Бесконечная жатва

Валериан.

Нога Валериана двигалась в том бесконечно-нервном ритме, который бывал у него слишком редко. Он появлялся у него только во время собственных пяти церемоний Жатвы, во время собеседования на работу к распорядителю игр и сейчас, когда Эли стоит где-то там одна. Если ее выберут, то он будет уверен, что причастен к этому. Он ведь сам отчасти распорядитель, мелкий, немного ненужный, но он им является. А значит, что вина за смерти всех этих детей лежит и на нем тоже. Воздух был пропитан тем же запахом вины и напряжения. Взрослые вокруг слегка гудели, но это было не то радостное, слегка ленивое гудение, которое возникало на подходе к площади. Это гудение было нервным. Здесь были родители тех детей, имена которых сейчас находятся в том стеклянном шаре, готовые выпасть. Были простые жители Капитолия, которых согнали сюда смотреть на шоу. Были такие как он, старшие братья и сестры, только недавно окончившие свою Жатву, но которым приходилось каждый раз смотреть на Жатву своих братьев и сестер. Это гудение было густым и неправильным. Оно исходило из подавленного страха людей вокруг. Всех людей, не только взрослых, беспокоившихся за возможных трибутов, но и от детей, готовившихся стать этими жертвами. Этот страх перебивала холодная, почти стальная непоколебимость миротворцев. Их лица были скрыты под масками, но Валериан даже за километр мог чувствовать их почти жестокое равнодушие.

Оставив родителей чуть позади Валериан стал пробираться через толпу, расталкивая плечами взрослых. Он чувствовал как их недовольные взгляды прожигают его спину. Сейчас ему было все равно. Такие взгляды преследовали его всю жизнь и сегодняшний день не был исключением. Он привык к этому. Сейчас его единственной целью было найти Элию. Ему нужно было увидеть ее хоть отдаленную светлую макушку в толпе, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Этот инстинкт всегда преследовал его, но Валериан никогда не ненавидел его. Его сестра - его ответственность. Он знал это еще с того года, когда в седьмом классе Эли дала отпор той девчонке и Валериан узнал о том, что Кавано ее задирала. Тогда у него состоялся особый, личный диалог с мамой. «Твоя сестра - твоя ответственность» - она говорила так, будто хотела вдолбить эти слова в голову Вала. И у нее это получилось. Он всегда знал, что она его ответственность, и старался соответствовать этому знанию. Ему всегда казалось, что его «старшего брата» недостаточно, что он всегда делает слишком мало. И хоть Элия убеждала его в обратном, эта мысль не уходила из его сознания.

Только когда ему наконец удалось увидеть ее голову. Она стояла слишком далеко от него, чтобы он мог разглядеть выражение лица сестры, но тем не менее он чувствовал ее настроение она была слегка расстроена, но в большей степени раздражена. Он понял это по ее высоко поднятому подбородку, по скрещенным на груди рукам. Ее внешние спокойствие, эта отстраненная холодность была всего лишь напускным притворством, пылью в глаза. Мама учила всегда их пускать эту пыль лишь бы никто никогда не увидел их слабости. Все остальные, стоящие на этой площади никогда бы не узнали что скрывается под этой маской, но Валериан знал. Он знал Эли лучше, чем себя самого. И она знал, что сейчас она в абсолютном беспорядке.

- По традиции, дамы вперед.

До Валериана донесся обрывок фразы Голдфейна. Желудок резко скрутило в какой-то неправильный ледяной узел. Все вокруг замерло, превратившись в какую-то немую сцену комедийно-насмешливого спектакля. Люди затаили дыхание, превращаясь в ледяные статуи, марионетки этого спектакля-пародии на нормальную жизнь. Валериан тоже замер, поддаваясь всеобщему оцепенению. Он больше не был актером этого спектакля, просто очередной безвольной куклой, подчинявшейся легкому, но слишком судьбоносному движению руки солдата на сцене. Его оцепенение было другим. Это была не интрига, не затаенное дыхание в предвкушении развязки представления. Это был страх, крепко сжавший его в один единственный жалкий комок нервов. Все его мысли, все его существование сейчас было сосредоточено на сцене, на том крохотном пространстве, которое оставалось между рукой в перчатке и заветными бумажками, от которых зависело все.

