Глава 3. Наследник
Копирование и распространение данного перевода без разрешения переводчика запрещено. Размещение на сторонних платформах возможно только с его прямого согласия.
Перевод принадлежит телеграм-каналу: https://t.me/AlvaroDofi
· ────────────── ·
Наследник
Во всей Великой Лань знали, что наследник Янь-вана — немой. Вот только на самом деле это было совсем не так.
Янь-ван и его супруга жили душа в душу, и в их семье было четверо сыновей. Синь И был младшим. Когда он родился, его третьему брату уже исполнилось двенадцать. Когда Синь И только отняли от груди, здоровье Янь-ванфэй пошатнулось, и братья по очереди присматривали за ним. Вероятно, из-за того, что с малых лет его то и дело подхватывали и сажали в седло, Синь И поначалу почти не говорил, а если и говорил, то бессвязно и с заиканием. Его третий брат, отъявленный сорванец, любил передразнивать его, и даже бесчисленные взбучки от самого Янь-вана и старшего брата не отучили его от привычки дразнить младшего. Со временем Синь И и вовсе разговоривать перестал, особенно под конец года, в канун весны, когда в поместье вана появлялась уйма всяких гостей. На пирах он вместе со своим бесстрастным вторым братом стоял столбом. Так прошло несколько лет, и к тому времени, как он немного подрос, вовсю поползли слухи, что он немой. Как раз в тот период отношения между столицей и Бэйяном стали натянутыми. Янь-ван, почуяв, что столица положила глаз на его сыновей, и не подумал опровергать слухи о немоте.
Позже Янь-ванфэй стала наказывать ему поменьше говорить на людях, а братья вне дома тоже неизменно его оберегали, не давая говорить. Поначалу он думал, что своим заиканием позорит семью, и целый год в одиночку, стоя в своей комнате лицом к стене и держа во рту камешки [так тренировали дикцию], читал и тренировал речь. Когда он уже мог чисто говорить и даже подтрунивать над третьим братом, его второй брат погиб.
Весной пятьдесят первого года Хунсина, в очередные холода, второй сын Янь-вана, Синь Цзин, замерз насмерть в восьмистах ли от города Посо в уделе Пин-вана. Тело в Бэйян доставили по приказу Пин-вана, набросив сверху простое знамя Янь-вана Бэйяна. Когда гроб доставили в поместье вана, вовсю шел снег. Старший брат откинул знамя и молча с полчаса смотрел на усопшего. В ночь перед похоронами Синь И в траурном зале увидел, как старший брат спит в гробу, и за всю ту безмолвную ночь его щеки промокли от слез.
Затем осенью пятьдесят первого года из-за споров о пастбищах снова вспыхнул конфликт между Великой Лань и Великой Юань. Янь-ван и Пин-ван один за другим выступили в поход. Едва наступила зима, как третий сын Янь-вана, Синь Ли, был убит выстрелом из лука прямо перед строем. Одна стрела пронзила сердце, еще четыре пригвоздили тело к земле — и всё это под знаменем Янь-вана Бэйяна, словно в насмешку. Причем три из тех стрел пришли со спины.
Зимой пятьдесят третьего года Янь-ванфэй по указу вдовствующей императрицы отправилась во дворец, где в канун праздника весны скоропостижно скончалась.
В начале пятьдесят четвертого года Янь-ван Синь Чжэньшэн пал в бою на землях Великой Юань.
Весной пятьдесят четвертого года старший сын Янь-вана, Синь Цзин, разгромил Великую Юань, обратил в бегство их племена, но был атакован у Ваньцзэ и пал в бою.
Зимой пятьдесят четвертого года Пин-ван вернулся с победой.
Синь И был отправлен в столицу, однако, когда повозка достигла городских стен, император, сраженный недугом, слег на драконовом ложе. Пин-ван, сославшись на то, что вид осиротевшего сына ранит ему душу, распорядился отвезти Синь И в свои покои.
