же реальный воздухан.

Слова Леви были заглушены последними торжественными аккордами гимна. Труба в последний раз протянула свою ноту, надрываясь перед тем, чтобы затихнуть. Девушка за микрофоном, которая казалась ненамного старше Тесея, и больше похожая на куклу, чем на живого человека, убрала руку от груди. Камеры как свирепые мертвые коршуны отвернулись от толпы, полностью направившись в сторону девушки. Тесей не знал ее имени, она впервые курировала его дистрикт, но от чего-то в его голове возникла мысль: «Какого ей быть там на сцене, совсем одной, зная, что одна половина детей перед ней ненавидит ее, а другая боится ее голоса как чумы?». Он сразу же избавился от этих мыслей. Он не должен был сочувствовать кураторше. Кто тут и был врагом, так это именно она, а не другие дети. но сейчас она, стояла на сцене, одной рукой придерживая микрофон, другой поправляя свой наряд, и казалась такой потерянной. Она вздохнула, и по площади разнесся тихий вздох, громыхающий в колонках. Она собиралась с силами.

– Приветствую вас, Панем! Хлоя Стерлинг сегодня будет с вами в четвертом дистрикте. – звонкий, такой же неуместный на этой площади, как и ее наряд, голос усилился динамиками. – Жатва на прославленной земле четвертого дистрикта вот-вот начнется, но сначала нас ждет подарок из самого тринадцатого дистрикта. Внимание, на экран.

Ее голос слегка дрогнул на последних словах. Тесей услышал это дребезжание через колонки. Хлоя как там ее, он не запомнил фамилию, волновалась. На экране в этот же момент появились первые кадры того самого «подарка» – очередного фильма от тринадцатого. В нем говорилось про Китнисс Эвердин, а вернее пересказывалась ее биография, которую и так все жители Панема знали наизусть. «Не повторяйте моих ошибок.». Она сказала эти слова последними перед своей смертью, и Тесей задумался кому именно она и сказала. Действительно ли эти слова были произнесены для него и других жителей дистриктов? Или они были обращены к президенту Макмиллану? Или она говорила их возможным бунтовщикам? Ни один вариант нельзя было откидывать просто так, потому что все они имели почти равную степень вероятности. Одно было ясно – Китнисс говорила их на каком-то импульсе, надеясь донести до Панема свою истину, выстраданную болью.

– Как думаешь, сколько мальчишек из первого ряда уже влюбились в эту Хлою? – сбоку послышался усмехающийся голос Марло. Пока шло видео, он не обращал на него ровно никакого внимания, точно так же, как и двенадцатилетки, в сторону которых качнулась его растрепанная голова. Их головы, то прилизанные заботливыми родителями, то растрепанный собственными нетерпеливыми пальцами, были устремлены совсем не на экран, а в сторону девушки на сцене. Конечно, Тесей признавал, что она хороша собой, однако так или иначе она оставалась столичной девушкой. Никому из его дистрикта было не по пути с такой, как она. Он со смешком отвел взгляд от сцены, слегка качая головой.

– Думаю все, ну кроме тех, кто верен своим девушкам. – таким же шепотом ответил ему Тесей, слегка посмеиваясь над тем, как мальчишки в первых рядах пускают слюни на куратора своего дистрикта.

– Девушкам? Тес, им двенадцать. – Майло отшатнулся от него, будто Тесей сказал что-то, что опасно даже слышать. – Ты же помнишь, что мы делали в двенадцать? Копались в песке на берегу и пытались выбить у родителей лодку. Какие девушки?

– У половины эти мальчишек уже есть девушки, я тебя обрадую. – в разговор с тем же шепотом, что и остальные, вмешался Леви, опять слегка наклонясь к Майло. На его губах играла слегка дьявольская улыбка.

– Китнисс Эвердин. Ее имя будет жить вечно. Как и имена других пострадавших из-за жестокого правления Сноу. Почтим героев минутой молчания. – прервала их размышления Хлоя, снова заговорив в микрофон, на этот раз гораздо увереннее, чем в прошлый.

