Глава 1
15 января 2025
Зимние каникулы наконец-то подошли к концу. Это были первые каникулы в моей жизни, когда Ханна не приехала домой. Мы всегда праздновали Рождество вместе за большим семейным столом: мама готовила свою фирменную индейку с клюквенным соусом, а мы с Ханной украшали елку, споря о том, куда повесить ту или иную игрушку. В этом году стол стоял пустым, елка так и не была наряжена. Мы не смотрели наши любимые рождественские фильмы до глубокой ночи, закутавшись в один плед и жуя попкорн, не спорили по пустякам — вроде того, кто первый съест последний кусочек пирога или чья очередь мыть посуду. Все эти мелочи, которые раньше казались такими незначительными, теперь ранили душу, как острые осколки разбитого стекла.
Я даже не представляю, как скажу об этом маме, когда она наконец выйдет из комы. Она так ждала Ханну, готовилась к ее приезду, покупала подарки и планировала семейные ужины. Это будет для нее настоящим ударом — узнать, что ее дочь больше не вернется, что наши каникулы прошли в одиночестве и скорби. Мама всегда была центром нашей семьи, той, кто склеивал нас вместе, а теперь она лежит в больнице, подключенная к аппаратам, и я боюсь, что эта новость сломает ее окончательно. Я посещаю ее каждый день, сижу у постели, держу за руку и шепчу слова ободрения, но внутри меня буря.
За эти каникулы я совершенно потеряла себя. Пока мои сверстники весело проводили время, я сидела дома 24 часа в сутки, запертая в комнате сестры. Я перебирала ее старые фотоальбомы, вглядываясь в каждую фотографию: вот мы на пляже летом, Ханна с мокрыми волосами и улыбкой до ушей; вот она на выступлении, в красивом платье, с букетом цветов; вот мы вдвоем на велосипедной прогулке, смеющиеся над какой-то шуткой. Каждый снимок вызывал волну воспоминаний — о наших секретах, о ночных разговорах под одеялом, о том, как она учила меня краситься или защищала от школьных хулиганов. Меня сложно было назвать человеком в те дни: скорее, это была лишь оболочка, пустая и хрупкая, как высохшая скорлупа. Я будто выпала из реальности, потеряв связь с миром за окном. Внутри меня царила только пустота и боль, которую ничем нельзя было заполнить или заглушить. Ни книги, ни музыка, ни даже слезы не приносили облегчения; они только усиливали ощущение потери.
Папа приезжал пару раз, пытаясь вытащить меня из этого оцепенения. Он выглядел уставшим, с седыми прядями в волосах, которых раньше не было, и глазами, полными беспокойства. Он даже уговаривал меня переехать к нему жить в его новый дом, в другой город, где все было бы по-другому. Но я отказалась наотрез. Я пообещала, что со мной ничего не случится, что я справлюсь, и он, нехотя, согласился, не стал настаивать дальше. На деле же я просто не хотела жить с его новой женой и их маленьким ребенком, чьи крики и смех только подчеркивали бы мою утрату. Я хотела оставаться здесь, в нашем старом доме, рядом с тем, что осталось от Ханны. Это был мой якорь, моя связь с прошлым.
Вещи Ханны из ее общежития теперь вернулись домой и заняли свои привычные места, словно ничего не изменилось. Я аккуратно разложила их: ее любимые книги на полке у окна, где она любила читать по вечерам; одежда развешана в шкафу — джинсы, свитеры, то яркое платье, в котором она ходила на вечеринки; игрушки из детства на верхней полке, включая того потрепанного мишку, которого она таскала везде до десяти лет; косметика на туалетном столике, с помадами и тенями, которые она так любила экспериментировать. Я оставила в общежитии только ее любимую картину. Все это я делала с какой-то маниакальной осторожностью, будто готовила сюрприз: убралась в ее комнате, вытерла пыль, расставила все идеально. Будто Ханна вот-вот вернется, откроет дверь с улыбкой и скажет: "Вау, сестренка, ты убралась за меня? Ты же знаешь, как я ненавижу это дело!" Она всегда жаловалась на уборку, откладывала ее на потом, и мы ссорились из-за беспорядка.
Я долго собиралась с мыслями, размышляя, стоит ли переводиться в Brighton Ridge — эту престижную частную школу, где училась Ханна. В конце концов, перевод в середине второго семестра звучит глупо: новые учителя, новые одноклассники, новая система. Но я решила, что поступлю глупо и сделаю это. Главное — узнать, что на самом деле случилось с моей сестрой. Я не верю официальной версии, в ней слишком много пробелов, слишком много недосказанностей. Я хочу быть там, где она была в последние дни, поговорить с ее друзьями, преподавателями, может, найти какие-то подсказки. Чтобы собраться с силами, мне пришлось уволиться с подработки в кафе. Мы не живем богато, но и не бедствуем: мама всегда работала учителем, папа — инженером, и он исправно отправлял мне деньги каждую неделю, несмотря на свою новую семью. Но пока мама в коме, а папа занят своими делами, мне приходилось зарабатывать самой, чтобы не чувствовать себя обузой. Теперь же все изменилось, я сосредоточилась на документах для перевода. На удивление, меня одобрили быстро: собрала рекомендации, прошла собеседование онлайн, и вот — я ученица Brighton Ridge. Я вычитала в интернете, что в этой школе учатся не только обычные ребята вроде меня, из средних семей, но и дети очень богатых людей — наследники корпораций, политики, знаменитости. Я не знаю, как впишусь, но это мой шанс на правду. Может, там я найду не только ответы, но и себя заново.
Сейчас, в этот прохладный январский день, я стою перед величественными воротами школы Brighton Ridge, с тяжелым рюкзаком на спине. На мне черное пальто, белые джинсы, и ярко-красный свитер. Мои коричневые волосы распущены, они развеваются на ветру, путаясь и падая на лицо, но я не поправляю их — мне все равно. Школа возвышается передо мной — пятиэтажное здание в современном стиле, с гладкими линиями фасада, огромными панорамными окнами, через которые видно, как внутри кипит жизнь: ученики спешат по коридорам. Стены из светлого камня и стекла отражают холодное зимнее солнце. Вокруг кампуса тянется высокий, двухметровый забор из кованого железа с острыми пиками наверху. На территории школы раскинулся просторный двор с ухоженными газонами, сейчас он припорошенный снегом, и аллеями, ведущими к спортивным площадкам и саду. А за самим зданием школы виднеются три отдельных корпуса общежитий — современные, с балконами и большими окнами, предназначенные для приезжих учеников. Оказывается, их здесь немало: дети из других штатов, из богатых семей, которые предпочитают элитное образование вдали от дома.
Мне удалось заселиться именно в комнату Ханны — ту самую, где она жила последние месяцы. Это было не так сложно, как я ожидала: администрация, видимо, рада заполнить пустующее место, а бюрократия здесь отлажена, как часы. Кто в здравом уме переведется в начале второго семестра? Когда все уже нашли друзей, разобрались с расписанием, а экзамены на носу? Только я... Изабель Робертс, упрямая и отчаянная, которая готова на все, чтобы разобраться в том, что случилось с сестрой. Я не ищу легких путей — я ищу правду, даже если она разобьет мне сердце окончательно. Когда я вошла в комнату вчера вечером, меня охватило странное ощущение: запах ее духов все еще витал в воздухе, постельное белье было свежим, а на столе лежала стопка ее тетрадей. Я села на кровать и просто сидела, вдыхая этот воздух, словно пытаясь вдохнуть в себя частичку ее.
