Глава 4. Цинь-ван
Копирование и распространение данного перевода без разрешения переводчика запрещено. Размещение на сторонних платформах возможно только с его прямого согласия.
Перевод принадлежит телеграм-каналу: https://t.me/AlvaroDofi
· ────────────── ·
Цинь-ван
Синь И так и съёжился от этого прикосновения. Леденящая прохлада обвила кончик его уха и медленными кругами разливалась в груди. От волнения он снова начал заикаться:
— Т-ты ж... мазать... собирался...
Бай Цзю промычал что-то в ответ и обмакнул пальцы в мазь, принявшись неспешно обрабатывать шрамы на его торсе. Синь И повернулся лицом к зеркалу, но оказалось, что так ещё хуже — не видя действий мужчины, он лишь острее чувствовал его прикосновения.
По спине скользили холодные пальцы, и от их движений становилось щекотно. Прежде чем Синь И успел взять себя в руки, он уже разглядел в зеркале собственные ямочки на щеках и поспешно отвел взгляд.
Бай Цзю стоял с опущенными веками, но взгляд его был чистым и ясным, а давление пальцев — едва уловимым, необъяснимым. Оба хранили молчание, пока Бай Цзю не закончил наносить мазь. Его пальцы медленно скользнули вниз и едва заметно коснулись поясницы Синь И, прежде чем он убрал руку. Было ли это намеренно или случайно — осталось загадкой.
Синь И уже хотел накинуть одежду, но Бай Цзю повернулся к нему.
— Не надо, — сказал он. — Ложись спать.
С этими словами он вышел из-за ширмы и удалился.
Оставив Синь И с пылающими ушами и в полном недоумении.
На следующее утро, когда Синь И проснулся, Бай Цзю уже убыл на дворцовую аудиенцию. Позавтракав, юноша вместе с стариком Цюем, пользуясь утренней прохладой, отправился осматривать часть поместья, не охваченную накануне.
Поле для верховой езды, упомянутое Бай Цзю, оказалось не таким уж маленьким — по крайней мере, с десяток лошадей могли свободно скакать там. Чие содержали в отдельном загоне, ибо нрав у жеребца был под стать хозяину.
Синь И выпустил Чие, позволив ему вволю порезвиться на поле. Затем осмотрел других лошадей — все они оказались из Бэйяна, отчего он не мог отказать себе в удовольствии погладить их и почувствовал к ним особую симпатию.
— Старость не радость, — рассмеялся старик Цюй, видя, как Чие ласкается к Синь И. — Этому красавцу не нужны прикосновения дряхлого старика. Будь я на несколько десятков лет моложе, возможно, и мне бы удалось объездить такого коня.
На щеках Синь И проступили ямочки, и он, поглаживая длинную гриву Чие, произнес:
— Хороший конь... Редкой крови.
— Когда Чие только доставили в столицу, молодой Цинь-ван тоже был от него без ума, — сказал старик Цюй. — Да только характер у него слишком строптивый, и лишь дажэнь смог с ним совладать.
Под «молодым Цинь-ваном» он имел в виду сына Цинь-вана Синь Чжэньпина — Синь Вэня, выросшего в столице и прославившегося как столичный хулиган, заносчивый и своевольный. У Синь И не осталось особых воспоминаний об этом двоюродном брате — время, проведённое им в столице, можно было пересчитать по пальцам, и он знал о том лишь понаслышке.
— Можно мне проехать несколько кругов? — пропустив мимо ушей речь о молодом Цинь-ване, Синь И обратился к старику, интересовавшийся лишь лошадьми.
Старик Цюй поспешно отступил на несколько шагов.
— Прошу, юный шицзы.
Хотя Синь И и симпатизировал Чие, этот конь всё же принадлежал Бай Цзю, и он не мог самовольно его оседлать. Потому он выбрал одного из коней и сделал несколько пробных кругов по полю. Едва оказавшись в седле, он не смог сдержать улыбки — это была неподдельная, идущая от самого сердца радость. Любовь к лошадям была чертой, общей для всех уроженцев Бэйяна.