Тишина наступила внезапно. С первым ударом метронома начали затихать голоса. Со вторым – солдаты выпрямились, приняв готовые торжественные стойки. С третьим – тишина заполнила собой все. С каждым ударом метронома, который отсчитывал шестьдесят секунд его жизни, по спине проползала дрожь. Каждая следующая была сильнее, чем предыдущая. Она заполняла его тело, зарождаясь в основании позвоночника и расползаясь по конечностям как лучи. Вот теперь, впервые за всю церемонию Жатвы, Майло наконец заткнулся и встал, выпрямив спину. Китнисс Эвердин была его личным героем. Он бы не стал нарушать момент поклонения своему кумиру.

– Мы не должны забывать не только о Сойке-Пересмешнице, но и о каждом человеке, который принес в нашу великую страну Революцию. – прозвучал голос Хлои, когда последний удар метронома прогромыхал и затих. Фраза была мертвой и заученной, будто она слишком много раз повторяла ее перед выступлением. – Теперь перейдем к самой церемонии Жатвы. Эта древнейшая традиция говорит нам не сколько о страданиях, сколько о той памяти и жертве, что мы должны приносить в честь погибших во время революции. Они умирали для того, чтобы мы могли жить, поэтому смерть некоторых трибутов – это всего лишь маленькая часть тех подношений, что мы можем принести к их ногам. Дамы, как и всегда в этой традиции, будут первыми.

                                Элия.

Капля крови выступила на пальце и начала скатываться вниз. Девочка не дала ей упасть – быстро прижала палец к специальному бланку. Ее имя, фамилия и капля крови. Палец тихо пульсировал, пока она прижимала руку к себе. Боль уже давно прошла, но эта пульсация все еще оставалась. Казалось, что сама кровь взбунтовалась против недавнего быстрого укола. Девушка, не на много старше Элии, достала специальный прибор. С противным жужжанием он начал работать и уже через мгновение на экранчике зелеными буквами появилась надпись: «Элия Карнеги-Сноу». Эли уже ожидала, как контролерша поморщится, но девушка с абсолютным равнодушием в голосе заполнила бланк до конца и кивнула в сторону входа на площадь.

– Проходи. – ее голос выражал то же безразличие и усталость, что и взгляд. – Следующий.

Все еще прижимая руку с пальцем к груди Элия прошла на площадь. Асфальт с занесенным на него песком шуршал под ногами. Все вокруг казалось ватным и гудящим, казалось, паника, только недавно отступившая, снова начала возвращаться. Она заполнялась собой все ее сознание, все ее клеточки, пробираясь даже туда, куда не могла пробраться сама Элия. Казалось, что сейчас весь ее мир снова заполнится страхом, когда... «Я рядом.». Пальцы, вырисовывающие в воздухе слова начали прорезаться в ее сознании, пока из-за пелены страха не выступил Валериан. Он стоял у нее в голове как реальный супергерой. Возможно у него не было суперсил, но он слишком легко справлялся со страхами сестры. Паника отступила как какой-то мерзопакостный монстр. Она никуда не исчезла, продолжая клубиться в каком-то уголке, но теперь она была маленько и слабой и никак не угрожала Элии. «Я рядом.». Он и вправду был рядом. Эли чувствовала его так, как будто это он шел рядом и держал ее за руку, а не она сама прижимала их груди.

Сделав вдох Элия прошла в свой сектор. Он находился почти в самом конце площади. По правую руку был проход для тех, чье имя назовут. Детей от него отделял целый рад солдат в темно-серой форме с автоматами наперевес. На поясе у них висела дубинка с электрошокером, но она вряд ли бы пригодилась. Детей пугал даже вид автоматов. Никто бы не осмелился бунтовать, когда вокруг солдаты, которые реально могут убить. Они презрительным взглядом рассматривали детей, которые заходили на площадь. Правда, из-под шлема с темным стеклом их глаз не было видно, но презрение чувствовалось даже через него.

Элия протиснулась между двух девочек, которые строили глазки парням в соседнем секторе. Девушки весело хихикали и притворно смущались. Это было нормально. Даже слишком нормально. Будто это вовсе не Жатва, а типичная речь управителя Капитолия. Такие речи были привычным делом для жителей Капитолия. Официальная причина была в поднятии патриотизма «бывших столичных граждан», но на самом деле это было очередное шоу для всех остальных. Трансляции, которые показывали капитолийцев и их взгляды на очередной рассказ о доблестной победе тринадцатого дистрикта и других бунтовщиков. Эти трансляции, приправленные острыми комментариями ведущих и какими-то глупыми нарезками из прошлого Капитолия потом месяцами крутились по телевизору, продолжая воспитывать в остальных дистриктах ту же ненависть к Капитолию, что и была раньше до Революции. Казалось, что только эта ненависть и продолжает объединять дистрикты под единым началом. Хотя на самом деле Капитолий был Капитолием теперь в наименьшей степени.