Вокруг меня снуют ученики, они идут парами или группами, оживленно обсуждая уик-энд, предстоящие уроки или последние сплетни. Некоторые бросают на меня косые взгляды: кто-то с любопытством, кто-то с подозрением, а кто-то и с жалостью. Я чувствую себя чужой здесь, как инопланетянин, высадившийся на незнакомую планету. А я всего лишь стою прямо перед той самой статуей ангела с распростертыми руками, словно приглашающей в объятия. Она возвышается в центре двора, на постаменте с надписью "В поисках света", и выглядит так мирно, так невинно. Но именно здесь, на руках ангела, умерла Ханна. Наверняка статуя была залита кровью. Они, конечно, отмыли ее, отполировали, убрали все следы, чтобы не пугать учеников. Я стою и смотрю на нее, и слезы подступают к глазам. Я стараюсь сдерживать их, сжимаю кулаки в карманах, дышу глубоко, но внутри все разрывается. Как можно просто стереть такое? Как можно притворяться, что ничего не было?
Наконец, я заставляю себя двинуться и иду к входу в школу, ступая по хрустящему снегу. Двери распахиваются автоматически, и я вхожу в просторный холл с мраморным полом и высокими потолками. Здесь еще больше взглядов: многие ученики замирают, смотрят на меня с ужасом, будто увидели призрак. Я понимаю почему... мы с Ханной были близнецами, идентичными до мелочей. Они, наверное, не знали, что у нее есть сестра-близнец, кроме ее ближайших одноклассников, с которыми она делилась секретами. А я даже не знаю их имен — Ханна упоминала в сообщениях кого-то по имени Лорен или Лесли, но лица для меня размыты. Теперь они шепчутся за моей спиной:
— Это она? Но как? Ханна же...
Я чувствую, как мурашки бегут по коже. Пару дней назад в этих самых коридорах ходила она с рюкзаком, полным книг, с улыбкой на лице, болтая с друзьями. А теперь здесь я, ее тень. Я так жалею, что не согласилась с ней тогда, год назад, когда она уговаривала меня переехать в Лейквилл и учиться вместе в этой школе.
— Иззи, представь: мы будем неразлучны, как в детстве! — говорила она, сверкая глазами. — Новые приключения, новые друзья!
Но я отказалась — я осталась в Томпсоне с мамой, в нашей старой школе, где все было знакомо и безопасно. Мама нуждалась во мне, особенно после развода, а я не хотела оставлять ее одну. Если бы я была рядом... Если бы я видела, что с ней происходит, замечала признаки беды... Я бы спасла ее, я уверена. Эта вина гложет меня изнутри, как яд, не дает спокойно спать по ночам. Я просыпаюсь в поту, с криком на губах, видя в кошмарах ее падение, ее кровь на снегу. Вместе с Ханной умерла частичка меня — та веселая, беззаботная половина, которая делала жизнь полной. Родственники твердят одно и то же, что нужно жить дальше, отпустить ее, ибо время лечит. Тетя Сара даже предлагала записать меня к психотерапевту, папа кивал в согласии. Но как такое можно отпустить? Как можно жить дальше, когда твой близнец умер? Когда часть тебя вырвана с корнем? И не просто умер, а такой ужасной, загадочной смертью. Эта рана останется со мной навсегда, как шрам, который ноет при каждой перемене погоды. Ни одна терапия не поможет, я в этом уверена. Я пробовала: сидела в кабинете у специалиста, рассказывала о снах, о боли, но слова не помогают. Только правда может принести облегчение. И я найду ее здесь, в этих стенах, чего бы это ни стоило.
Я поднялась на третий этаж школы, где, согласно расписанию, которое я изучила еще вчера вечером, сейчас должен был начаться урок литературы. Лестница казалась бесконечной, мое сердце колотилось так сильно, что я слышала его стук в ушах. Я представляла себе лица одноклассников Ханны, они наверняка будут поражены, увидев меня. Я уже подходила к двери класса, сжимая ручку рюкзака, чтобы унять дрожь в руках, как вдруг услышала за спиной нервный, слегка дрожащий голос.
— Мисс Изабель? — окликнула меня женщина средних лет, с аккуратной прической и в строгом костюме. Я обернулась и увидела учительницу. Ее глаза были полны смеси сочувствия и беспокойства, а губы поджаты, словно она репетировала эту встречу. — Я учитель литературы, Луиза Бейкер. Мы... Мы очень рады вас видеть... Это... — она запнулась, пытаясь собраться с мыслями, ее руки нервно сжимали стопку бумаг. Видимо, директор предупредил ее о моем приходе, но реальность оказалась сложнее.
— Да, здравствуйте, — ответила я, кивнув и стараясь выглядеть уверенно, хотя внутри все кипело от волнения.
— Подождите здесь, хорошо? — нервно улыбнулась женщина. — Я сначала подготовлю ваших одноклассников, потом приглашу вас в класс. Как вы знаете, они все еще потрясены тем, что случилось... А вы еще так похожи на... Ладно... — она осеклась, видимо, не желая произносить имя Ханны вслух, чтобы не ранить меня.
Я опустила голову, уставившись в пол, где плитка была идеально чистой, без единой пылинки. Слова учительницы кольнули в самое сердце: да, я знала, что мое появление всколыхнет воспоминания, но услышать это вслух было больно. Я чувствовала себя незваным гостем на поминках.
— Все будет хорошо, — мягко добавила она, дотронувшись до моего плеча. Ее прикосновение было теплым, материнским, но я вздрогнула. — Я сейчас...
Учительница обошла меня и вошла в класс, аккуратно закрыв за собой дверь. Я осталась в коридоре, прислонившись к стене, и смотрела по сторонам. Ученики спешили на уроки: кто-то болтал с друзьями, смеясь над шуткой, кто-то уткнулся в телефон, а кто-то нес тяжелые учебники. Я безумно переживала: что, если они отвергнут меня?
За дверью послышались приглушенные голоса, учительница, видимо, объясняла ситуацию. Затем прозвенел звонок. Дверь открылась, и мисс Бейкер жестом пригласила меня войти, ее лицо было напряженным, но ободряющим. Я вошла в класс, и в тот же миг все взгляды устремились на меня. Я глотнула ком в горле, оглядывая одноклассников по очереди: парни в рубашках и джинсах, девушки с аккуратными прическами, все они застыли, словно в стоп-кадре. Одна из девушек, с длинными черными волосами, ниспадающими волнами на плечи, и ярко-голубыми глазами, зажала рот рукой, ее пальцы дрожали, а глаза наполнились слезами, которые она еле сдерживала. Остальные были растеряны: кто-то побледнел, кто-то переглянулся с соседом, а кто-то просто уставился в пол. Класс был просторным, с большими окнами, пропускающими зимний свет, и одиночными партами, расставленными в три ряда. Примерно 12 человек или меньше, не слишком много для такой школы, где акцент на индивидуальном подходе.
