Глава 19
Я открыла глаза и первым делом почувствовала едкий, стерильный запах больницы, который намертво вьелся в ноздри. Перед взором расстилался бесконечный, ослепительно белый потолок, а в ушах стоял мерный, раздражающий гул медицинских приборов. Я медленно, с трудом сфокусировала взгляд и повернула голову. Возле окна, залитого холодным светом, стоял Эйден.
— Эйден? — мой голос прозвучал как надтреснутый шепот, хрипло и жалко.
— О, Изабель, ты очнулась, — он вздрогнул, резко обернулся и подошел к кровати. Он опустился на скрипучий стул рядом. — Ты рухнула без чувств прямо посреди кампуса. Я как раз возвращался с тренировки, срезал путь через аллею и нашел тебя. Врачи говорят, это нервное истощение и шок.
— Спасибо, — я попыталась выдавить улыбку, но губы онемели. В горле застрял колючий ком, который мешал дышать.
Я чувствовала себя не просто больной, а выпотрошенной. Будто кто-то залез мне под кожу и вырвал саму суть моей жизни, оставив лишь пустую оболочку. В голове, словно заезженная пластинка, продолжала играть та самая мелодия Тристана. Слезы предательски жгли глаза, и я изо всех сил вцепилась в край простыни, чтобы не закричать от бессилия.
— Знаешь? — вдруг заговорил Эйден и я посмотрела на него, и внутри всё похолодело. — Скорее всего, это наша с тобой последняя встреча.
Услышав это, я резко, через боль, приняла сидячее положение. Матрас под моим весом жалобно скрипнул.
— О чем ты? Что ты такое говоришь? — я смотрела на него широко открытыми глазами, полными ужаса.
— После того разговора... когда я узнал, что Бен, мой «второй отец», причастен к смерти Ханны... я долго не мог найти себе места. Я думал, что смогу переиграть их. — он горько усмехнулся и на мгновение закрыл глаза. — Я снова пошёл в «Прометей». Я подготовился, я установил в микрофоне микроскопическую прослушку. Мне казалось, я умнее их, что её не вычислят... Но они вычислили, — Он протянул руку и накрыл мои ладони своими. Его пальцы были ледяными. — Я вижу по твоим глазам, что ты уже начала винить себя. Не надо. Ты просто кинула корм в аквариум, Изабель. А я, маленькая глупая рыба, долго смотрел на него и решал — съесть или нет. В итоге я выбрал свою судьбу сам. Меня раскусили, а в их мире это означает только одно — мне конец. За мной придут, если не сегодня, то завтра.
— Эйден... нет... я не хотела... — я смотрела на него, и моё сердце обливалось кровью.
Чувство вины накрыло меня тяжелой бетонной плитой. Как я могла не винить себя? Это я пришла к нему, я открыла этот ящик Пандоры, зная, в какую ярость может прийти его отец и на что способен «Прометей».
— Слушай меня внимательно, времени мало, — он сжал мои руки сильнее, его голос стал жестким. — В тот день, когда всё началось, Ханну вызвал к себе директор Харрис. Она рассказывала мне потом... в кабинете он был не один. С ним сидел какой-то мужчина. Харрис пел ей дифирамбы, говорил о её таланте, о том, что она может стать звездой мирового масштаба, но намекал, что без «правильных покровителей» у неё ничего не выйдет. Когда директор вышел «за документами», тот неизвестный мужчина просто положил на стол три билета, — Эйден на мгновение замолчал, сглотнув тяжелый ком. — Я долго ломал голову, почему именно три? А потом до меня дошло: для меня, Лорен и Ханны. Они следили за нами задолго до того приглашения. Они знали каждый наш шаг. Так мы попали в «Прометей» впервые. Поначалу там всё казалось сказкой: роскошь, огни, музыка. Клуб ведь разделен на три уровня: Первый уровень: Шикарный ресторан для «красивой жизни». Второй уровень:Закрытый ночной клуб и театральная сцена для выступлений. Третий уровень: Настоящий ад. Нам повезло не попасть туда сразу, — продолжал он, и его голос задрожал. — Мы были гостями, и нам показывали только витрину. Я правда хотел её уберечь, но я и представить не мог, какая гниль скрывается за золотыми шторами. Лорен сомневалась, она чувствовала опасность, а Ханну было не остановить. Ей нужны были деньги, Изабель. Очень много денег для лечения вашей мамы. Она хотела вытащить её с того света и одновременно стать той, о ком мечтала всю жизнь. Она думала, что поймала удачу за хвост. Она была так близко... накопила достаточно на операцию, но до большой сцены дело не дошло. Её «спонсор» пригласил её на тот самый третий уровень. И там... там эти мерзкие твари делали с ней такое, о чем страшно даже думать. После того ада она и решилась на месть. И эта попытка стоила ей жизни, — Эйден поднял на меня взгляд, полный невыносимой боли. — Мой отец... Джеймс... он не просто спонсор. Он в главной, так называемой «элите» Прометея. Я узнал это только тогда, когда он пришёл в неописуемую ярость от того, что я посмел сунуться в клуб со своими подружками.