Рука, которая с той же точностью могла достать пистолет и выстрелить в толпу, убив по одному ребенку из сектора, в итоге получив тот же результат, утонула в стеклянном аквариуме. Пальцы в белом замше плавно покрутились над бумажками, а потом опустились прямо в их гущу. Голдфейн не стал сразу выбирать бумажку, и Валериан мог поклясться, что видел на его губах дьявольскую, почти насмехающуюся улыбку. Бумажке в аквариуме шелестели как перешептывающиеся змеи, готовые в этот же момент ударить, подарив медленную, мучительную смерть. Сердце Вала стучало медленно, в такт каждому идиотскому кругу руки Голдфейна. Он устраивал представление, и это преставление, происходившее на сцене чужих жизней, сейчас транслировалось по всем экранам на площади. Капитолийцы могли наблюдать со всех возможных ракурсов, как рука солдата останавливается и выныривает из аквариума, держа в руках плотную, убийственную бумажку с именем.

Время остановилось. Он почти в замедленной съемке видел, как Голдфейн поднес бумажку к глазам, разглядывая написанное на ней. Его нахмуренные брови разгладились, в сосредоточенных глазах появились веселые искорки. Голдфейн хмыкнул, и его глухой смешок разнесся микрофонами по площади. Он был тихим, едва заметным, но в этой мертвой тишине он оглушил Валериана. Лицо солдата, сейчас державшего в руках судьбу сотен девушек, стоявших на площади, осветилось и он сделав шаг к микрофону, прокашлялся. Его глаза уже скользили по толпе, не ища никого конкретного, продолжая подогревать напряжение. Оголённые, искрящиеся нервы Валериана были готовы взорваться с секунды на секунду. Он заметил, как напряглись плечи Элии, давая трещину в ее умело выстроенной маске.

- Элия Карнеги-Сноу.

Имя прозвучало не как имя, а как приговор о смертной казни. Микрофон эхом разнёс звук по площади. «Элия Карнеги-Сноу». В тишине, которая внезапно стала еще более мертвой, чем раньше оно прозвучало, как удар молотом. Все внутри Валериана оборвалось, как будто внутри него забрали тот стержень, который заставлял его стоять ровно и держать ту вызубренную осанку, которую слишком любила мама. Позади в толпе послышалось несколько глухих, потерявших всякой эмоциональности, вдохов. Должно быть родители. Но Валериан не слышал ни их, ни язвительных голосков, не хриплого смешка Голдфейна. Сейчас для него существовала только хрупкая фигурка сестры, которая зависла в толпе. Другие девочки образовали вокруг нее пространство, прижимаясь друг к другу. Они отступили от Элии, будто та была чумной собакой, а не жертвой человеческой жесткости.

Элия сделала шаг. Ее движения были какими-то отстраненными, слегка ломаными и дрожащими. Она выглядела, как потерянный птенец, который выпал из гнезда. И Валериан видел ее именно такой, маленькой, нуждающейся в защите. Ему казалось, что сейчас шаги в сторону сцены делает не Элия Карнеги-Сноу, смелая девушка, а его маленькая сестренка, Эл, которая прижимала к себе подаренную им деревянную лошадку и говорила, что однажды она ускачет на ней в другой, «хороший» Панем. И сейчас это однажды было как никогда раньше близко. Он почувствовав, как его сердце начинает биться только тогда, когда она делает шаг в сторону Голдфейна. Глухой удар сердца. Еще один шаг. Удар сердца, слабый, трепыхающийся. Мысли Вала работали в беспорядочном паническом ужасе.

- Я доброволец! - его голос прозвучал хрипло, как будто он был даже не его. Валериану казалось, что это даже не его голос, а чей-то чужой, выходивший из его глубин. Он знал, что это иррациональное, граничащее с безумием решение. Он уже давно не участник Жатвы, он всегда был в другой категории. Он никогда не смог бы ее спасти. Но он не мог отпустить Эли просто так, не попытавшись. Периферийное зрение парня словило снисходительные, даже сочувствующие взгляды, стоявших рядом взрослых, но все его остальное зрение было приковано к сестре, пытаясь передать ей хоть частичку своей решимости.

Валериан не мог просто стоять и смотреть на свою сестру, которая стояла в этом проходе, абсолютно одна, наполовину развернувшись в его сторону. Она смотрела прямо на него, повернувшись спиной к Дому Правосудия, Голдфейну и камерам, которые транслировали этот спектакль на всю страну. Ему нужно было двигаться. Его тело требовало действия, любого, даже самого глупого движения. И он двигался. Его тело, самостоятельно, как будто оно больше не подчинялось оцепеневшему в панике мозгу, двинулось вперед, перелезая через ограждения. Чьи-то руки пытались удержать его, затащить обратно в сектор, но Валериан был сильнее. Хватка чужих рук на его плечах ослабла и ладони скользнули по одежде, больше не пытаясь его остановить. Вырвавшись, парень бросился прямо к сестре, по проходу между секторами. Дорогу преградили миротворцы. В своих бронежилетах, напоминающих те, что были у повстанцев, они выстроились ровной, непробиваемой линией у него на пути.