— Здравствуйте, меня зовут Изабель... Робертс, — произнесла я. Я смотрела на их реакции: кто-то кивнул, кто-то моргнул в изумлении. — Я надеюсь, что мы найдем общий язык.
— Отлично, мисс Робертс, — улыбнулась учительница, пытаясь разрядить атмосферу. Ее улыбка была искренней, но напряженной. — Можете сесть... — она обвела взглядом класс, и я заметила, что свободных мест почти не было. Только одно... И я сразу поняла: это место Ханны. — Вот там... — она указала пальцем на единственную свободную парту.
Я кивнула и, под взглядами шокированных одноклассников, пошла к месту. Когда я прошла мимо той девушки, она затаила дыхание, ее грудь замерла, а глаза расширились от ужаса и боли. А когда я села, опустив рюкзак на пол, она резко встала, тяжело дыша, и подняла руку, дрожащую, как лист на ветру.
— Мисс Бейкер, могу я выйти? — спросила она, на грани срыва.
— Да, Оливия, конечно, — ответила учительница, садясь за свой стол.
И вот я вижу, как Оливия пулей вылетела из класса. Дверь хлопнула, и в классе повисла еще более тяжелая тишина. Ее реакция мне абсолютно понятна — это был удар ниже пояса. Скорее всего, они с Ханной дружили: может, делили секреты, ходили на вечеринки или просто болтали на переменах. Ханна не часто рассказывала мне о своих школьных друзьях, иногда присылала фотографии с групповых прогулок или вечеринок, но лица сливались в моей памяти. Оливию я не видела или просто забыла; у меня всегда была плохая память на имена и лица, особенно в последнее время, когда все мысли заняты горем.
— Мисс Робертс? — учительница подняла на меня взгляд, и все снова посмотрели в мою сторону. — Вам не нужна помощь? Вам все объяснили? Может, кто-то из одноклассников покажет вам, где что находится?
— Да, не переживайте, — я кивнула, доставая учебники и канцелярию из рюкзака. Мои руки слегка дрожали, но я старалась выглядеть собранной. — Я разберусь.
— Отлично, каникулы прошли, и пора уже заняться учебой, — начала учительница, открывая свой планшет и пытаясь перевести фокус на урок. — Сегодня мы продолжим обсуждение "Гордости и предубеждения" Джейн Остин. Кто напомнит, на чем мы остановились в прошлый раз?
Когда я только перевелась в Brighton Ridge, директор школы, мистер Харрис, он строгий мужчина в очках с тонкой оправой и идеально выглаженном костюме, лично провел для меня экскурсию и объяснил все нюансы, как работает эта частная школа. До этого я училась в обычной государственной школе в Томпсоне, где все было проще и предсказуемее: переполненные классы, старые учебники с потрепанными страницами и учителя, которые иногда казались больше уставшими, чем вдохновленными. Мне было необходимо узнать эти детали, чтобы не чувствовать себя полной чужой в этом новом мире. Мы сидели в его кабинете и он терпеливо разъяснял. Частная школа, как Brighton Ridge, финансируется в основном за счет платы за обучение, которую вносят родители — и это немалые суммы, судя по тому, что я слышала от Ханны. Кроме того, они задействуют средства от инвесторов и спонсоров: богатых выпускников, корпораций, которые видят в школе потенциал для будущих талантов. Благодаря такому частному финансированию школа может позволить себе самое современное оборудование: интерактивные доски в каждом классе, лаборатории с новейшими компьютерами и даже собственный астрономический купол на крыше. Учебники здесь всегда свежие, с обновленными изданиями, а классы меньше загружены: не больше пятнадцати учеников, чтобы каждый мог получить индивидуальное внимание. Школа предлагает более гибкие программы обучения, включая международные стандарты, например, IB-программу или A-levels, которые признаются университетами за рубежом, а также различные форматы: дистанционное обучение для тех, кто путешествует, или даже занятия по выходным для углубленного изучения предметов. Учителя здесь больше ориентированы на удовлетворение потребностей родителей, которые выступают как заказчики образовательных услуг: они не бегают за детьми, уговаривая их учиться, а создают мотивацию через интересные проекты и персональные планы. Кроме того, школа предлагает интенсивное заполнение свободного времени: дополнительные спортивные секции вроде тенниса, плавания или даже конного спорта, факультативы по искусству, музыке или робототехнике, а также клубы по интересам, от дебатов до экологических инициатив. И каникулы здесь более длинные, чем в государственной школе: не просто стандартные две недели, а иногда и месяц, с возможностью поездок или стажировок. После этой беседы мне стало понятно, почему сестра выбрала именно частную школу, Ханна всегда была амбициозной, любила вызовы и хотела окружения, где ее таланты могли расцвести без бюрократических оков.
Сидеть на ее месте во время урока было так больно, словно иглы впивались в кожу с каждым вдохом. Парта Ханны, с ее царапинами от ручки и видом на двор, где она, наверное, мечтала о будущем, казалась мне мемориалом. Я едва могла сосредоточиться на словах мисс Бейкер, обсуждавшей нюансы "Гордости и предубеждения", ибо мысли крутились вокруг сестры. После урока я планировала поговорить с той девочкой, Оливией, ее реакция была такой острой, что я поняла: она знала Ханну ближе, чем просто как одноклассницу.
Когда Оливия вернулась в класс через несколько минут после своего побега, она выглядела бледной, с покрасневшими глазами, и все время бросала на меня взгляды. Она сидела, уставившись в тетрадь, и тяжело дышала, словно боролась с паникой. Через пару минут, которые показались вечностью, прозвенел звонок. Оливия пулей вылетела из класса, ее черные волосы взметнулись. Я не раздумывая поспешила за ней, сердце колотилось от смеси решимости и страха. Она шагала быстро по коридору, мимо групп учеников, которые болтали о планах на обед или предстоящих тестах. Я следовала за ней на расстоянии, стараясь не привлекать внимания, но когда она заметила мое отражение в окне или услышала шаги, она остановилась резко, не оборачиваясь, и глотнула ком в горле, я видела, как ее плечи напряглись.
— Ты Оливия? — спросила я, остановившись на небольшом расстоянии, чтобы не напугать ее еще больше.
— Да, — ответила она, медленно повернувшись ко мне. Я увидела слезы на ее глазах, они блестели, готовые сорваться, а губы дрожали. — Ханна... Ты на неё так похожа, я... — она растерянно посмотрела по сторонам. — Я знала, что у нее есть близнец, она иногда упоминала тебя в разговорах, но не думала, что вы так похожи. Это как... как увидеть ее снова, но... — ее голос сорвался, и она вытерла щеку рукавом.
— Вы были подругами? — спросила я, еле сдерживаясь от слез, которые подступали горячей волной.
— Были, — кивнула она, опустив взгляд на пол. — Лучшими подругами. Мы вместе ходили в музыкальный кружок, делились секретами... У меня до сих пор перед глазами та картина, — она посмотрела в одну точку, словно снова переживая тот момент, и слезы потекли ручьем по ее щекам. — Она должна была выступить следом за одной ученицей, но её все не было и я пошла её искать. Когда я хотела подняться вверх по лестнице, что-то заставило меня обернуться... Я вышла на улицу, когда, было уже темно, снег падал хлопьями... И увидела ее в белом платье на руках статуи ангела, всю в крови. Снежинки падали на ее лицо, таяли на ресницах... Это было как из кошмара. Я закричала, но... уже ничего нельзя было изменить.