И пробыл он там четыре года.
Синь И очнулся.
Глаза жутко опухли и ныли. Он на некоторое время прижался к ним тыльной стороной ладони — было горячо. В голове стоял туман, а в груди зияла пустота.
Кровать с тяжелыми опущенными занавесями. Непонятно, который сейчас час, не слышно никаких звуков.
Синь И перевернулся на другой бок, и что-то холодное впилось ему в руку. Подняв руку, он увидел нефритовую подвеску из бараньего жира, которую вчера видел у Бай Цзю. Особенность этой подвески была в том, что с одной стороны была живо вырезана свирепая и стремительная, словно удар грома, сцена нападения тигра на добычу, а с другой — резко контрастируя по стилю, была вырезана наивная и забавная сценка с крольчонком, обнимающим капусту. Снизу была прикреплена кисть темно-синего цвета. Видно было, что ею очень дорожили.
Синь И разглядывал подвеску в руке, и в сознании медленно всплывали близкие черты лица и низкий голос Бай Цзю, слышанный прошлой ночью. Тут же его лицо стало пылать так же жарко, как и глаза. Он потер лицо, снова перевернулся и стал думать, как же объяснить тот факт, что «немой» заговорил.
Наследник Янь-вана — немой, и наследник Янь-вана умеет говорить — это две большие разницы. И отношение всей Великой Лань к этим двум ситуациям будет совершенно разным. Как продолжать скрывать правду — вот в чем вопрос.
Погруженный в раздумья у края кровати, он вдруг заметил, что полог приоткрылся. В щель хлынул полуденный солнечный свет, слегка режущий глаза. Но тот, кто выглянул из-за полога, был ослепительнее самого солнца.
Бай Цзю сегодня был в одежде цвета слоновой кости, свободно лежавшей на плечах, что разительно отличалось от его обычного аскетичного вида с плотно застёгнутым воротником. Увидев, что у Синь И глаза всё ещё опухшие, а выражение лица такое же растерянное, как после пробуждения, он не удержался и, наклонившись вперёд, спросил:
— Ты голоден?
Живот Синь И тут же предательски заурчал. Юноша застыл, его взгляд беспомощно поплыл в сторону, сделал круг и снова вернулся к лицу Бай Цзю.
Бай Цзю не рассмеялся вслух, но в его глазах читалось всё то же самое. Он повернулся к старику Цюю и сказал:
— Приберись и подавай еду.
К тому времени, как Синь И умылся и привёл себя в порядок, еда уже была на столе. Рис в его пиале был насыпан горкой. Синь И очень бережно относился к пище, поэтому доел всё до последней рисинки. Бай Цзю не торопил его, сидел у окна на лежанке, размышляя о чём-то и держа в руках ещё не обработанный нефритовый камень. После еды пришёл лекарь, выписал средства для успокоения духа и заживления ран. Однако некоторые шрамы были слишком старыми, и, вероятно, от них уже нельзя было избавиться.
Старик Цюй проводил лекаря за ворота, и в комнате остались только они вдвоём. Бай Цзю, не отрываясь, разглядывал нефрит и молчал. Синь И тоже не знал, что сказать, сидя напротив Бай Цзю и явно испытывая беспокойство.
— После полудня дел нет, если хочешь спать — можешь отдохнуть.
Этот внезапный голос заставил Синь И вздрогнуть. Бай Цзю кончиками пальцев слегка водил по нефриту, не поднимая головы.
— А...
Синь И тихо ахнул, в горле пересохло. Он промолвил:
— Благодарю.. дажэня.
Бай Цзю не ответил. Синь И, прочистив горло, продолжил:
— За прошлую ночь тоже благодарен дажэню... я...
Что «я»?
Я не немой? Или, может, я перестал быть немым, потому что смерть Пин-вана была слишком скорой и желанной?