Воздух выбило из его груди, когда Валериан натолкнулся на твердую живую преграду. Солдаты действовали быстро. Они подхватили его за руки и начали тащить в сторону выхода с площади, очевидно, чтобы отвезти его на «разговор». Ноги Валериана скользили по пыльному, нагретому асфальту, поднимая в воздух эту известь. От места, где его подхватили тянулся тоскливый, медленно опадающий след пыли. Валериану казалось, что он теряет свою сестрёнку навсегда, казалось, что это последний ра, когда он видит ее такой, гордой, еще не сломленной играми, реально стоящей перед ним, а не всего лишь картинкой на экране их телевизора. Перед глазами парня проносились воспоминания. Быстрые, мелькающие и яркие, по-настоящему радостные они проносились перед его помутневшими от страха и слез глазами. Воспоминания ускользали быстро и неумолимо, как сейчас ускользала от него его сестра. Валериан никогда не плакал, с самого детства, после первых уроков матери, ни одна слеза не скатывалась по его щеке. Но сейчас он, девятнадцатилетний парень, который справлялся с ужасами и похуже не мог сдержать этих предательских, болезненных слез. Он не чувствовал боли от выкрученных за спиной рук, не чувствовал своей усталости. Все, что он сейчас чувствовал - боль. Сильную, непереносимую, кричащую где-то внутри его груди, пытаясь продрать себе путь наружу и уничтожить все тут. Бессилие. Он осознавал это. Валериан всеми своими пересыщенными нервами чувствовал то, что он никак не может помочь своей сестре. И это медленно убивало его.

- Я иду за нее! Я доброволец! Эй, ублюдки, вы слышите?! - он кричал, его голос срывался на хриплые, шипящие выдохи, но он не останавливался. Продолжая брыкаться, пытаться выбраться, он заходился в этих криках, эхом разносящихся по площади. Воздуха в легких не хватало, он продолжал кричать, чувствуя, как горячие слезы обжигают его кожу. - Это моя сестра! Вы слышите! Отпустите меня, чертовы придурки!

Слова закончились и он выдохнул, повиснув на руках солдат, совершенно обессиленный. Еще шаг, и сестра скрылась за чужими телами, которые смотрели на него, широко раскрыв глаза. Он упустил ее. его Эли, маленькая Эл ускользнула от него вот тут, прямо сейчас. Его тело, сознание и все то существо внутри, которое горело ненавистью и страхом в одно мгновение умерло, оставив его одного, опустошенного и жалкого. Плечи парня слабо дрожали, больше не сдерживая тех болезненных всхлипов, что рвались прямо из его груди. Тело Валериана успокоилось, прекратив всякую борьбу. До ушей долетели обрывки слов Голдфейна:

- Деточка, иди сюда, не бойся. Кто это был, твой брат? - и ненависть больше не зажглась в нем. Он, старший брат, дававший клятву защитить ее любой ценой, но эта цена оказалась слишком велика для него.

Тесей.

Ветер с моря гулял по площади, завывая в ее тишине. Все остальное было тихо, только шуршащая бумажка, которую Хлоя разворачивала прямо перед микрофоном. Девушки. Тесей видел, как половина площади напряглась, ожидая того несчастного, чье имя будет напечатано чернилами на бумажке. Другая половина замерла, создавая эту давящую монотонную тишину. Налетел очередной порыв ветра, заставляя кудряшки Тесея слетать со лба, открывая глаза яркому, слепящему солнцу. Жара и солнце были, казалось, еще одним немым наблюдателем, как и весь Панем, следящий за Жатвой через камеры, утыканные на каждой точке площади. Дрожащее жаркое марево под сценой, прямо под ногами Хлои было еще одним напоминанием о присутствии гостя-солнца. Каменные ступени сцены казалось готовы начать плавиться под прожигающими небо лучами солнца. Огромные экраны на Доме Правосудия показали как яркие, накрашенные пыльно-розовой помадой губы Хлои раскрылись, готовые произнести имя. Тесей встряхнул плечами, готовясь к тому, чтобы услышать приговор.

- Ребекка Коул!

