Глава 3. Первая трещина в броне
День третий. Они уже не ходят по дому как по минному полю — скорее как по тонкому льду.
Адель сегодня в серых спортивных штанах, чёрной футболке. Волосы кудрявятся ещё сильнее, чем обычно (она мыла их утром и не сушила). На ногах — носки с выбившимся рисунком и домашние шлёпанцы.
Алиса сидит на кухне в облегающей водолазке цвета слоновой кости и широких трикотажных штанах цвета мокко. Длинные русые волосы заплетены в свободную косу, пухлые губы накрашены розовым бальзамом. Лисьи глаза сегодня не холодные — осторожные.
— Ты всегда носишь только чёрное, серое и белое? — спрашивает Алиса, разливая кофе по двум чашкам. Себе она наливает в тонкую фарфоровую, Адель — в грубую керамическую кружку с трещиной. Адель запомнила, какую кружку та взяла в первый день.
— Я ношу то, что мне нравится. Просто в моём вкусе мало места для розового.
— А что у тебя в вкусе?
— Фактура. Крой. Ткань, которая живёт. — Адель берёт кружку, делает глоток. — И удобство. Я не ношу то, в чём нельзя подраться.
— Ты часто дерёшься?
— Раньше — часто. Сейчас — реже. Отец сказал, что это не по-семейному.
— А по-семейному — это подписывать брачные контракты с незнакомками.
— Именно. — Адель усмехается, пирсинг в губе дёргается. — Добро пожаловать в мафию.
Алиса смотрит на неё долго. Потом говорит:
— Покажи свои татуировки.
Адель ставит кружку, оттягивает ворот чёрной футболки вниз. На ключице — чёрная ладонь, пальцы распахнуты, будто хватают воздух.
— Это моя. — Адель касается тату кончиками пальцев. — Я сделала её в шестнадцать. В тот день, когда впервые ударила человека в ответ.
— Кого?
— Мужчину, который сказал, что я «хорошо выгляжу для малолетки».
Алиса молчит. Её лицо не меняется, но Адель замечает — она сжала свою фарфоровую чашку так, что побелели костяшки.
— Ты его...
— Не убила. Но он три месяца жевал через трубочку. — Адель отпускает ворот, футболка встаёт на место. — Что? Хочешь сказать, что это слишком?
— Я хочу сказать... — Алиса поднимает на неё свои лисьи глаза, и в них нет холода. Там усталость и что-то вроде зависти. — Я хочу сказать, что в шестнадцать я просто резала себя. Чтобы не чувствовать.
Тишина.
Адель встаёт. Подходит к Алисе. Не садится рядом — встаёт напротив, так, что между ними только край стола.
— Покажи руки.
Алиса медленно протягивает руки. Ладони вверх. На левом запястье шрамы, которые Адель уже видела. На правом — нет. Только тонкая кожа, бледная, почти прозрачная.
Адель осторожно берёт её правую руку. Проводит большим пальцем по запястью — там, где нет шрамов. Нежно. Очень нежно.
— Эта рука — для другого, — говорит Адель.
— Для чего?
— Для того, чтобы держать мою.
Алиса выдёргивает руку. Встаёт. Отходит к окну.
— Ты не можешь говорить такие вещи, — голос Алисы дрожит. — Мы не знаем друг друга. Нас заставили. Через две недели свадьба, а потом мы разойдёмся по разным спальням и будем врагами, которые вместе завтракают.
— А если не разойдёмся?
— Что?
— Если не будем врагами? — Адель подходит ближе.— Если я не хочу врага?
— Тогда что ты хочешь?
— Я не знаю. — Адель честна впервые за три дня. — Но я не хочу делать тебе больно. И я не хочу, чтобы кто-то другой делал.
Алиса поворачивается. Смотрит ей в глаза. Долго.
— Ты очень странная, Шайбакова.
— Я знаю.
— Иди сюда, — Алиса делает шаг вперёд и утыкается лбом в плечо Адель. Не обнимает. Просто прислоняется.
Адель замирает на секунду. Потом очень медленно поднимает руку и кладёт на затылок Алисы — поверх русой косы. Не сжимает. Просто держит.
— Всё будет, — говорит Адель. — Я не обещаю, что хорошо. Но я обещаю, что буду рядом.
— Почему ты такая? — голос Алисы глухой, в ткань футболки.
— Меня сломали в детстве. Но сломали неправильно. Я стала не тихой, а злой. А злость лучше тишины. Злость хотя бы движется.
Алиса поднимает голову. Её лисьи глаза влажные.
— Ты не злая, — говорит Алиса. — Ты бронированная.
— Это одно и то же.
— Нет. Это два разных способа не плакать.
Они стоят так несколько минут. Потом Алиса отстраняется первой.
— У тебя есть что-нибудь, кроме чёрного?
— В моём шкафу есть темно-синий свитер. Он тебе подойдёт. — Адель усмехается. — Только он оверсайз. Заплатишь тем, что наденешь его при мне.
— Ты торгуешься за одежду?
— Я торгуюсь за всё.
Алиса почти улыбается. Настоящей улыбкой, не той, что для отца. И Адель впервые видит, как красиво её лицо, когда оно не контролирует каждый мускул.
---
Вечером Адель сидит на диване в тёмно-синем свитере (который всё-таки отдала Алисе без торга, потому что «ты выглядишь в нём слишком грустной, и мне это не нравится»). Алиса рядом — в мешковатых спортивках и той самой чёрной футболке Адель, которая на её худой фигуре сидит как платье. Длинные волосы распущены, вьются на концах.
— Тебе идёт моя футболка, — говорит Адель, не глядя.
— Тебе идёт тишина, — отвечает Алиса.
— Не дождёшься.
Они смотрят фильм. Плохой боевик. Адель комментирует каждый выстрел, Алиса закатывает глаза. В какой-то момент их плечи соприкасаются. Ни одна не отодвигается.