Я сжала губы в тонкую линию, откинула голову назад, глядя в потолок, чтобы не дать слезам течь снова, они жгли глаза, но я напоминала себе: я сюда пришла не для того, чтобы плакать. Рана была слишком свежей, слишком глубокой; я еще не до конца приняла ее смерть, не могла поверить, что Ханна, полная жизни и мечт, просто... ушла.
— Оливия, ты не знаешь, почему она это сделала? — спросила я дрожащим голосом, стараясь говорить тихо, чтобы не привлекать лишнего внимания.
Оливия посмотрела по сторонам, ее глаза метались от группы к группе, словно она боялась, что нас услышат. Она сжала руки в кулаки, ногти впились в ладони.
— Я... Не знаю, — прошептала она. — Она планировала участвовать в конкурсе "Сопрано года" это престижный вокальный конкурс для молодых талантов, она репетировала дни напролет, хотела взять первое место, чтобы потом поступить бесплатно в университет на музыкальный факультет. Она мечтала об этом. Я не понимаю, почему... Почему она могла бы... — ее слова оборвались рыданием, и она прижала руку ко рту.
Слезы наворачивались на глаза, но я держалась из последних сил, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Я не хотела показывать слабость здесь. Я знала, о каком конкурсе говорит Оливия — "Сопрано года", престижном вокальном состязании для молодых талантов, о котором Ханна трещала мне в уши неделями, если не месяцами. Она звонила мне по вечерам, возбужденно рассказывая о репетициях:
— Иззи, представь, если я выиграю, призом будет не только слава, но и бесплатное поступление в любой музыкальный университет! А потом — большая сцена, оперные театры, турне по миру! Я буду петь арии из 'Кармен' или 'Травиаты', и весь зал будет аплодировать стоя!
Ее голос в телефоне был полным энтузиазма, что я невольно улыбалась, даже если была уставшей после школы. Но она не дожила до этого. Никогда больше не выйдет на сцену под софитами, не наденет то белое платье с блестками, которое так любила, не споет свою любимую оперу, заставляя сердца замирать. Эта мысль разрывала меня изнутри, я бы все отдала, чтобы увидеть и услышать ее пение еще раз: ее чистый, звонкий голос, который мог переходить от нежного шепота к мощному крещендо. Даже свою жизнь. Я бы поменялась с ней местами без раздумий, если бы это вернуло ее. Но реальность была жестокой: начало моего "расследования" уже оказалось плохим. Даже ее лучшая подруга ничего не знает, или не хочет говорить. Что же случилось с моей сестрой? Почему она, полная планов и мечт, могла... закончить так?
Я повернулась спиной к Оливии, не сказав ни слова и молча пошла бродить по коридорам школы, чтобы хоть немного собраться с мыслями и подумать, с чего начинать это импровизированное расследование. Коридоры были широкими, с высокими потолками и большими окнами, через которые проникал холодный зимний свет, отражаясь от полированного паркета. Ученики сновали мимо: кто-то спешил на следующий урок с тетрадями под мышкой, кто-то болтал у шкафчиков, смеясь над шутками, а я чувствовала себя призраком в этом мире. Это был тупик — ни одной зацепки, только боль и вопросы без ответов. Я опустила голову и смотрела себе под ноги, на свои ботинки, ступающие по блестящему полу, чтобы никто не увидел мое состояние: красные глаза, дрожащие губы, сжатые плечи. Я не верю, что моя сестра могла это сделать с собой. Ни за что не поверю. Ханна была бойцом — она всегда находила выход из трудностей, всегда улыбалась сквозь слезы. Если это было самоубийство, то почему? А если нет... то кто или что толкнуло ее на это? Эти мысли крутились в голове, как вихрь, не давая покоя.
Я начала спускаться по лестнице, она была широкой, с коваными перилами и ступенями, покрытыми ковром и тут навстречу мне поднимались три парня, явно из выпускного класса. Они выглядели старше: высокие, уверенные, в школьной форме с галстуками и рюкзаками за плечами. Один из них, с короткими темными волосами, аккуратно зачесанными, и ярко-голубыми глазами, которые казались почти прозрачными в свете ламп остановился как вкопанный, застыв на месте и уставившись на меня. Его глаза расширились от шока, кулаки сжались так, что побелели костяшки, а в голубых зрачках заблестели слезы, готовые вот-вот сорваться. Дыхание у него перехватило, я слышала, как он резко вдохнул, словно увидел привидение. Его друзья были шокированы не меньше: один, блондин с растрепанными волосами и веснушками на носу, замер с открытым ртом, а второй, темноволосый парень с серьгой в ухе, схватил его за плечо, пытаясь привести в чувство.
— Что... — выдавил блондин, просто переводя взгляд с меня на друга.
Я сделала шаг вперед, спускаясь дальше по лестнице, стараясь обойти их. Мое сердце колотилось, еще одна такая встреча, и я сломаюсь. Но когда я прошла мимо того парня с голубыми глазами, он медленно повернул голову, следя за мной, а потом протянул руку, взял меня за запястье и развернул к себе лицом.
— Ханна? — спросил он дрожащим голосом, полным надежды и боли, его глаза искали в моем лице знакомые черты.
— Нет, — ответила я, посмотрев ему прямо в глаза и помотав головой. Мои волосы качнулись, и я увидела, как он моргнул, пытаясь осознать. — Я ее сестра-близнец, Изабель.
Его друзья начали перешептываться в шоке:
— Близнец? Я не знал...
— Черт, они как две капли...
После этих слов парень отпустил мою руку, словно обжегшись, и кивнул, отводя взгляд.
— Прости, что я сделал это, — сказал он, и я чувствовала, что ему было тяжело говорить со мной или даже смотреть в глаза, наверное, потому что во мне он видел ее. — Я думал, что...
— Что я это она? — перебила я его.
— Д-да, — подтвердил он, поднимая взгляд, полный вины. — Мои соболезнования, ее уход шокировал всех нас... Школа еще не оправилась.
— Спасибо, — кивнула я, стараясь звучать благодарно, хотя внутри все болело.
— Я... Меня зовут Эйден Харрисон, — выдавил из себя парень. — Ханна была... Моей подругой. Близкой подругой.
— При других обстоятельствах я бы сказала, что я рада знакомству, — ответила я, пытаясь добавить нотку иронии, чтобы не расплакаться.
— Я понимаю, — парень слабо улыбнулся, но в этой улыбке была только грусть, глубокая и искренняя, как у человека, потерявшего кого-то важного. — А зачем ты перевелась к нам? — спросил он.
— Эйден, мы с Сэмом пойдем, — сказал его друг-блондин, хлопнув его по плечу, и те двое, бросив на меня последний взгляд пошли вверх по лестнице, оставляя нас наедине.
— Я хочу понять, что с ней случилось, — тяжело вздохнула я. — И я надеялась, что ее друзья прольют свет на это. Возможно, кто-то замечал то, что не заметила я, какие-то признаки, намеки, изменения в ее поведении, которые я пропустила, будучи далеко.