Голос Хлои отразился от стен домов и эхом вернулся прямо к Тесею. Он не сразу осознал услышанное. Ребекка Коул. Он не знал ее так, как часто говорят о людях. Но знал ее образ, тот, который чаще всего пересказывался и перевирался на острых языках подростков. Дикарка. Это прозвище висело на ней клеймом еще с третьего класса. Тесей был в пятом классе и сам подвергался миллионам насмешек. Но его прозвища были тупыми, взятыми с суждения родителей его одноклассников. Ребекка была другой. Ее прозвище появилось после того, как она расцарапала все лицо однокласснице Тесея, когда та сказала что-то неправильное, по мнению Коул, про море и чаек. С этими, вечно кричащими суетливыми птицами у Ребекки была какая-то особая связь. По крайней мере видя ее несколько раз на дню, стоящую босиком на пляже перед целой стаей морских птиц. Она кидала им какие-то кусочки то ли хлеба, то ли рыбы, и птицы с веселым гоготом ловили корм прямо в воздухе. Бабушка тогда назвала Коул «недостойной маугли» и «отшибленной девчонкой». Она на все сто процентов своего сознания считала, что девочку уронили в детстве, и ей отшибло мозги. Краем глаза Фиона косилась на Келли, которая с легкой улыбкой наблюдала за всем происходящем у моря. Тесей видел, как пальцы на скрещенных руках матери слегка подрагивают, будто она сдерживает это явное желание бросится в Ребекке.

Она не вскрикнула и не заплакала, как это могла бы сделать «эмоционально нестабильная ученица, опасная для окружающих», как слишком часто заключали школьные психологи. Ребекка с презрением оглядела отступившую от нее толпу, задержавшись на язвительных улыбках придурковатых девиц, которые после названного имени полностью расслабились, осознав, что этот год они будут жить в спокойствии. Взгляд этих девушек, нацеленный как акулы на свежую кровь, смотрел прямо на Ребекку. И его собственный взгляд, и взгляд сотен остальных участников, и взгляд тысяч зрителей, смотрящих трансляцию тоже был направлен на девушку. В его взгляде не было того злобного насмешливого оттенка, с каким на Коул глядели одноклассницы, но было любопытство. И еще немного страха. Как и все остальные тут, по крайней мере большинство стоящих на площади, сочувствовали и боялись за эту хрупкую на вид девочку.

Огненно-рыжие пушистые волосы, плохо сдерживаемые белой косынкой взметнулись, когда она сделала шаг в сторону сцены. Хлоя уже стояла там, в своей притворно неуверенной манере, которая начала медленно рушится, уничтожая весь тот образ «зефирной девочки», как ее уже прозвали старшие девицы. Тесей, да и все остальные, стоявшие на площади услышали слегка сдавленный вскрик, больше походивший на стон раненого зверя. Инстинктивно все взгляды повернулись в сторону задних рядов, где стояли родители детей, зеваки и другие гости. Вокруг одной из женщин образовалось почти такое же испуганно-отчужденное кольцо. Тесей узнал эту женщину. Кассандра Коул - мать Ребекки. Ее жизнь, по слухам, всегда крутившимся в школе, была историей изломанного существа, которое предал тот человек, который должен быть ей самым близким. Отец Ребекки ушел из семьи еще давно, предпочитая строить успешную жизнь в городе, чем растить нежеланную дочь. Кассандра всю жизнь выживала. После ухода мужа она продолжила это делать, став, кажется, еще сильнее, чем была до этого. Она работала в прачечной для каких-то богатых людей, которые даже свои портки не могут постирать самостоятельно. Кроме прачечной Кассандра работала на ночных сменах в любом месте, где ей давали подработку, чтобы обеспечить своей дочери достойное будущее. Сейчас эта сильная женщина стояла в расступившейся толпе, пытаясь сдержать подступающие рыдания. За плечи ее держала другая, более пожилая женщина, и с каждым всхлипом Кассандра казалась все меньше и меньше, продолжая сгибаться все ближе и ближе к земле. Слегка покрытые сединой волосы матери были стянуты такой же косынкой, как у дочери. Тесей перевел взгляд на саму Коул и впервые за все то время, с того момента как назвали ее имя, хоть какую-то эмоцию кроме спокойного высокомерия. На ее настолько побледневшем, что даже веснушки стали тусклыми и редкими, глаза, обычно сощуренные, искрившиеся зеленой, почти изумрудной настороженностью, сейчас были полны мгновенно накатившей паникой. Ребекка замерла в проходе между секторами, не в силах отвести взгляда от рыдающей матери. Тесею на мгновение показалось, что в этом израненном, болезненном крике Кассандры он слышит плач собственной матери. Он знал, что она не будет убиваться так же, громко. Ее страдание будет спрятано в глубине, скрытое от колкого взгляда Фионы. Только одинокая слеза скатится по ее щеке.

