Таракааан 🪳

Диван в гостиной выглядел подозрительно мирным.
Слишком мирным для этого дома.

Хару спал, свернувшись так, будто пытался занять как можно меньше места в реальности. Лицо спокойное… пока не вспомнишь, что по ночам этот же ребёнок превращается в маленькую катастрофу с режимом “мне страшно жить”.

Т/И стоит рядом.

Смотрит.

— …Разбудить? — шёпотом.

Пальцы уже тянутся.

Пауза.

Она замирает.

— Нет.

Отдёргивает руку.

— Он потом опять будет делать вид, что спать опасно, и я буду виновата во всём мироздании.

Она садится рядом на край дивана.

Секунда спокойствия.

И всё, конечно же, заканчивается.

Дверь.

Скрип.

Юма входит так, как будто зашёл не в комнату, а в поэтическое недоразумение.

— О, спящий юный свет…
Он пал в объятия тьмы без боя.

Т/И медленно поворачивает голову.

— …Что?

Юма смотрит на Хару.

— Он мне поведал о страхах своих ночных,
И я, как лекарь строк, дал ему путь иных.
Снотворный дар — не яд, не зло, не грех,
Лишь тишина, что лечит детский смех.

Т/И моргает.

— Ты… что ему дал?

Юма пожимает плечами.

— Сон в таблеточной тиши.

— СКОЛЬКО.

— Поэзии или доз?

— ДОЗ.

И всё.

Всё в голове Т/И щёлкает.

— …Ты ему дал СНОТВОРНОЕ?!

— Он страдал бессонницей, как я страдаю без лиры.

Следующая секунда — это уже не разговор.

Это тапок.

Летит.

Прямо в Юму. Шлёп.

— ОЙ—

— ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ?!

— Я лечу искусство—

— ТЫ ЛЕЧИШЬСЯ СЕЙЧАС!

Второй тапок.

Шлёп.

Юма отступает, всё ещё пытаясь сохранить достоинство поэта, но оно явно не предусмотрено против тапочного правосудия.

— Я лишь хотел—

— ТЫ ХОТЕЛ ОТРАВИТЬ РЕБЁНКА?!

Он, бедняга, уже путается в словах:

— Это не яд, это… облегчённый сон!

— Я сейчас тебе облегчу жизнь!

И третий тапок.

Контрольный.

Юма сдаётся.

— Я признал вину пред тобой,
А ты, о муза, ждёшь ответа.

Т/И тяжело дышит.

И тут…

С дивана раздаётся тихое:

— …м-м…

Хару просыпается.

Сразу.

Резко.

Глаза огромные. Паника включена на максимум.

— Я… я спал?! Я НЕ ДОЛЖЕН БЫЛ СПАТЬ ЗДЕСЬ!

— Всё нормально, — Т/И сразу поворачивается к нему.

— НЕТ! Я СЕЙЧАС УМРУ ЗДЕСЬ?!

— Ты не умрёшь.

— Я СПАЛ?!

— Это диван, Хару.

— ЭТО НЕ МОЙ ДИВАН!

И он начинает плакать. (Честно, я не знаю почему он начал орать)

Т/И зависает на секунду.

Потом:

— …Всё.

Она медленно поворачивается к Юме.

Юма уже не шутит.

Он инстинктивно делает шаг назад.

— Ты.

И тапок снова в воздухе.

Юма:

— Я принимаю свою судьбу,
Как самурайский долг,
Как жизни—

Шлёп.

Хару плачет громче.

Т/И резко садится рядом, хватает его за плечи.

— СТОП. СТОП. СМОТРИ НА МЕНЯ.

— Я ПЛОХОЙ?!

— НЕТ.

— Я НАРУШИЛ ЗАКОНЫ СНА?!

— ТЫ ПРОСТО УСТАЛ, ХАРУ!

— А ЕСЛИ Я БОЛЬШЕ НЕ БУДУ ХОРОШИМ?!

Т/И на секунду закрывает глаза.

Потом просто обнимает его.

Резко. Крепко.

— Ты уже хороший.

Хару замирает.

Постепенно успокаивается, но всё ещё всхлипывает.

— …Правда?

— Да.

Он тихо цепляется за неё руками.

— Тогда я могу спать?

Т/И смотрит на Юму.

Юма молчит. Очень аккуратно. Очень неподвижно.

— …Можешь, — выдыхает она.

Хару сразу расслабляется и снова “выключается” прямо у неё на руках.

И тишина.

Юма уже хотел что-то добавить, но Т/И не поворачивается.

— Ещё слово — и ты станешь сноской.

Юма:

— Я понял.
Я — молчание в рифме.

И исчезает так же поэтично, как и появился.

А Т/И сидит с тапком в одной руке, ребёнком на руках и мыслью, что в этом доме Юма опасный тип.