Парень замешкался, его голубые глаза на миг потемнели, словно он боролся с внутренним конфликтом. Он переступил с ноги на ногу, сжимая перила лестницы так, что костяшки пальцев побелели.
— Иногда лучше не знать, что послужило причиной такой смерти, — произнес он, становясь вдруг серьезным. — Нужно идти дальше, поверь мне, так будет лучше для тебя. Копаться в прошлом — это как открывать старую рану, она только сильнее будет кровоточить.
— Не будет, — коротко ответила я, чувствуя, как внутри закипает упрямство, смешанное с отчаянием. — Мне нужна правда.
— Правда в том, что такое в жизни бывает, — выдохнул он, его взгляд скользнул по моему лицу, и я увидела в нем усталость. — Близкий человек выглядит таким счастливым: улыбается, шутит, планирует будущее, тебе кажется, что у него все хорошо, что он действительно на вершине мира. Но потом... потом он берет и уходит из жизни добровольно, потому что все это время скрывал свои переживания от других. Эти тайные боли, эти демоны внутри, они разъедают изнутри, день за днем, пока не становится невыносимо. И в итоге он решает сдаться, потому что сил бороться больше нет. Не ищи виноватых, Изабель, — он посмотрел мне прямо в глаза, и увидев, как мои слезы вот-вот сорвутся, сам глотнул ком в горле, его кадык дернулся. — Ты должна думать о себе, ради своего же блага. Жизнь продолжается, и если ты будешь цепляться за прошлое, оно утащит тебя за собой.
— Она меня не отпускает, — прошептала я, положив руку на грудь, туда, где сердце билось неровно, как будто пыталось вырваться.
Боль была острой, словно кто-то вонзил нож. Почему я объясняюсь этому незнакомцу? Наверное, потому что в его глазах я видела ту же самую боль, что и у себя, когда смотрю в зеркало по утрам: пустоту, смешанную с виной и тоской. Мне кажется, он не врет, что она была его подругой. Видимо, дорожил ею по-настоящему, может, даже больше, чем просто подругой.
— Это ты её не отпускаешь... — тихо сказал он.
С этими словами он развернулся, его плечи поникли, и он продолжил путь по лестнице вверх. Я осталась одна, опираясь на перила, чтобы не упасть, ноги вдруг стали ватными. Это так странно. Он говорит, что она была его подругой, и я не сомневаюсь в этом, потому что видела его взгляд полный боли, той, что не подделаешь. Но он так быстро смирился с ее смертью... Такое возможно? Он советует идти дальше, думать о себе, как будто это просто перевернуть страницу и забыть. Я никогда с этим не смирюсь. Меня это никогда не отпустит. Ханна — часть меня, моя вторая половина, и без нее мир кажется серым, неполным. Я стояла там еще минуту, глядя ему вслед, пока он не исчез за поворотом, и только тогда позволила слезам скатиться по щекам.
Я продолжила свой путь по коридору. Коридор был длинным и пустым в этот момент, большинство учеников уже разошлись по классам или на обед. Недалеко от ряда металлических шкафчиков, где ученики хранили свои вещи, я заметила небольшой столик, накрытый белой скатертью, превращенный в импровизированный мемориал для Ханны. Он стоял в углу, почти спрятанный за поворотом, будто школа пыталась скрыть его от посторонних глаз. С дрожащими руками я подошла ближе, сердце колотилось так сильно, что отдавалось в ушах. На столе была ее фотография — та, где она улыбается во весь рот, снятая, наверное, на школьном пикнике. Вокруг нее стикеры с посланиями, написанными от руки:
"Вечно в наших сердцах"
"Ты была лучиком света"
"Скучаем по твоему смеху"
"В памяти навсегда"
Кто-то положил мягкие игрушки, маленького плюшевого мишку, похожего на того, что был у нее в детстве и свежие цветы: белые лилии и розы, уже слегка увядшие, но все еще источающие слабый аромат. Я опустила взгляд на все это, и слезы хлынули сами собой. Они поставили ей мемориал в самом дальнем коридоре, в этом углу, где мало кто проходит. Какое же неуважение к ней! Школа явно хотела отойти от этого случая как можно быстрее, избежать скандала, спрятать напоминание о трагедии подальше от глаз родителей и учеников. Но Ханна... Моя бедная Ханна... Она заслуживала большего, она заслужила алтаря в центре двора, цветов у статуи, где все могли бы почтить ее память. Я начала злиться, кулаки сжались сами собой, а слезы смешались с гневом. Как они посмели? Она была яркой, талантливой, а они прячут ее, как стыдный секрет. Я хотела дотронуться до этой фотографии, провести пальцами по ее улыбающемуся лицу, почувствовать хоть иллюзию близости, но не осмелилась.
— Сестрёнка, — прошептала я еле слышно и я прижала руку ко рту, чтобы заглушить всхлип.
— Я знала, что найду тебя здесь, — раздался голос позади меня, мягкий. — Но не думала, что найдешь это место так быстро. Я хотела убедиться, что ты в порядке и не заблудилась, ты же новенькая в этой школе.
Я резко обернулась, вытирая слезы рукавом свитера, и увидела Оливию. Она стояла там, с поджатыми губами, ее голубые глаза были полны сочувствия, а руки нервно теребили край школьной юбки. Она подошла ближе.
— Несправедливо, — сказала она, когда ее взгляд упал на мемориал Ханны. — Мы хотели установить мемориал статуи, чтобы все видели, чтобы помнили. Но администрация запретила, сказали, что это "травмирует учеников" и "мешает нормальной жизни школы".
— Оливия, — выдохнула я, мои плечи слегка расслабились, но слезы все еще жгли глаза. — А кто такой Эйден?
— Вы с ним уже столкнулись? — она удивилась, ее брови взлетели вверх, а глаза расширились. — Мне страшно подумать, как он отреагировал на тебя. Он... он не в лучшей форме сейчас.
— Да, пару минут назад, на лестнице, — ответила я, шмыгнув носом и вытирая щеки.
— Эйден и Ханна дружили очень близко, — начала Оливия, опустив взгляд на пол. — После того, что случилось... Эйден совсем изменился. Если раньше он был таким веселым пареньком, всегда с шутками, приходил к нам в класс после уроков, чтобы забрать меня с Ханной на стадион поиграть в баскетбол или просто погулять, то сейчас он отдалился. Часто ходит один, избегает разговоров, даже со мной пересекаться не хочет. Раньше мы втроем были неразлучны: Ханна, я и он — "три мушкетера", как она нас звала. А теперь... он как тень самого себя.
Я опустила взгляд, переваривая ее слова. Неужели он так ей дорожил? Если они были настолько близки... ближе, чем просто друзья, судя по тону Оливии, то он может что-то знать? Может, Ханна делилась с ним секретами, которые не рассказывала даже мне или Оливии? Эта мысль зажгла искру надежды.
— Ты точно ничего не замечала? — осторожно спросила я, стараясь не давить. — Никаких странностей, никаких намеков на то, что с ней что-то не так?