- Ребекка, это ты? Милая, подходи, не бойся. Я не укушу. Это ты тут лисичка. - легкий смешок, на фоне напряжение казался не просто неуместным. Он был чужеродным. Слишком сладкий голос Хлои прорезал рыдания Кассандры, заглушив их усиленными с помощью микрофонов в десятки раз словами. Ребекка в то же мгновение очнулась и повернулась в сторону сцены. Теперь в ее движениях не было той силы и непоколебимости, которая была раньше, только какая-то рассеянная хрупкость. Ее плечи поникли, когда она медленно, будто не чувствуя мира вокруг двинулась в сторону сцены. Даже глупые и наглые улыбки вокруг притупились. Тесей ждал, что сейчас кто-нибудь из тех, кому нечего терять вызовется добровольцем. Но никого не было. Никто не пошел вместо Ребекки Коул. - Уверена, это твоя мама. Правда?

Ребекка стояла на сцене рядом с Хлоей. Огромные экраны на Доме Правосудия показывали широко раскрытые глаза девушки. Ее зрачки были расширены от страха и непонимания всего происходящего. Камера в руках оператора слегка дрожала, от чего представление на сцене казалось еще более ненастоящим. Ребекка кинула, но потом будто одумалась и хриплым, тихим от эмоций голосом произнесла в микрофон.

- Да. - она слегка дрожала, это было видно, но все же, голос, разнесенный микрофонами по площади был уверенным, с какой-то ноткой твердости. - Моя мама.

- Должно быть, вы очень любите друг друга? - продолжала задавать вопросы Хлоя. Тесей почувствовал, как внутри него вскипает что-то очень похожее на злость. Они не были близки с Ребеккой, но от того, как куратор задает ей вопросы, будто сыплет соль на рану, ему самому становилось больно. Он видел как рука Хлои поднялась и легла на спину девочки, видимо намериваясь ее успокоить. Но для Тесея в этом жесте была только какая-то холодная насмешка.

- Любим? Да, очень. - в голосе Ребекки слышалась растерянность, будто она сама не понимала где находится и что сейчас происходит. Будто она не верила в происходящее.

- Значит я угадала все правильно. - она помогла отойти Ребекке от микрофона и встать перед аквариумом с оставшимися именами. Похлопав ее по спине, она что-то прошептала, что не уловили микрофоны, и вернулась обратно к своему месту. - А теперь, юноши.

Она подошла к стеклянному шару с именами и остановилась, почти театрально разглядывая толпу. Тесей почувствовал, как его сердце глухо ударялось о ребра. Оно не пыталось пробить себе путь наружу. Это были не яростные, почти панические удары, заставляющие чувствовать ноющую боль в груди. Это было тихое заявление о своем присутствии, о своем страхе. Он действительно боялся. Время вокруг замедлилось, почти остановилось. Тесею казалось, что все взгляды направлены прямо на него. На самом деле этого не было, каждый, точно так же, как и он смотрел внутрь себя, погружаясь в свои мысли. Но Тесей отчетливо чувствовал покалывание в затылке, которое возникает только тогда, когда кто-то невидимый смотрит внутрь тебя.

В этот раз Хлоя не стала играться с именами. Она опустила руку в аквариум и достала первую бумажку, что лежала на поверхности. Ее шорох - почти резкий звук разрывающейся бумажки перед микрофоном заставил сердце Тесея остановиться, а потом застучать с новой ускоренной силой. Теперь этот стук отдавался в ушах. Лицо Хлои на мгновение изменилось, но по нему все так же невозможно было ничего прочитать. На целую долю секунды парню показалось, что она смотрит прямо на него. В голове - пустота - только одна мысль: «Только не я. Только не мое имя.».

- Юноша-трибут четвертого дистрикта на сто сорок вторых голодных играх... - она сделала паузу, заставляя Тесея выйти из своего странного оцепенения и сосредоточить все свое внимание на этой тишине. - Тесей Стаффорд!

Воздух выходит из легких и внутри ничего не остается. Парень не может сделать и вздоха. Все вокруг кажется не просто жуткой несправедливостью, а настоящим безумием. Как будто его поместили в театральную постановку, не более. Но все это было правдой. Сейчас все взгляды были направлены на него, и сам Тесей мог видеть свое лицо на больших экранах. Позади послышались шепотки. В них отчетливо слышались голоса Леви и Майло. Не верящие, испуганные ноты слишком громко отзывались в сознании парня. Через секунду этого тихой паники Тесей наконец смог взять себя в руки и сделать судорожный вздох. Его плечи вздрогнули один единственный раз, но потом он даже смог улыбнуться. Кривой, слегка натянутой улыбкой, которая в таком состоянии была почти подвигом.