Бай Цзю сузил глаза и посмотрел на него. Синь И напрягся, ладони даже слегка вспотели. Перед лицом императора он не нервничал так сильно — возможно, это было последствием той близости прошлой ночью. В общем, под этим взглядом ему стало жарко, и слова на языке вдруг изменились, превратившись в:
— Дажэнь, Вы днём будете отдыхать?
Перебирая в пальцах неогранённый нефрит, Бай Цзю откинулся на мягкие подушки и уставился на него:
— А ты хочешь лечь со мной?
— Нет... — запнулся Синь И. — Не смею беспокоить.
Бай Цзю смотрел на него несколько мгновений, пока кончики ушей того не порозовели, и его взгляд на этом задержался. Синь И мог лишь опустить голову и досконально, до мельчайших деталей, разглядывать чашку на столе, всё ещё чувствуя, что тот не отводит глаз.
К счастью, вовремя пришёл Се Цзиншэн, и Синь И наконец вздохнул с облегчением. Но не успел он до конца выдохнуть, как Бай Цзю резко обернулся и отчётливо увидел его расслабленное выражение. Прежде чем Синь И успел оправиться, тот уже ушёл.
На этот раз Синь И затаил дыхание и не отпускал его, пока Бай Цзю не скрылся из виду. Только тогда он выдохнул, повалился на мягкую лежанку и перекатился на бок. Подушки были мягкими, он прижался лицом к ним — и почувствовал лёгкий, прохладный, особый аромат... запах Бай Цзю. Пролежав так какое-то время, он наконец перевернулся на спину. Солнечный свет разлился по всему телу, он раскинул руки, и всё тело согрелось, стало уютно. Только в груди было пусто и холодно, и он невольно притянул к себе мягкую подушку, обняв её. Стало получше, и так, прикрыв глаза, лежа в солнечных лучах, он заснул.
Се Цзиншэн не мог надолго задерживаться в столице, и в этот день Бай Цзю устроил в его честь прощальный пир в лучшем столичном заведении Сяосяолоу [дословно «башня хохотунья»]. Большинство пришедших были братьями, вышедшими из рядов императорской гвардии Цзиньи-вэй. Се Цзиншэн и остальные не преминули поднести Бай Цзю выпивку. На пирах Бай Цзю обычно говорил мало; все веселились, а он, сидя на своём месте, выглядел довольно расслабленно и вальяжно, что позволяло остальным чувствовать себя ещё свободнее.
Когда выпивка лилась рекой, естественно, не обходилось без красавиц. Мужчины или женщины — все прекрасные гости были желанны. Однако в Се Цзиншэне было кое-что занятное: каждый раз, напиваясь, он становился чрезвычайно благопристойным, сидел с прямой спиной и строго, не позволяя себе блуждающих взглядов, над чем все снова поднимали его на смех.
Вчера ночью, убаюкав Синь И, Бай Цзю не лег спать. Теперь, после изрядной выпивки, голова раскалывалась. По привычке он потянулся к нефритовой подвеске у пояса, но вспомнил, что оставил её на кровати Синь И. Мысли о кровати Синь И повлекли за собой мысли о нём самом. А как только он подумал о Синь И, ритм, отстукиваемый его пальцами по краю стола, сбился. Просидев в оцепенении несколько мгновений, он вдруг осознал, что пир в таком настроении теряет всякий смысл.
А не вернуться ли?
Не вернуться ли... домой.
Едва эта мысль оформилась, Бай Цзю ощутил внезапную досаду. Находчивые слуги, опасаясь, что ему станет скучно, поспешили с новыми тостами, и снова пошла бесконечная череда возлияний.
Синь И разбудил старик Цюй. Когда тот проснулся, за окном уже спускались сумерки. Цюй распорядился подать ужин, а сам стоял рядом и составлял ему компанию. Под конец, видимо беспокоясь, что юноше будет нечем заняться, старик предложил прогуляться по двору.