Дом Правосудия. Абсолютно абсурдно было его так называть, ведь буквально полвека назад этот дворец принадлежал самому ненавистному человеку Панема. Пятьдесят лет назад в этом дома жил и правил Колориан Сноу. Голодные игры были ненавистны тогда, сейчас они обожаемы, но Капитолийский Панем продолжает быть «самым жестоким временем нашего существования». О нем рассказывают на уроках истории, превращая каждое действие там либо в мучительные страдания всех дистриктов, либо в ненасытную жадность Капитолия. И словно напоминая обо всем этом впереди сверкал Дом правосудия. Он не был таким огромным, каким должно быть логово главного злодея по идее. Серая крыша, серые колонны, бывшая лестница, которая переоборудована в деревянную сцену. Белые стены под прямыми солнечными лучами заставляли всех детей щурится, пытаясь разглядеть хоть что-то на этой сцене. Но никого, кроме двух стеклянных ваз с именами, на ней не было. Эти вазы сияли ярче, чем окна дома, отбрасывая солнечные зайчики в толпу, экраны, на которых сейчас высвечивался новый герб Панема, вековые кусты белых роз вокруг. На гербе больше не было того орла, который вздымал свои крылья над каждым дистриктом на протяжении семидесяти лет. Теперь там была знакомая всем сойка-пересмешница. Символ Китнисс Эвердин. Символ Революции. Сойка расправляла свои крылья, ломая вокруг себя золотую клетку.

Китнисс Эвердин была другой, совершенно другой. Она была любима всеми. Ее любили повстанцы. Любили в Капитолии. Она была тем красивым, но жестоким символом, который так нужен был Революции. Элия Карнеги-Сноу была ненавидима всеми. Ее ненавидели и дистрикты и Капитолий той жгучей ненавистью, которая взращивается на не благодатной безосновательной почве. Иногда ей казалось, что для всего Капитолия ее смерть более желанна, чем смерть любого другого человека. Китнисс Эвердин была необходимой частью механизма Революции. Эли – ржавчина в механизме нового Панема.

– Сноу, Сноу. – пропел где-то со спины слащавый голосок, который Эли слишком хорошо знала. Люси Кавано. Предводительница стайки одноклассниц, которые, казалось были обижены на президента Сноу с рождения. Люси все время, с того самого момента, когда поняла беспомощность Элии против ее нападок, всегда старалась задеть ее побольнее. Эли перепробовала слишком много способов, чтобы справится с Люси, но все они не имели никакого действия. С четвертого по пятый класс она игнорировала ее по совету учителя. Тот всегда говорил, что ничего не моет сделать против Люси. Скорее всего он просто не хотел. В начале шестого Эли избегала саму Люси, постоянно где-то прячась, но после одного особо успешного маминого урока про то, что нужно давать сдачу, Эли так и сделала. Она ответила Люси, дала ей сдачи. Эли дралась так, как обычно дерутся девчонки: это казался какой-то инстинкт – выбрать ей волосы, исцарапать ей лицо, заставить Люси принять тот факт, что она больше не имеет никакого права задирать ее. эта отчаянная попытка была неудачной в каком-то плане. Эли наказали, отчитав перед всем классом. Но на пару месяц Люси замолкла, и Эли знает, что у той до сих пор стался небольшой шрам, прямо у роста волос на лбу. Однако эта отчаянная попытка аукнулась Эли в седьмом классе, когда Люси, почувствовав свою защищенность в лице учителей, продолжила свои издевательства в более изощренном формате. Каждый раз, когда кулаки Эли сжимались, а желание надрать задницу Люси было слишком велико, чтобы она могла его сдержать, она вспоминала угрозу отчисления, висевшую над ней как грозовая туча, стаю приспешников Люси, которые были готовы отпинать девушку за неверный шаг, и слова матери о том, что нужно действовать осторожнее. Эли отшучивалась и уходила от ответа, а придя домой начинала копать под Люси. Каждый ее маленький и незаметный прокол был записан и задокументирован. На свой выпускной Эли готовила грандиозное шоу, которое заставило бы пошатнуться весь педагогический состав. А пока что ей оставалось только терпеть. – Ты больше не прячешься? Не боишься приходить на Жатву, зная, что кто-то пострадает из-за смерти Китнисс? И это точно буду не я.