Слушая каждое его слово, я чувствовала, как внутри меня всё завязывается в тугой, болезненный узел. Эти монстры... они ведь искренне считают обычных людей своими игрушками, какими-то бездушными манекенами для своих извращенных забав. Они играют, ломают судьбы, вырывают сердца, словно капризные дети в песочнице, которые знают, что им всё сойдет с рук. Только в обычном мире за разбитую игрушку можно получить поджопник от родителей, а в случае этих мразей — никто и пальцем не шевельнет. Полиция Лейквилла давно превратилась в ручных псов высшего общества, которые зажмуриваются всякий раз, когда на их глазах происходит очередная расправа. Моя бедная Ханна... она всегда до последнего вздоха верила в справедливость, в то, что зло должно быть наказано. И меня ничуть не удивляло, что она, даже осознавая весь риск, в одиночку пошла против «Прометея». Ей не удалось их сокрушить, но она оставила след, по которому теперь иду я.
— Я записал всё, что происходило той ночью, через тот самый микрофон, — голос Эйдена вырвал меня из горьких раздумий. Он медленно засунул руку в карман своей толстовки и выудил оттуда маленькую черную флешку. Его пальцы слегка дрожали, когда он протягивал её мне. — Анна Прескотт... эта женщина почуяла неладное слишком быстро. Она начала лапать меня, играть в свою привычную игру хищницы. Ей чертовски нравятся молоденькие парни, которые еще не научились скрывать свой страх. И её совершенно не волновало, что я — сын Джеймса. Наоборот, у них с моим отцом давняя, гнилая вражда, и уничтожить его, добравшись до него через меня, было для неё высшим наслаждением. Она ужасна, Изабель. Намного хуже, чем ты можешь себе представить.
Я опустила голову, глядя на этот крохотный кусочек пластика в своей руке, который стоил Эйдену жизни. Он рисковал собой, пошел в самое логово зверя из-за моих расспросов, и теперь его судьба была предрешена. Внутри меня боролись два чувства: жгучая радость от того, что теперь у нас есть неоспоримые доказательства, и ледяной ужас от осознания цены этой улики. Я хотела было сказать ему, что у меня уже есть приглашение в этот адский клуб, что я сама скоро пойду туда, но вовремя прикусила язык. Какой смысл был разочаровывать его сейчас? Ему и так было невыносимо тяжело, зачем вешать на него еще и груз ответственности за мою жизнь?
— Тебе... рот зашьют тоже? — мой голос сорвался на дрожащий шепот.
— Да, — Эйден слабо улыбнулся. — Скорее всего, именно так они и поступят. Поэтому... позволь мне напоследок сделать тебе крутую прическу. Я всегда обожал твои волосы, они такие длинные.
Я с трудом сдержала слезы и тяжело кивнула, устраиваясь на кровати так, чтобы ему было удобно. Эйден подошел сзади, и я почувствовала его бережные, почти невесомые прикосновения к своей голове. Было так странно: в палате смертельно пахло медикаментами, за окном доживал свои часы день, а человек, которого завтра может не стать, сосредоточенно заплетал мне косы.
— И ты... ты совсем не боишься их? — спросила я, глядя в стену перед собой.
— Нет, Изабель. Страх — это для тех, у кого есть надежда на спасение. Из их лап еще никто не выбирался живым, если они решили тебя убрать. Я уже смирился со своей участью, — его голос звучал ровно и пугающе спокойно. — Но ты... ты должна довести дело до конца, Робертс. Слышишь? Ради себя, ради Ханны, ради Лорен... ради меня и тех десятков учеников, которые стали для них просто расходным материалом. Не дай им победить.