Синь И с радостью согласился пройтись со стариком, и они неспешно бродили по саду. Дойдя до места, где располагался кабинет, Цюй указал ему:
— Взгляните, шицзы, в пруду вся рыба отборная, доставлена из поместья — свежая, жирная. Как-нибудь, если будет настроение, обязательно поудите тут для забавы.
Прислуга держалась в семи-восьми шагах, а старик Цюй был человеком, лично подобранным Бай Цзю, так что Синь И мог не опасаться посторонних ушей. Он лишь рассмеялся, и на его щеках проступили ямочки, от которых невозможно было не растаять. Ему ещё не доводилось слышать, чтобы кто-то из знати разводил в пруду перед кабинетом такую рыбу. Мысленно представив себе насмешливую ухмылку Бай Цзю, он подумал, что это как раз в его духе, и невольно рассмеялся, тихо спросив старика:
— Чья это идея?
Старик Цюй в тон ему также понизил голос:
— Когда дажэнь обустраивал двор, он пожелал, чтобы в доме было уютно и спокойно, а что может быть лучше рыбной ловли?
Синь И взглянул на пруд и увидел, что рыба и впрямь была одна к одной упитанной. Ему стало интересно, и он сказал:
— Тогда тут кое-чего не хватает, а так бы вышло совсем по-деревенски.
Старик Цюй тут же весь превратился во внимание.
Синь И продолжил:
— Добавить бы сюда ещё лодку — было бы совсем идеально.
Старик Цюй хлопнул в ладоши и рассмеялся:
— А если посадить в неё пару-тройку мальчишек-рыбаков в простых одеждах, так вообще выйдешь рай земной, прекрасно!
Так они беседовали, продолжая прогулку, но не успели дойти до заднего поля для верховой езды, как совсем стемнело. Синь И остановился, не пойдя смотреть, и вместе со стариком Цюем повернул обратно. Впереди слуги освещали путь фонарями. Старик Цюй, идя рядом, зорко следил за тем, куда ступает Синь И, и заметил, как выражение его лица постепенно стало бесстрастным — старик понял, что у того на сердце что-то лежало.
— У этого старого слуги в летние ночи всегда сердце не на месте.
Синь И откликнулся и, подняв голову, с любопытством спросил:
— Почему так?
Старик Цюй погладил короткую бороду, с видом крайнего раздражения, указал на траву у дороги и сказал:
— Словно колокола и цитры, да треножники и гонги — просто сну мешают! [образ пышной, величественной и невероятно богатой жизни аристократии — нечто возвышенное, официальное и торжественное, а Цюй-лао жалуется на простых сверчков, которые стрекочут в траве]
Синь И рассмешила мимика старика, и ямочки вновь появились на его щеках. Прислушавшись к оглушительному стрекотанию сверчков вокруг, он улыбнулся:
— А если бы добавить ещё кваканье лягушек, так вообще хоть караул кричи.
Он повернул голову, погрузившись в воспоминания:
— Раньше мой третий брат обожал сверчковые бои. Боясь, что старший брат их обнаружит, он всегда прятал сверчков у меня в комнате, и так на несколько ночей. А я в то время ещё немного заикался, когда волновался, и не мог переспорить третьего брата. Сверчки стрекочут — уснуть невозможно. Вот я и бежал ко второму брату. У него всегда находилось решение, среди ночи мы вместе подкладывали сверчков в постель к третьему брату. Тот это запоминал, выжидал удобный момент и лупил меня. В конце концов, дело доходило до старшего брата, и он поколачивал уже самого третьего. — Тут его взгляд устремился на очертания крыш, утопающие в сумерках, и голос стал тише: — А мама, чтобы утешить меня, просила отца и братьев развесить по поместью фонари. Разноцветные, один за другим, пока весь дом не заполнялся ими, и ночью, куда ни глянь, повсюду были огни.