Синь И провёл на поле всё время до полудня. Когда он спешился, старик Цюй подал ему платок, чтобы вытереть пот с висков, и, видя, как тот с нескрываемым сожалением гладит коня, сказал:
— Это поле обустроили давно, но дажэнь, поглощённый государственными делами, редко сюда наведывается. Если шицзы изволит, можете приезжать сюда почаще — так и людям неповадно будет лениться.
Синь И улыбнулся.
— Если это не составит труда — с удовольствием.
Вернувшись, они отобедали, после чего Синь И снова устроился на той же кровати, что и вчера, уютно устроившись в солнечных лучах и собираясь вздромнуть. Бай Цзю, неизвестно почему, всё ещё не вернулся, и в его отсутствие Синь И чувствовал себя чуть свободнее.
Он уже почти провалился в сон, когда во дворе внезапно поднялся шум. В сознании, затуманенном дремотой, Синь И услышал, как юношеский голос надменно кричит во дворе:
— Что?! Значит, мне, оказывается, нельзя войти в его покои?!
Синь И перевернулся на другой бок, а голос тем временем продолжал:
— В поместье самого вана не столько церемонятся! Сегодня я непременно хочу взглянуть на Чие, а ты посмел меня остановить!
Старик Цюй по-прежнему сохранял учтивую улыбку.
— Дажэнь ещё не вернулся, и я не смею допускать беспечности в обслуживании шицзы Вэня.
Синь Вэнь был на три года старше Синь И. Услышав это, он надменно приподнял бровь, и лицо его потемнело.
— С самого рождения этот гунцзы ни разу не слышал в столице, чтобы меня называли «шицзы Вэнем». Неужели в этой захудалой столице найдётся тот, кто достоин, чтобы Цюй-лао величал его «шицзы»?
— Шицзы, конечно, остаётся шицзы, а титул шицзы Вэня ничуть не умаляет вашего достоинства, — старик Цюй безмятежно улыбался. — Это известно даже младенцам, шицзы, прошу не придавать значения.
Синь Вэнь уже собирался вспылить, но краем глаза заметил у окна юношу, томно собиравшегося вздремнуть. Тот выглядел мягким и утончённым, а во взгляде читались наивность и простодушие. В душе он уже сообразил, кто это, но на лице не дрогнул и ни мускул, он указал пальцем на того:
— Этот проходимец может запросто входить в покои Пиндин-вана, а я, выходит, не могу ступить даже во двор? Цюй-лао, вы, видимо, впали в маразм, коли путаете, кто выше, а кто ниже по положению.
Старик Цюй по-прежнему сиял улыбкой.
— Раз это покои Пиндин-вана, значит, попадать туда простым смертным не подобает. Однако у моего дажэня свои представления, и если он разрешил войти простолюдину — что ж, невелика беда. Шицзы Вэнь, взгляните, солнце палит нещадно, стоять здесь вам никак не годится. Позвольте проводить вас в боковой двор, если пожелаете — хоть на балке сидите, дажэнь и слова не скажет.
— Погода сегодня прекрасная, мне ни капельки не жарко! — Синь Вэнь презрительно поднял подбородок в сторону Синь И. — Выходи-ка ты.
Видя его решительный настрой, Синь И мысленно вздохнул и неспешно вышел.
Синь Вэнь оттолкнул старика Цюя, схватил Синь И за руку и потащил за собой.
— Фу! Меня лично пригласил Ваш дажэнь, самый щедрый хозяин! И ты ещё смеешь перечить? На поле! Я хочу посмотреть на Чие!
Пусть они и были двоюродными братьями, внешнего сходства между ними не наблюдалось. Синь Вэнь, избалованный роскошной жизнью и привыкший к вседозволенности, даже без ухмылки выглядел наглым и заносчивым. Таща Синь И за собой, он окинул того оценивающим взглядом и ехидно процедил:
— Ты вообще кто такой?
Немой юноша, разумеется, не мог ответить. Синь И лишь слегка улыбнулся, на щеках проступили стыдливые ямочки.