— Я обещаю, — ответила я, и в моем голосе больше не было дрожи.
После того как Эйден закончил возиться с моими волосами, он еще какое-то время сидел рядом. А потом он ушел. Просто поднялся, бросил последний долгий взгляд и растворился в коридорном полумраке, оставив меня наедине с тяжелой флешкой в кармане и еще более тяжелым осознанием того, что я, возможно, видела его живым в последний раз.
Пришло время навестить Логана. Мне нужно было рассказать ему про ту проклятую мелодию, но ноги едва слушались. Пока я шла по бесконечному кафельному коридору, я морально возводила баррикады. Я знала, что сейчас на меня обрушится лавина язвительных замечаний, что Логан воспользуется каждой моей запинкой, чтобы выставить меня наивной дурой, ослепленной любовью. Но внутри меня уже выкристаллизовалась твердая, как алмаз, уверенность. Эдвард Эванс, отец Тристана, — вот кто настоящий Харон. Это он сочинил ту мелодию, он пропитал ее своей болью и безумием, а Тристан... Тристан просто стал заложником этого. Он слушает её, чтобы справиться с тревогой, чтобы быть ближе к человеку, которого когда-то любил, несмотря на все ужасы. Это ведь так логично, верно?
— Добрый день. Как ты себя чувствуешь? — я буквально ворвалась в его палату, стараясь скрыть дрожь в голосе за напускной бодростью.
Логан даже не шелохнулся. Он сидел на кровати, откинувшись на подушки, и неподвижно смотрел в окно, за которым медленно догорал закат.
— Не пожелала мне смерти с порога? Впечатляет, — он медленно повернул голову, и на его бледном лице заиграла привычная ехидная улыбка.
— Я знаю, кто такой Харон, — отрезала я, игнорируя его выпад.
Я увидела, как Логан мгновенно переменился. Сарказм испарился, его тело натянулось, как струна, кулаки непроизвольно сжались на белых простынях. Я придвинула стул почти вплотную к койке и села, заставляя себя смотреть ему прямо в глаза, хотя внутри всё сжималось от страха перед его реакцией.
— Я услышала ту самую мелодию снова... — я опустила взгляд на свои руки и начала нервно перебирать пальцы, заламывая их до хруста. — Её сочинил отец Тристана еще подростком, когда мечтал о музыке. Там была кошмарная история с дедом Тристана...
Я виновато посмотрела на Логана. Он молчал, но я видела, как его челюсти ходят ходуном, а взгляд мечется из стороны в сторону, лихорадочно обрабатывая информацию.
— И ты, конечно же, услышала её у своего драгоценного Тристана? — он скептически вскинул бровь, и в его голосе снова прорезались нотки недоверия.
— Да, — я твердо кивнула. — Но теперь я уверена, что Харон — это его отец, Эдвард.
— И поэтому её слушал твой любимый психолог? Чтобы «успокоиться»? — Логан почти выплюнул это слово.
— Слушай! — я резко вскочила, приставив палец к губам, призывая его к тишине. — Отношения Эдварда с отцом были уничтожены еще тогда, в детстве. Дед избил Эдварда смычком до состояния комы только за то, что застал его за сочинением этой самой музыки. Он превратил его жизнь в хаос, понимаешь? И эта незаконченная мелодия — единственное, что осталось от того мальчика, которым был его отец до того, как стать непонятно кем. Тристан включает её в моменты сильнейшего стресса. Так кто, по-твоему, больше подходит на роль Харона? Сломленный отец-музыкант или человек, который пытается вылечить мою душу?
Логан замолчал. Он задумчиво прикусил губу, и я увидела на его лице ту самую гримасу раздражения, которая всегда появлялась, когда его собственные аргументы начинали рассыпаться под давлением логики. Он ненавидел проигрывать, а еще больше он ненавидел, когда я оказывалась права. Его скепсис никуда не делся, но я видела, что он засомневался. Моя первая реакция, когда я услышала звуки виолончели в кабинете, была панической, но после рассказа Тристана пазл в моей голове сложился окончательно. Эдвард Эванс — вот кто прячется под маской лодочника, перевозящего души в ад. И я докажу это, чего бы мне это ни стоило. Наконец Логан издал короткий, резкий звук, похожий на приглушенный смешок, который тут же перешел в болезненный кашель. Он поморщился, прижимая ладонь к ребрам, но его глаза продолжали сверлить меня.