— Нет... Все было хорошо вплоть до... — она посмотрела на меня, ее глаза наполнились слезами, и она заморгала, чтобы прогнать их. — До того дня. Она была полной энергии: репетировала для конкурса, шутила, планировала будущее. Я сама хотела узнать правду, копалась в воспоминаниях, спрашивала у других, но в этом нет смысла, Изабель. Ханну не вернуть. Нам остается только жить дальше, помня о ней.
Эти слова ударили меня, как пощечина. Я застыла на месте, чувствуя, как мир вокруг сжимается. "Не вернуть" — это звучало так безнадежно. Мои руки задрожали, и я обхватила себя, чтобы не развалиться на части.
— О, о, вот она! — вдруг раздался веселый и визгливый голос.
Мы с Оливией одновременно обернулись и увидели шикарную блондинку в идеально сидящем жакете от какого-то дизайнера, с золотыми аксессуарами и сумкой, которая, наверное, стоила больше, чем вся моя гардеробная. Ее волосы были уложены в безупречную прическу, макияж профессиональный, а улыбка слишком широкая, чтобы быть искренней. Я знала, что в этой школе учатся и дети богатых родителей, для которых образование здесь было статусом, а не необходимостью. Поэтому я была готова, что кто-то будет вести себя мерзко, с фальшивой вежливостью или открытым снобизмом. Она была со своей подругой, девушкой в обычной школьной форме, с скромной прической и взглядом, полным почтения. Смею предположить, что эта блондинка держит ее на поводке, как придворную даму, типичная динамика в таких элитных местах.
— Привет, — сказала я, стараясь звучать нейтрально, хотя внутри все кипело от раздражения. Их появление было таким неуместным.
— Когда мы узнали, что сестра-близнец Ханны перевелась сюда, мы сразу пошли искать ее! — воскликнула блондинка, ее глаза блестели от любопытства, как у охотницы за сплетнями. — Оказывается, вы реально очень похожи, вау! Это как... как из фильма ужасов или что-то в этом роде. Ты не обиделась? Я просто в шоке!
— Да, мне это уже говорили, — кивнула я, стараясь.
— Удивительно, да, Лесли? — спросила блондинка у своей подруги, повернувшись к ней с наигранной улыбкой, полной самодовольства, так кивнула. — Меня зовут Эмили, рада знакомству, мы из параллельного класса, — хихикнула Эмили.
— Эмили, идем уже, — протолкнула ее подруга Лесли. Она слегка толкнула Эмили локтем, бросив на меня быстрый взгляд, словно она понимала неловкость ситуации.
— Ладно-ладно, пока! — улыбнулась Эмили, помахав рукой с идеальным маникюром, и пошла прочь, ее каблуки цокали по полу. Лесли последовала за ней, как верный щенок, и они скрылись за поворотом, оставив после себя легкий аромат дорогих духов.
— Что это было? — растерянно спросила я, повернувшись к Оливии.
— Это Эмили, — ответила Оливия, закатывая глаза. — Ее отец - один из главных инвесторов школы, он вкладывает кучу денег в новые лаборатории и спортивные залы. Из-за этого она считает себя выше других, королевой этого места. Но она никогда не начинает конфликты первой — плюс в карму, как она сама говорит. Поэтому можешь не переживать, она не будет тебя трогать, если не задеть ее первой. Просто любит быть в центре внимания, собирать сплетни и "знакомства".
— Я и не переживала, — ответила я, тяжело вздохнув и опустив плечи.
В этот момент мне действительно было все равно — на Эмили, на ее подругу, на весь этот элитный цирк. Мои мысли были заняты Ханной. Боль от потери перекрывала все остальное, делая мир вокруг серым и неважным.
— Вот и отлично, — кивнула Оливия, ее улыбка стала чуть теплее, и она коснулась моего плеча легким, ободряющим жестом. — Может, пойдем в класс? Перемены у нас длинные, целых пятнадцать минут, а то и двадцать, чтобы передохнуть, но опаздывать не стоит.
Я пошла за Оливией, еще раз взглянув на фотографию Ханны на мемориале. Больше всего меня поражало то, что Оливия так легко со мной общается — как будто мы старые подруги, а не две девушки, объединенные утратой. Может, она пытается заменить Ханну мной? Чтобы заполнить пустоту, чтобы не было так больно вспоминать? Нет, подумала я, качая головой. Я не знаю и лезть в ее голову не хочу. Если ей так проще справляться с горем, то пусть. Я не буду судить.
Когда мы вернулись в класс с Оливией, ученики занимались своими делами, разбившись на маленькие группки: кто-то листал тетрадь, повторяя заметки с прошлого урока, кто-то болтал шепотом о планах на выходные, а кто-то просто уставился в телефон, прокручивая ленту в соцсетях. Звонок на урок еще не прозвенел. Но как только мы вошли, все взгляды скрестились на мне — некоторые косые, полные настороженности, другие с откровенным интересом, словно я была редким экспонатом в музее. Я не понимала пока, что это значит: то ли они видят во мне угрозу, то ли просто любопытствуют, как я впишусь в их устоявшийся мир. Мое сердце снова заколотилось, я чувствовала себя под микроскопом, и это ощущение было знакомым по первому уроку, но все равно выматывало.
— Будем знакомиться? — вдруг подошел ко мне высокий черноволосый парень, на нем были потертые джинсы с рваными краями, черная кожаная куртка поверх школьной рубашки и кеды, которые явно не соответствовали строгому дресс-коду, ну и серьга в левое ухо. Его волосы были взъерошены, а в глазах мелькал озорной блеск, но за ним скрывалась какая-то осторожность. — Меня зовут Себастьян Смит, и я твой одноклассник, как ты могла заметить, — сказал он с ухмылкой, протягивая руку для приветствия.
— Изабель, — ответила я, слегка кивнув головой и пожав его руку. Я надеялась, что он не заметит, как она дрожит.
— А ты знакома с одноклассниками? — вскинул он бровь. Я помотала головой, чувствуя, как щеки краснеют от неловкости. — Так дела не делаются, — заявил он и прежде чем я успела возразить, он обнял меня за плечо и потащил к остальным. Я была в шоке: хотела сказать, что не хочу, что предпочитаю держаться в стороне, но когда увидела, что все взгляды теперь прикованы ко мне, я растерялась окончательно.
— Друзья, это Изабель Робертс, — объявил Себастьян громко. — А это Даниэль, — он указал на парня с азиатскими чертами лица, который сидел на краю парты, скрестив ноги, и жевал жвачку. Даниэль кивнул мне с легкой улыбкой, его темные глаза были дружелюбными. — Это Мелисса, Сьюзи, Лорен, Нерисса, Луис, Адам, Феликс, Чарли и Макс, — продолжил Себастьян, быстро перечисляя имена, указывая на каждого по очереди.
Мелисса очень миниатюрная девушка с короткими рыжими волосами, она рукой. Сьюзи, с длинными косами, улыбнулась застенчиво. Лорен, с серьезным выражением лица, просто кивнула. Нерисса, с ярким макияжем и кольцом в носу, усмехнулась. Парни... Луис с татуировкой на руке, Адам в очках, Феликс с растрепанными волосами, Чарли с гитарным чехлом у парты и Макс, который выглядел как спортсмен, — все они ответили кивками или короткими "привет". Я всем кивала головой в ответ, стараясь запомнить лица и имена, но в голове все смешалось от волнения.