— В столице только один немой, да и тот объявился пару дней назад. Синь... Синь И, верно? Раз вернулся в столицу, почему не навестишь поместье Цинь-вана? — Синь Вэнь похлопал Синь И по плечу. Будучи повыше, он обхватил того за плечи и повёл вперёд, словно близкий друг. — Что ты всё прячешься за этим упырем? Ты ему не сын. Мой отец уже несколько дней вспоминает тебя по имени, но сегодня я пришёл из уважения к твоему старшему брату. Этот безумец Бай Цзю тебя не тронул?
Синь И продолжал лишь улыбаться, выражение лица не меняя. Его старший брат в столице всеобщим любимцем не был, и с ценным отпрыском Цинь-вана особой дружбы не водил. Вежливые любезности от этого человека были ожидаемы, но вот эти постоянные отсылки к его отцу и братьям начинали раздражать.
— Ты уже два дня как вернулся, а во дворец к императору так и не являлся. Бай Цзю нынче в безграничной милости, для него замолвить словечко — сущий пустяк. — Синь Вэнь откинул свисающую ивовую ветвь и усмехнулся: — Но он и ухом не ведёт, держа тебя здесь под замкóм. Пусть нынешние времена не чета прежним, но ты всё же сын Янь-вана, и ты готов мириться с таким обращением? — Он сильнее сжал руку на плече Синь И. — Мы ведь двоюродные братья. Если захочешь проучить его, я обязательно помогу. Что до столицы, так перед лицом императора нет никого, кто мог бы меня превзойти.
Возле самых плакучих ив находился пруд перед кабинетом. Услышав это, ямочки на щеках Синь И стали ещё глубже, а его глаза с благодарностью устремились на Синь Вэня, когда он замер на месте. Синь Вэнь тоже остановился и, поддавшись искреннему, почтительному взгляду, отпустил его, с важным видом изрекая:
— Мы оба — родные внуки императора, нельзя позволять какому-то второсортному цзюнь-вану помыкать собой.
Синь И поспешно поднял руку, прикрывая глаза, будто готовый разрыдаться от благодарности. Синь Вэнь нахмурился:
— Только не вздумай реветь! Эй... Куда ты пятишься?!
Синь И знаком показал, что всё в порядке, плечи его слегка вздрагивали, а сам он продолжал отступать по мере приближения Синь Вэня. Тот, видя, что взрослый человек вот-так рыдает от нескольких слов, почувствовал раздражение. Терпением он не отличался и просто хотел притащить Синь И, закончить разговор и поскорее уйти. Синь И повернулся, словно вытирая слёзы, и Синь Вэню пришлось обойти его, но не успел он раскрыть рот, как из-под ладони на него внезапно устремились ясные, выразительные глаза, в которых и следа не было от благодарных слёз.
— Ты?! — Нижняя часть живота резко содрогнулась от удара, и он, не успев опомниться, отшатнулся. Как на зло, прямо за ним оказался пруд, и Синь Вэнь, поскользнувшись, шлёпнулся в воду на спину, подняв фонтан брызг.
Синь И стоял на берегу, тщательно вытирая платком то плечо, за которое тот его держал. Его спокойный взгляд был устремлён на Синь Вэня, который в ярости барахтался в воде, то погружаясь, то всплывая. Ямочки на щеках вновь и вновь появлялись, но в конце концов бесследно исчезли.
Синь Вэнь взбешённо дёргался. Он шлёпал по воде и кричал:
— Ах ты ж немой пёс из Бэйяна! Кусаешь исподтишка, и так жестоко!
Синь И невозмутимо смотрел на него. Вода в пруду в этот летний полдень была тёплой, однако волосы Синь Вэня встали дыбом.
Сзади раздался возглас старика Цюя. Тот, подойдя к краю пруда, сказал:
— Быстрее помогите шицзы выбраться! Здесь же рыбу разводят, на дне одни лишь илистые отложения, мы ни за что не снесём, если перепачкается подошва вашей обуви. — Затем старик рассмеялся: — Если в вашем поместье не хватает свежей рыбы, стоило лишь сказать об этом старому подчиненному. Всего-то несколько рыб — поместье вполне может их пожертвовать, зачем же самим-то в воду прыгать, ну право!