— Ты сама-то слышишь, какую чушь несешь, Изабель? — его голос звучал пугающе спокойно, и от этого спокойствия мне стало не по себе. — Ты сейчас на полном серьезе пытаешься оправдать его, просто потому что он рассказал тебе слезливую сказку про злого дедушку и разбитый смычок?
— Это не сказка, Логан! — отрезала я. — Я видела его глаза, когда он это рассказывал. В них была такая боль... Он не мог это подделать. Он сам жертва этой истории!
— Жертва? — Логан подался вперед, превозмогая боль, и его лицо оказалось в нескольких дюймах от моего. — Жертва — это Эйден, которому завтра вырвут язык. Жертва — это Ханна, которую скинули со школы... А твой Тристан — это идеальный кукловод. Ты хоть раз задумывалась, почему человек, называющий себя психологом, слушает мелодию, под которую его отца избивали до состояния овоща, чтобы «успокоиться»?
— Ты просто ненавидишь его, — я отшатнулась, чувствуя, как в груди закипает обида. — Ты с самого начала хотел сделать его виноватым, потому что он единственный свет в этом гребаном городе, до которого ты не можешь дотянуться своей желчью.
— Я ненавижу тупость, — отрезал Логан. — Давай включим твою хваленую голову. У нас есть мелодия. Эта мелодия — визитная карточка Харона. И эта мелодия играет в кабинете твоего «солнышка». Ты думаешь, Прометей настолько щедр, что раздает свои секретные позывные направо и налево? «Ой, извините, это мелодия моего папы, я просто мимо проходил». Ты серьезно веришь в такие совпадения? Если Харон — его отец, то Тристан — его правая рука, его наследник.
Я замотала главой, пытаясь отогнать его слова, которые, как ядовитые насекомые, пытались пробраться мне под кожу.
— Его отец был сломлен.
— Сломленные люди самые опасные, — перебил он меня. — Они создают свои миры, где они — боги, а остальные — мусор. И твой Тристан идеально вписывается в эту картину. Он — психолог школы, где пропадают и гибнут подростки. У него есть доступ к их личным делам, к их страхам, к их самым сокровенным тайнам. Он знает, на какую кнопку нажать, чтобы Ханна пошла в Прометей, и какую чтобы ты приползла к нему за утешением.
— Хватит! — я зажала уши руками. — Заткнись! Ты просто не хочешь признать, что я нашла зацепку, которая ведет не к нему. Тебе выгодно, чтобы это был он, потому что тогда ты окажешься прав.
Логан тяжело вздохнул и откинулся на подушки, закрыв глаза. Его лицо стало бледным, но на губах всё еще играла та самая горькая усмешка.
— Знаешь, что самое смешное? — тихо произнес он, не открывая глаз. — Когда они придут за тобой с этим зашитым мишкой, ты будешь звать на помощь именно его. И он придет. Он обязательно придет, чтобы посмотреть, как ты будешь умирать с его именем на губах.
— Ты просто завидуешь, — прошептала я, чувствуя, как слезы снова начинают душить меня. — Завидуешь, что он умеет любить, а ты умеешь только разрушать всё, к чему прикасаешься.
— Любовь это роскошь, которую мы не можем себе позволить, — Логан открыл один глаз и посмотрел на меня с нескрываемой жалостью. — Уходи, Изабель. Иди к своему герою. Но когда ты поймешь, что я был прав... не говори, что я тебя не предупреждал.
Я вылетела из палаты, не помня себя от ярости и боли. Его слова жгли, они ставили под сомнение всё, что давало мне силы держаться. Я бежала по коридору, мимо удивленных медсестер, мимо охранников. В ушах всё еще звучал его голос, холодный и логичный, как приговор. Но где-то в самой глубине души, там, где раньше жила только надежда, теперь поселился крохотный, ледяной осколок сомнения. И этот осколок начал медленно расти, отравляя мою веру в единственного человека, ради которого я еще была готова жить.