— Вот и всё, нас мало в классе, — закончил Себастьян, отпуская мое плечо и хлопнув в ладоши.
— Я удивлена немного, у меня в классе в Томпсоне было 25 человек, — сказала я, пытаясь разрядить атмосферу и внести свою лепту в разговор.
— Я бы сошла с ума, — сказала Нерисса, закатывая глаза и откидывая волосы за плечо. Ее тон был игривым, с легким акцентом, может, испанским? и она выглядела как человек, который любит быть в центре внимания.
— Поверь, я сходила, — кивнула я, и Нерисса рассмеялась.
— А Оливию ты знаешь, — добавил Себастьян, посмотрев на девушку, которая стояла рядом со мной все это время. Оливия закатила глаза. — Вот... Отлично, теперь ты в курсе.
— Добро пожаловать в наш коллектив, — сказала Лорен безэмоционально.
— Спасибо большое, — ответила я, кивнув им всем с благодарностью. Я старалась улыбнуться, но улыбка вышла вымученной, внутри все еще бушевала буря эмоций.
Я смотрела на лица одноклассников и понимала, что они не то чтобы ненавидят меня. Им просто тяжело принимать близнеца одноклассницы, которая ушла из жизни так внезапно и трагично. И я не могу их винить в этом: наверное, каждый из них пережил свой шок, думая о том, почему это случилось.
Оливия села на свое место в первом ряду, и я последовала ее примеру, опустившись на парту Ханны — ту самую, с видом на окно, где снег все еще кружил за стеклом. У нас впереди два урока литературы подряд, мисс Бейкер обещала углубиться в анализ "Гордости и предубеждения", потом история, где мы, наверное, будем разбирать какую-то эпоху, и химия. В частной школе уроков поменьше, чем в моей старой, всего четыре-пять в день, с длинными перерывами для отдыха или факультативов, и я удивлена с этого: в Томпсоне дни были забиты под завязку, от звонка до звонка, без передышки. Здесь все иначе, более размеренно, с акцентом на качество, а не на количество.
После уроков я поспешила в общежитие, чувствуя, как усталость наваливается на плечи после этого длинного, эмоционально выматывающего дня. Двор был все еще покрыт тонким слоем снега, хрустящим под ногами, а холодный ветер трепал мои распущенные волосы, заставляя ежиться в черном пальто. Общежития возвышались за главным зданием школы — три одинаковых четырехэтажных корпуса, построенных в современном стиле с большими окнами и балконами, где ученики иногда собирались по вечерам. Они были идентичны внешне: светло-серые стены, украшенные зелеными вьющимися растениями, которые сейчас замерли под зимним покровом, и входные двери с электронными замками. Но у каждого было свое название, выгравированное на табличке у входа: "Атлас", "Геракл" и "Олимп". Я направилась в третий в "Олимп", куда и заселилась вчера, когда приехала. Это здание стояло чуть дальше от школы, ближе к лесному массиву, который окружал кампус, и от него веяло каким-то уединением, что сейчас было мне как нельзя кстати.
В холле общежития меня встретила вахтерша, она пожилая женщина с седыми волосами, собранными в аккуратный пучок, и строгим, но добрым взглядом. Она сидела за стойкой, окруженная мониторами камер наблюдения и стопками журналов регистрации.
— Добрый день, мисс Робертс, — сказала она, протягивая мне ключ с пластиковым брелоком, на котором был номер комнаты.
Я кивнула в ответ, не в силах выдавить улыбку, и взяла ключ, чувствуя холод металла в ладони. Лифта не было, и я пошла по лестнице четыре этажа вверх, ступенька за ступенькой. Каждый пролет был освещен мягким светом ламп, а на стенах висели мотивационные плакаты с цитатами о успехе и мечтах — типично для такой школы, где все направлено на "развитие потенциала".
Наконец, на четвертом этаже, в конце коридора с ковровым покрытием, поглощающим звуки, я вставила ключ в замок комнаты 412 и толкнула дверь. Когда она открылась с тихим скрипом, я выдохнула спокойно, словно сбросила с себя невидимый панцирь. Это была комната Ханны. Комната была небольшой, но уютной: две односпальные кровати у противоположных стен, письменный стол у окна с видом на заснеженный лес, шкаф для одежды и полки с книгами. Я закрыла дверь за собой, прислонилась к ней спиной и просто стояла минуту.
Мой взгляд упал на стену напротив кровати, где осталась картинка Ханны — та самая, которую я оставила здесь, не взяв с собой домой. Это был постер или, скорее, репродукция картины: на ней были изображены три женщины, идентичные по фигуре и одежде — в длинных белых платьях, стоящие в ряд на фоне туманного леса. Но лица у них были разными: у одной — жутким, искаженным в гримасе ужаса, с широко раскрытыми глазами и оскалом; у второй — милым, с нежной улыбкой и мягким взглядом; а третья была нейтральной, почти безэмоциональной. Под картинкой, внизу, была надпись: "Личности под маской". Я подошла ближе, проводя пальцами по краю рамки, и задумалась. Я не понимала, откуда у нее это — Ханна никогда не интересовалась искусством в таком смысле: она любила музыку, пение, оперу, но не картины или символизм. Может, это подарок от кого-то из друзей? Или она нашла это в школьном магазине и повесила, потому что оно отражало что-то в ее душе? Мне картина понравилась, очень красивая, с глубокими цветами.
Я сняла с себя одежду, сначала черное пальто, повесив его на вешалку у двери, потом красный свитер, белые джинсы, оставшись в простой майке и легинсах. Тело ныло от усталости, а в животе урчало громко, напоминая о себе. Я забыла, когда последний раз нормально ела, наверное, вчера утром, перед тем как уйти в школу, а может, и раньше. Эти дни слились в сплошной туман. Еда казалась чем-то второстепенным, ненужным, но сегодня я дала себе слово, что через силу съем что-нибудь. Ради Ханны. Она всегда ругала меня за то, что я забываю о себе. Я открыла маленький холодильник в углу комнаты, там были йогурты, фрукты и сэндвичи. Взяв яблоко и йогурт, я села на кровать Ханны, чувствуя, как матрас прогибается подо мной, и заставила себя откусить. Вкус был пресным, но я проглотила, борясь с тошнотой от эмоций. Ради нее. Чтобы не сломаться.
Чуть позже...
Ночью, я лежала на кровати, уже переодевшись в легкую ночнушку с короткими рукавами, которую я взяла из дома. Я хотела наконец-то лечь спать, выключить свет и забыться, хоть на несколько часов отгородиться от вихря мыслей о Ханне. Я уже потянулась к выключателю лампы на прикроватной тумбочке, когда вдруг услышала крики под окном.
— Ханна! Ханна!