Он сделал шаг. Медленный. Ноги были почти ватными и не слушались его приказов. Потом второй. Уже более уверенный. Потом он, все еще медленно, вс еще на не слушающихся ногах пошел в сторону сцены. Он видел, как Хлоя в своем розово-голубом, слишком ярким и ненастоящем платье слегка присела и протянула ему руку, подманивая парня легкими движениями ладони, как будто он был диким животным, а не простым испуганным мальчиком. Живой коридор вокруг шумел. «Солдатский выродок». «Правнук того Стаффорда». «Новый Финник». «Трибут». Он снова был в центре внимания. Медленно Тесей поднялся по скрипящим ступеням на сцену встал прямо рядом с Хлоей. От девушки пахло чем-то сладким, чем-то вроде зефира, приправленного табачным дымом. Этот запах ударил ему в голову. В глазах слегка помутилось от нахлынувших эмоций и мыслей. Толпа начинала расплываться, а зрачки все еще судорожно бегали по лицам, надеясь, что кто-нибудь вызовется добровольцем. Никого не было.

Тут произошло это. Громкий, наполненный страхом и недавним пониманием крик разорвал тишину, разбив всю уверенность Тесея на миллионы осколков. Он узнал этот голос. Это была Келли. Его мама. Она не стала, как он предполагал, сдерживать боль внутри себя. Весь этот страх, все ее страдание выплеснулось наружу через надломленный крик. Взгляд Тесея почти лихорадочно заметался по старому сектору, пытаясь увидеть мать. Лица и силуэты на другом конце расплывались, и он никак не мог ее найти. Но этот крик... этот крик был громче микрофонов. Он был громче всего, громче его панических мыслей об играх, о победе, о страхе того, что будет после. Он заглушал все насмешливые и язвительные голоски, которые сейчас заткнулись, словно приняв эту боль. Все это слишком походило на похороны. Наконец ее показали на экране. Все тот оператор со своими дрожащими неумелыми руками навел камеру на силуэт в толпе. На больших экранах высветилось ее лицо, искаженное болью и слезами. Тесей не смог смотреть в ее глаза, смотрящие прямо на него с экрана. Он отвел взгляд, зажмурился - все, лишь бы не видеть ее страданий. Это не помогало. Крик Келли все еще отдавался гулким звоном в его ушах.

- Стаффорд, верно? - Хлоя, будто не обращая внимая на крики обратилась к мальчику. Ее голос заставил его отвлечься от всего остального. Крики матери сменились сладким, обволакивающим голосом куратора. - Правнук Рона Стаффорда, если я не ошибаюсь?

- Права. - почти механически отозвался Тесей. Суть вопроса не сразу дошла до него. Рон Стаффорд. И он был тут. Очевидно, ему никогда не избавится от памяти своего прадеда, победившего семьдесят пять лет назад.

Элия.
Шум в ушах - единственный звук, который она сейчас слышала. Он гудел в голове, отдаваясь в перепонках как вибрация колокола после удара. Так же яркий и надоедливый. И в этом гуле была только одна мысль: «Он вызвался добровольцем.». эта мысль казалось и была тем самым колоколом, который заставляя ее сознание глухо вибрировать. Вал вызвался добровольцем вместо нее. Это было глупо, правда глупо. В любое другое время она наверное подколола бы его, но не сейчас. Сейчас перед глазами снова и снова проносились картинки. Его крик: «Я доброволец!». Этот крик еще долго будет стоять у нее в ушах. «Я доброволец!», «Я доброволец!». Мерный, почти монотонный ритм, но сам крик больше похож на крик о помощи, крик утопающего. В первую секунду, как только она услышала эти слова, она подумала, что спасена. Кто-то другой вызвался добровольцем вместо нее. Но когда она обернулась назад и увидела перелезающего через ограждения Валериана, сердце остановилось. Его крики: «Это моя сестра! Вы слышите! Отпустите меня, чертовы придурки!». Его уносили с площади, но она еще долго слышала их, пока поднималась на сцену. Наверное это был не последний раз, когда она видела своего брата, но теперь каждый раз она будет видеть именно эту картинку: туча пыли, миротворцы и брат, бьющийся в их руках.