Послышался легкий, мелодичный, почти как колокольчики смех стаи Люси. Но почему-то именно этот смех вставал в голове у Элии, когда она видела упоминания гиен. Элия развернулась лицом к Люси, держась руками за широкую лямку своей сумки просто для того, чтобы за что-то держаться. Теперь она не была той напуганной девочкой, которой они видели ее на протяжении семи лет травли. Эли только подняла брови вверх, хотя то, что говорила Люси отзывалось и в ней. Она знала все это, знала что с вероятностью девяносто девять процентов именно ее имя будет прочитано и никто не вызовется добровольцем.

– Я никогда не пряталась. – Эли посмотрела прямо в лицо Люси, не общая внимания на перешептывающихся подружек. Она знала, что сейчас Кавано не устроит сцену. – Тебе кто-то сказал, что твоего имени нет на Жатве? Скорее всего твои родители просто в очередной раз проплатили, верно?

Как и следовало ожидать, Люси Кавано задохнулась от возмущения, открыв рот как рыба, выброшенная на берег. Это было даже комично в какой-то степени. Элия знала на что давить, чтобы получить такую реакцию. В прошлом году, когда они сдавали экзамены на переход в старшую школу вскрылся тот факт, что родители Люси заплатили экзаменаторам, и Люси пришлось все пересдавать. И Эли знала, что Кавано ненавидит этот момент своей жизни так же сильно, как вероятно ненавидит Сноу.

– Что? – ее возмущение можно было почувствовать физически. Эта липкая, густая смесь в одно мгновение наполнила воздух. Друзья Люси перестали хихикать и шептаться и уставились на Эли, как будто не верили, что та скажет это. История с экзаменами перестала упоминаться в школьном сообществе. Это было негласное правило.

– Я сказала, что скорее всего тебе опять проплатили Жатву, раз ты с такой уверенностью говоришь о том, что это будешь не ты. Верно? – Элли говорила это не громко, почти по слогам, будто разжевывала маленькому ребенку информацию. Сегодня она как никогда чувствовала в себе силы противостоять этой кампании придурков. Паника, только недавно бившаяся в ее теле под натиском противников превратилась в яростную силу. – Ненавидишь моего прапрадеда, но сама поступаешь в точности так же, как и он. Стоит задуматься кто из нас тут больше Сноу: я или ты.

Она знала насколько это убийственные слова для репутации. Никто никогда не переживал сравнения со Сноу, тем более, если это было сказано самой Сноу. Рот Люси захлопнулся в одно мгновение, но Эли просто отвернулась от нее, как будто разговор был окончен. Внутри разгоралось приятное чувство торжества, которое появлялось внутри слишком резко. Но сейчас оно заполнило ее целиком, вытесняя дрожащую неуверенность. Элии слегка подвинула каких-то незнакомых девочек и продвинулась вперед, почти к самому краю секции, прямо за спинами пятнадцатилеок. Люси и ее стая остались позади, больше не смея лезть к Эли. Девочка чувствовала на себе их прожигающие взгляды, которые сверлили ее спину, но на этом вся ненависть заканчивалась.

Тяжелые двери Дома правосудия распахнулись с металлическим грохотом. Над площадью в то же мгновение повисла тяжелая тишина. Весь тот страх, который Элии удалось изгнать снова вернулся. Все, что заставляло ее оставаться в сознании – слова брата. «Я рядом.». Вдох-выдох. «Я рядом.». Эти слова отдавались в голове почти наравне с громкой поступью черных сапог. Господин Голдфейн уже третий год объявлял имена трибутов. С каждым годом на его и без того блестящей груди появлялось на одну медаль. «За Отвагу!», «За Честность!», «Герой Панема.» – казалось, что каждый год они придумывали для него новое абсурдное название только за его краткосрочную поездку в Капитолий. Зеленый китель остановился прямо перед микрофоном. Медали и аксельбант звякнули прямо в микрофон и этот звон разнесся сквозь тишину площади. Голдфейн еще ничего не сказал, только снял свою фуражку, сжимая ее в руках с привычным каменным выражением лица. Как и всегда никаких эмоций. Через мгновение заиграл национальный гимн. Тонкая мелодия, которая добавлялась ударными зазвучала по площади так громко, что казалось вытеснила все другие звуки. Площадь запела, повторяя те же слова, что пелись и в гимне.