Голос Синь И затих, и в сумраке на его лице застыло растерянное выражение — казалось, лишь произнеся это вслух, он с внезапной ясностью осознал, что всё это уже бесследно развеялось, словно дым.
Старик Цюй всё это время слушал, и на его лице проступила доброта.
— Должно быть, огни были прекрасные, — тихо сказал он.
Синь И слабо улыбнулся, и они продолжили путь назад. Вернувшись в покои, они застали Бай Цзю всё ещё отсутствующим. Синь И совершил омовение, а затем принял лекарство. Старик Цюй хотел было нанести на его раны мазь, но Синь И отказался, и старик не стал настаивать, удалившись из комнаты.
Синь И, как и Бай Цзю, не любил, чтобы ночью в покоях находилась прислуга, потому погасил свет в внешней комнате и, пройдя за ширму в внутреннюю, снял одежду. Перед бронзовым зеркалом он сам наносил на раны лечебную мазь. Самое серьёзное повреждение было на спине — шрамы, оставленные двумя свирепыми псами, которых на него спустили, привязав к коновязи, в праздник Ханьши [прим. Ханьши или праздник холодной пищи — день перед Цинмин, когда нельзя разжигать огонь, обычно отмечается на 105-й день после зимнего солнцестояния] пятьдесят седьмого года, когда на Пин-вана было совершено покушение.
Синь И, повернувшись спиной к зеркалу и через плечо разглядывая рану, раздумывал, нужно ли её мазать. Погружённый в эти мысли, он вдруг услышал, как по краю ширмы постучали костяшками пальцев. Подняв глаза, он увидел Бай Цзю, прислонившегося к краю ширмы. Его узкие глаза спокойно скользнули по лицу Синь И, затем опустились ниже, и этот взгляд, почти осязаемый, коснулся его шеи, ключиц, груди, живота...
Взгляд был слишком спокоен — настолько, что низ живота Синь И слегка сжался, а кончики ушей мгновенно вспыхнули румянцем. Он потянулся за одеждой, чтобы прикрыться, но тут же подумал, что двое мужчин не должны церемониться, отчего его руки застыли в нерешительности. Он мог лишь смотреть на Бай Цзю в оцепенении.
Бай Цзю поднял руку и потер виски.
— Давай я, — сказал он.
— Не смею беспокоить... — Но Бай Цзю уже стоял перед ним. Мужчина, на целую голову выше его, склонился так близко, что в свете лампы его черты, невероятно яркие и выразительные, заставили сердце Синь И учащённо забиться. Когда тому показалось, что Бай Цзю сейчас приблизится ещё ближе, Синь И резко отшатнулся назад. Однако Бай Цзю схватил его за отступающее плечо, и лишь тогда Синь И понял, что тот просто наклонился за мазью, стоявшей позади него.
Синь И окутало лёгкое винное амбре. Бай Цзю выпрямился и слегка приподнял бровь.
— Чего испугался? — Затем он снова склонился к самому его лицу. — А я-то думал, ты ничего не боишься. Даже город Посо осмелился спалить.
Синь И онемел, желая что-то сказать, но не успел. Бай Цзю, совершенно серьёзно, потрепал его по голове, словно успокаивая щенка, и тихо проговорил:
— Ничего, ничего. Один город Посо — ерунда. Хоть бы и земли Шаньинь Пин-вана спалил — не велика беда. Поворачивайся, я нанесу мазь.
Его голос, его шёпот сейчас были совершенно иными, нежели прошлой ночью, и, попадая в уши, они вызывали лишь нежное, согревающее покалывание. Кончики ушей Синь И уже горели, и ему лишь казалось, что это дыхание, смешанное с запахом вина, затуманило голову и вызвало лёгкое головокружение.
— М-м? — Кончики пальцев Бай Цзю легонько коснулись его пылающих, горячих мочек. — Это что ещё такое? — тихо рассмеялся он. — Такие горячие.
Цитра.
Треножники.
Гонги.