Рядом стоял Голдфейн. От него несло дорогим, слишком острым сигаретным дымом. Элию тошнило от этого запаха. Со своей привычной, немного снисходительной улыбкой он смотрел на девушку. В его взгляде читалось презрение, которое не мог скрыть даже блеск медалей на его груди. Все его существо будто кричало, в унисон с другими голосами на площади: «Ты Сноу! Тебя ненавидят!». И она знала это, знала с самого детства. Но видеть сейчас эти лица, брата, которого уносят как жалкого повстанца, было невыносимо. Ее взгляд, до этого такой размытый и погруженный в себя наконец сосредоточился. Из пелены, которая больше походила на размытый в воде акварельный рисунок начали выходить отдельные фигуры. Сначала это были просто напуганные и удивленные двенадцатилетки в первом ряду. В их глазах не было той привычной для капитолийцев жестокости к фамилии Сноу. Был только страх, живое любопытство и немного облегчения в глазах девочек, которые смогли осознать, что в этом году они останутся живы. За ними начали проявляться более старшие ряды. С каждым таким новым рядом - больше ненависти, больше язвительных улыбок и насмешек. Она видела это: ярко-накрашенные губы семнадцатилетних, кто наконец освободился от страха Жатвы. Они улыбались своей слишком привычной наглой улыбкой, зная, что все это им буде прощено просто потому что она - Сноу. Ее ровесницы, одноклассницы, просто знакомые, которые насмехались над ее положением, оглядывали сверху до низу ее, стоящую на сцене. В конце концов, Люси Кавано со своими злыми словами, которые только сейчас превратились в реальность: «Не боишься приходиться на Жатву, зная, что кто-то пострадает из-за смерти Китнисс?». Она знала, и Элия в какой-то степени то же знала это. Ее шанс в год смерти Сойки-Пересмешницы всегда был выше.

Наконец, сквозь эту пелену, когда проступили все фигуры, до Элии донесся голос Голдфейна. Он звучал отстраненно, будто пытался пробраться через воду. Буквы сливались между собой, превращаясь в расплавленное месиво.

- Деточка, я спросил, был ли это твой брат? - он был терпеливым, будто общался с маленьким ребенком, но в этом терпении слышались веселые нотки. Своим терпением он делал из Элии шутку для всего Панема. Для всех остальных она превращалась в беспомощную жертву, которую легко будет убить в первые десять минут. - Мы же с вами верим, что трибут дистрикта ноль не глухой? Это была бы ужасно плохая шутка для этой маленькой девочки.

- Что? - наконец удалось выдавить Элии, почти заставляя себя произносит слова, а не нечеткие звуки. Голос ее был хриплым, тихим. Таким, будто она только что очнулось от столетнего сна. На деле ей так и казалось. Ей казалось, что все это просто дурной сон, а она скоро проснется в том же утре, где она сегодня примеряла это полосатое платье.

- Ого, она даже умеет говорить. Элия Сноу... - начал говорить Голдфейн, но она в то же мгновение отвлеклась от своих мыслей, услышав свою фамилию. Это работало как эффект Павлова: не Сноу, а Карнеги. И она была самой яростной собакой в этом эксперименте.

- Карнеги. - машинально ответила она, и в толпе послышались смешки. Сцена на экранах становилась неловкой, почти комичной. - Элия Карнеги.

- Хорошо, Элия Карнеги-Сноу, - солдат даже не выглядел смущенным, наоборот, его забавляла вся эта маленькая перепалка. Эли даже казалось, что он специально добавил это «Сноу» в конце, выделив его с особенной тщательностью. - ты наконец заговорила с нами. Я думал, ты будешь молчать до самой арены. Итак, это был твой брат?

- Валериан? Да, мой брат. Он же так и говорил. - Элия нахмурила брови, снова начиная теряться в пространстве. Она не понимала, издевается ли Голдфейн или спрашивает искренне.

- Я просто уточняю, деточка, не бойся. Это небольшое пред-интервью.
В толпе снова послышались смешки. На этот раз они были ярче, громче, нацеленные прямо на ее сознание. Их цель была одна: сделать больно, чтобы развлечься. И именно эти смешки заставили ее очнуться от этого оцепенения. Они смеялись. Вся толпа смеялась над ее растерянностью. Это что-то сделало с ней. Она знала, непременно знала, будто это было высечено в ее сознании, что окажись они на ее месте, они бы чувствовали себя еще хуже. Они бы истерили, рыдали, умоляли о пощаде, предлагали других вместо своей жертвы. Капитолий уже проходил через все это. Эти слабые, не способные на элементарное сопротивление трибуты, умирали в первые минуты. Она не хотела так умиреть. Она была правнучкой Сноу, и как бы сильно она не хотела доказать себе и другим обратное, но: «Сноу всегда одерживают верх.».