«Ты даёшь нам свет
Ты воссоединяешь
Тебе мы приносим клятву»

– Добрый день дамы и господа, юноши и девушки, дорогие жители Капитолия. – последнее слово было произнесено с тем привычным ядом в голосе, который всегда возникает в дистриктах при упоминании бывшей столицы. – Добро пожаловать на сто сорок вторые Голодные игры. Но прежде, чем мы начнем, я бы хотел представить вам особый фильм.

На самом деле этот фильм не был чем-то особенным. Его показывали каждый год, менялся только текст и актеры. Но суть оставалась та же: Революция и Китнисс Эвердин. И этот год не был исключением. На огромном экране мелькали кадры жатвы семьдесят четвертых Голодных игр. Привычное всем лицо все еще напуганной девочки – Китнисс, то, как она вызывается добровольцев вместо сестры. Все это сопровождается нудными словами какого-то человека на фоне. Он говорит в точности так же, как и учитель истории. Бунт Китнисс на арене – попытка играть не по правилам Капитолия. За ними следуют несколько кадров о тринадцатом дистрикте, о том, как тот героически прятался под землей семьдесят лет. Все тот же голос на фоне. Семьдесят пятые игры – первые игры без реального победителя. После этих игр все пошло наперекосяк. Весь этот фильм завершают кадры престарелой Китнисс. Морщины покрыли лицо сойки-пересмешницы, ее знаменитая коса поседела и поредела. Ее голос, когда-то такой уверенный, становившийся символом: «Если сгорим мы, вы сгорите вместе с нами!», теперь слегка дрожал. «Не повторяйте моих ошибок.» – это были последние слова, произнесенные Китнисс на камеру. Фильм закончился. Сначала стояла оглушительная тишина, но потом, раздались одинокие аплодисменты господина Голдфейна, которые эхом грохотали по площади, и вскоре эти аплодисменты подхватили все. Элия в том числе хлопала в ладоши, но не с той гордостью, с которой это делал Голдфейн, без насмешливой язвительности, как компания старших пареней, с безразличием глядевшая на весь фильм, не с той подобострастной энергичностью управителя Капитолия, который всеми силами, как маленькая собачонка, пытался понравится Голдфейну.

– Китнисс Эвердин. – солдат у микрофона произнес имя с какой-то почтительной грустью, будто скорбеть по Сойке-пересмешнице было его личной задачей. – Эта девушка разожгла пожар Революции, свергла жестокого узурпатора и освободила нас. Никогда в своей жизни никто из нас не может допустить, чтобы память о ней и тысячах других повстанцев была забыта. В память о Китнисс Эвердин звучит минута молчания.

Тишина опустила на площадь. Единственный звук – звук метронома, который своими резкими ударами отсчитывал минуту. Голдфейн все так же сжимал в руках свою фуражку, управитель перестал виться вокруг него, будто солдат и есть само солнце. Даже те парни в последнем ряду успокоились. Все молчали. Даже ветерок, который до этого приносил легкую прохладу прекратил свое движение. Удушливая жара, в которое было страшно даже вздохнуть, наполнила площадь. Шестьдесят ударов и метроном наконец прекратил свое стучание. Наконец площадь ожила, как будто после скорбящего сна. Люди задвигались, завздыхали, ветерок снова начал свое движение, принося освобождающую прохладу. Шуршала одежда вокруг – девушки поправляли свои наряды. Голдфейн тоже медленно, не теряя своего гордого вида, выпрямился и натянул на свою голову фуражку.

– Память об этой девушки должна прочно засесть в ваших головах, юноши и девушки. Каждый из вас должен стремиться стать точно такой же, как и она. – он сделал вздох, который усилился микрофоном, и оглядел лица детей перед собой. – Пришло выбрать храбрых героев, которые будут защищать имя вашего дистрикта на сто сорок вторых Голодных играх. Не спорю, им придется нелегко, но их имена должны стать такими же памятными для вас, как и имя Китнисс Эвердин. Поэтому, юноши и девушки, слушайте внимательно. По традиции, дамы вперед.

⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯||
У меня есть свой телеграм-канал, где вы сможете узнавать всё новости и увидеть ещё много интересной информации: https://t.me/rileeeeeeeeyq
Спасибо за прочтение ♡