(От автора: Я решила создать саундтреки для своей книги, чтобы вы могли глубже погрузиться в атмосферу и прочувствовать важные моменты. Эти треки — полностью оригинальные, сгенерированные ИИ по моим запросам. На моем YouTube-канале Алма Кортес я создала специальный плейлист, в который постепенно будут добавляться новые композиции. Приятного прослушивания!)
https://www.youtube.com/watch?v=gj4DVGTGYuU
Я вздрогнула, как от электрического разряда, и села на кровати, сердце бешено заколотилось в груди, отдаваясь в ушах громким стуком. Кто это? Почему зовут ее? Комната показалась мне вдруг холодной, несмотря на включенное отопление, и мурашки пробежали по коже. Я встала с кровати, босиком ступая по ковру и подошла к окну, осторожно раздвинув шторы. Лунный свет проникал сквозь стекло, отбрасывая серебристые блики на пол, а за окном, внизу, на заснеженном дворе общежития, я увидела фигуру. Это был Эйден — тот самый парень с голубыми глазами, которого я встретила днем на лестнице. Он был пьян, это было видно сразу: шатался, держал в руке бутылку коньяка полупустую. Он размахивал руками, словно пытаясь дотянуться до неба, и плача продолжал кричать имя моей сестры. Слезы катились по его щекам, смешиваясь со снежинками, которые все еще падали редкими хлопьями.
Я не знала, как реагировать, замереть у окна, спрятаться или позвать кого-то? Мысль о том, чтобы игнорировать его, мелькнула, но сердце сжалось от жалости. Пока я стояла, размышляя, Эйден споткнулся о какой-то сугроб или камень под снегом, упал на плечо и закричал от боли. Он схватился за руку, корчась на земле, и это сломало мою нерешительность. Я его не знаю, всего пара слов на лестнице, и мне должно быть все равно, он чужой, его проблемы не мои. Но мое сердце говорило обратное: спустись к нему, помоги, ведь он зовет Ханну. Может, это шанс узнать больше? Я не стала раздумывать дальше, я накинула поверх ночнушки теплый халат, который висел на крючке у двери, обула тапочки и через пару минут вышла на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, проникая под ткань, снег скрипел под ногами, а двор был пустым, другие ученики, видимо, спали или не обращали внимания на ночные драмы.
Эйден лежал на земле, уставившись в небо, где мерцали редкие звезды сквозь облака, и рыдая кричал, но вовсе не слова, а просто звуки боли, как раненый зверь. Бутылка валялась рядом, коньяк вытекал в снег, окрашивая его в темный цвет. Когда он повернул голову в мою сторону, его глаза покрасневшие, мутные от алкоголя и слез, расширились, и он протянул руку, словно увидел призрак. Кажется, в этот момент он ожил, его тело дернулось, как от удара.
— Ханна...
Я подошла ближе и села на корточки рядом с ним, снег холодил колени сквозь халат. Он заставил себя сесть, шатаясь, опираясь на локоть, покачиваясь из стороны в сторону. Я инстинктивно приобняла его за плечо, чтобы он не упал снова. Мои руки дрожали, но я держалась.
— Ханна, что ты здесь делаешь? Ты же умерла... УМЕРЛА! — закричал он.
— Эйден... — сказала я тихо, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Он замолчал, тяжело дыша, грудь вздымалась, как после бега, и прищурился, видимо, пытаясь сфокусировать свой взгляд сквозь алкогольный туман. Медленно, осторожно он протянул руку и дотронулся до моей щеки, пальцы были холодными, но прикосновение нежным, как будто он боялся, что я растворюсь. Я застыла, не зная, оттолкнуть ли его или позволить.
— Тебя же не должно быть здесь... Пришла попрощаться? — тише сказал он.
Мне пришло в голову противная идея — обмануть его, подыграть, чтобы разговорить. Это было нечестно, манипулятивно, но я ничего не узнаю, если не сделаю это. Правда о Ханне была важнее этики в этот момент. Я решила блефовать: взяла его руку в свою, положила ладонь на его ладонь и посмотрела в глаза.
— Почему ты не говоришь, что случилось со мной? — спросила я шепотом, стараясь звучать как Ханна.
Он скривился его лицо исказилось болью, и слезы хлынули ручьем. Он убрал руку, закрыл лицо руками и начал плакать громко.
— Ты знаешь почему... Нельзя... Об этом нельзя говорить! — выкрикнул он сквозь рыдания, голос ломался.
— Эйден... — прошептала я, пытаясь успокоить.
— НЕТ! ПРОСТО... — он посмотрел на меня, и вдруг его взгляд смягчился, ярость ушла, оставив только усталость и тоску. Затем он, не удержавшись, лег на мои ноги, голова на коленях, тело обмякло. — Побудь со мной в последний раз... Я не смог приехать на твои похороны, Ханна. Не смог... — и он закрыл глаза, слезы все еще текли.
— Я побуду с тобой, — прошептала я.
Мои руки инстинктивно легли на его голову, поглаживая спутанные волосы, мокрые от снега и слез. Снег все еще падал, мягкими хлопьями оседая на нас, и холод проникал сквозь халат, но я не замечала, вся сосредоточилась на Эйдене. Вокруг нас двор общежития был пустым: фонари отбрасывали желтые круги света на снег, деревья шелестели на ветру, а из окон верхних этажей не доносилось ни звука. Мне было страшно и больно одновременно: страшно от собственной лжи, больно от его боли. Но я не могла остановиться, это был шанс, возможно, единственный, выудить из него правду.
Эйден затих на миг, его всхлипы стали реже, и он повернул голову, глядя на меня снизу вверх. Его голубые глаза, обычно яркие, теперь были мутными.
— Ханна... Ты всегда была такой... доброй, — пробормотал он. — Я... я не смог прийти на похороны. Родители... они не пустили. Но я хотел... Хотел сказать тебе... прости. Прости за все.
Я сглотнула ком в горле, чувствуя, как слезы подступают к моим глазам. "Прости за все" — что это значит? Что он скрывает? Я осторожно продолжила блеф, стараясь не выдать себя дрожью в голосе.
— За что прости, Эйден? Расскажи мне... Что произошло? Почему я... ушла?
Он напрягся, его тело дернулось, как от удара, и он попытался сесть, но силы оставили его, он только приподнялся на локте, глядя на меня с смесью ужаса и вины. Снег таял на его щеках, смешиваясь со слезами, и он вытер лицо рукавом куртки, которая была мокрой и грязной от падения.
— Ты... ты знаешь, — прошептал он. — Нельзя говорить... Они сказали, если скажу, то мне тоже зашьют рот!
Мое сердце замерло. "Они"? Кто "они"? Я наклонилась ближе, сжимая его плечо, чтобы он не отстранился.
— Кто они, Эйден? Пожалуйста... Я должна знать.
Он посмотрел на меня долгим взглядом, и на миг мне показалось, что алкоголь отступил, в его глазах мелькнуло сомнение. Но потом он покачал головой, слезы снова потекли.
— Они... — он осекся, закрыв рот рукой, как будто боялся, что слова вырвутся сами. — Нет, Ханна, уходи... Не мучай меня.
Я не знала, сколько времени прошло, пять минут? Десять? когда услышала шаги за спиной. Кто-то приближался, может вахтерша или охранник, наверное, они услышали крики. Я осторожно встала, поддерживая Эйдена, чтобы он не упал лицом в снег, и прошептала:
— Все будет хорошо.
— Я позабочусь о нем — сказал охранник. — Он часто приходит сюда и орёт, я уже стоял на готове!