- Поздравляю. - ее голос больше не дрожал. Серебряный, отдающий металлическим блеском микрофон оказался прямо перед ее лицом, когда она сделала шаг вперед. В нем была та же стальная решимость и холодная отстраненность, с которой она научилась отвечать обидчикам. Осанка выпрямилась, лишившись той жалкой напуганной манеры. Голдфейн, видя, что надвигается шоу просто отошел в сторону, в притворном бессилии разводя руками, будто был не в силах сделать хоть что-то полезное. Последним, что уловил микрофон был его театральный вздох. Его губы растянулись в неприятной улыбке. Он давал ей вожжи, думая, что она не справится с управлением. Он ждал, что начнется шоу, подходящее для «поминальных» игр. Эли знала, что он еще пожалеет об этом. - Вот она, перед вами, еще одна кукла, еще одна жертва для ваших старых кровавых игр. О, простите, не ваших, потому что эти игры были придуманы еще задолго до того, как тринадцатый дистрикт объявил о революции. Вы не отменили Голодные игры, дамы и господа, вы просто продолжаете традицию моего прадеда, Сноу, которого сами же так люто ненавидите! И что вы сделали, победив его? Подняли оброненное кровавое знамя и водрузили его выше прежнего. Новый Панем не отменил Голодные игры. Это вы называете справедливой Революцией?! Это просто смена чертовых декораций, не более.

Она знала, что она делает. Карнеги-Сноу била по мишеням и попадала в самые болезненные цели их лицемерия. Элия видела, как дернулось лицо Голдфейна в отражении микрофона. Его обычная, серьезная и насмешливая маска спала, обнажив удивленное, озлобленное от потери контроля лицо. Этот вирус стыда и непонимания пополз по площади. Лица людей на площади точно так же меняются. Насмешливые улыбки сметаются, будто их никогда там не было. На их место приходят гримасы отвращения. Эли с удовольствием представила, как сейчас меняются выражения на лице Люси Кавано.

- Элия Карнеги-Сноу! - в ее монолог, как тупой клин врезался голос солдата. Он попытался вернуть власть над ситуацией, но у него плохо это получалось. По площади уже ползли редкие, робкие сомневающиеся голоса. Голдфейн должен был сохранить шоу, убрав героя из досягаемости толпы.. Его голос был угрожающим, но на деле Эли ничего из того, что мог сделать с ней этот придурок не пугало. Все, что он мог бы сделать либо уже случилось, как всеобщее осуждение, либо случиться до окончания месяца, как смерть на арене. Ей было нечего терять. Страх перед этими людьми сгорел, оставив позади пепельную свободу. Она была в отчаянии. - что вы сейчас имеете в виду?

- Я говорю то, что вижу! - ее голос взорвался, набирая свою силу. В нем было все то отчаяние, та долго скрываемая ненависть и обида, та боль, которая с каждым ударом наносила все больше и больше ран. И сейчас все это вылилось через край, победив саму ее силу воли, что заставляя ее сдерживать себя. В глазах стояли капли горячих, обжигающих ее кожу слез. Но впервые в ее жизни эти слезы были не от обиды. - Вижу всех вас кто стоит на этой площади и ждет зрелища. Всех, кто аплодирует не справедливости, а собственному кровавому удовольствию. Разве за это боролась Сойка-Пересмешница?! Ради именно этого отдавали жизни повстанцы и победители?! Вы не победили монстра. Вы стали им. Новый Панем - старый Капитолий, только сейчас он представляется святым. И эта новая, блестящая помойка горит. Горит огнем той самой революции, что когда-то зажгла Китнисс Эвердин. Вы сжигаете детей на этой помойке... чтобы что? Доказать что вы сильнее, лучше, справедливее? Чтобы склеить свои трусливые сердца в общей ненависти к очередной жертве.?! Вы...

Ее голос прервался сдавленным болезненным криком. Один из миротворцев, получивший немой приказ от Голдфейна, сделал шаг к Элии, и в то же мгновение она почувствовала резкую, проходящую через все тело боль. Ее почти огненная волна прошлась от поясницы к конечностям, сковывая ее мышцы. Голова закружилась и все перед глазами превратилось в размытую, сюрреалистичную картинку. Последнее, что она увидела - Голдфейн вернулся к своему месту у микрофона. Ноги подкосились и она начала падать на деревянный настил сцены. Время потеряло свою привычную линейность, превратившись в жалкое подобие секунд, растянувшихся в вечность. Прежде чем она успела коснуться пола сильные, но грубые руки в перчатках подхватили ее под плечи и потащили в Дом Правосудия. Ноги бились о неровности досок, но Эли не чувствовала этого - только какое-то слабое ощущение в ее вопящих от боли клеток. Сквозь шум в ушах и почти нестерпимый звон она услышала слово: «сумасшедшая.». Так вот какой ее теперь окрестят в Панеме. «Сумасшедшая правнучка Сноу возомнила себя новой Сойкой-пересмешницей.». она уже предвидела эти заголовки. Двери бывшего дворца Сноу с громким, отдающимся прямо в костях стуком, закрылись, отрезав ее от толпы.

⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯||
У меня есть свой телеграм-канал, где вы сможете узнавать всё новости и увидеть ещё много интересной информации: https://t.me/rileeeeeeeeyq
Спасибо за прочтение ♡