Синь Вэнь проигнорировал его. Выбравшись на берег в промокшем насквозь парчовом ханьфу, за несколько прыжков настиг Синь И, схватил его за воротник и, скрежеща зубами, прошипел:
— Продолжай скалить зубы. Посмотрим, действительно ли Бай Цзю захочет тебя поддерживать! За сегодняшний укус ты ещё ответишь!
Синь И опустил взгляд на его мокрую руку, сжимавшую и мнущую его одежду, затем поднял глаза и одарил его невинной и доброй улыбкой. Однако Синь Вэнь отчётливо прочитал в его взгляде презрение — острое, словно лезвие ножа, режущее глаза.
Этот юноша и впрямь оказался волком, взращённым в Бэйяне, лишь прикрывающимся овечьей шкурой, чтобы усыпить бдительность.
Человек, всё это время находившийся в кабинете, поставил на стол чашку с чаем. Пар тонко струился вверх, а его ледяные пальцы скользили по краю чашки. Он молча наблюдал за происходящим у пруда.
Пока Синь Вэнь, взметнув рукава, удалялся, Синь И всё ещё думал о том, как вкусна была вчерашняя жареная рыба, и не половить ли ему сейчас тут же, у пруда, несколько штук, чтобы и сегодня вечером пожарить. Погружённый в эти мысли, он, вернувшись в покои, в них же и уснул.
Неизвестно, сколько он проспал. Сквозь сон до него донесся звук, будто точат лезвие. Синь И спал глубоко, и даже проснувшись, чувствовал тяжесть в голове. Продолжая лежать, он какое-то время слушал, пока до него не дошло, что что-то не так. Он перевернулся и, щуря заспанные глаза, посмотрел вверх — и увидел изящные руки... Невероятно изящные руки, сжимавшие резцы, которые скользили по поверхности нефритовой заготовки.
Лучи заката, проникая сквозь оконную решётку, падали на лицо склонившегося в концентрации мужчины. Обычно яркие и выразительные черты его лица сейчас казались сдержанными и холодными. Раскосые глаза с приподнятыми внешними уголками завораживали, а отсутствие улыбки делало его взгляд не столько суровым, сколько спокойным и мягким.
Синь И смотрел-смотрел и вдруг почувствовал странное, согревающее покалывание. Он резко перевернулся обратно, уткнулся лицом в мягкую подушку и притаился, но и оттуда на него повеяло тем самым ледяным ароматом, так что спрятаться было попросту некуда. Кто-то легонько щёлкнул его по затылку, и кончики ушей Синь И снова вспыхнули. Затем те же холодные пальцы коснулись его оголённого уха, снова отчётливо щёлкнув. Синь И вздрогнул и, зашуршав одеждой, отполз к окну, свернувшись калачиком. Он прикрыл лицо подушкой, оставив снаружи лишь глаза, которыми смотрел на Бай Цзю с выражением, будто не понимая его прикосновений.
— Ты что, щенок? — Бай Цзю подперев голову рукой, наблюдал за ним. — А я-то думал, что я человек довольно приятный.
Лицо Синь И пылало.
—М-м, — буркнул он в ответ.
— Вчерашнее лекарство помогло? — Бай Цзю протянул руку. — Это я его наносил, я и проверю.
Если бы он промолчал, так тому и быть, но эти слова заставили Синь И спрятать за подушкой даже глаза.
—По-помогло... не надо проверять... спасибо...
— А, — внезапно Бай Цзю перегнулся через него, упёршись рукой рядом с его бёдрами, выхватил подушку и отшвырнул в сторону. — Я проверю.
— Не на... — Одежду приподняли, но Синь И вцепился в неё мёртвой хваткой, из последних сил бормоча: — Пра-правда не надо... не смею беспокоить...
— А пахну я приятно?
— При-... а? — Синь И остолбенел, а в следующее мгновение мир перевернулся с ног на голову. Его перекинули и прижали к лежанке, одежду сзади с шуршанием задрали на спину, обнажив шрамы. Он застыл между злостью и стыдом, не в силах понять, что значат эти частые прикосновения Бай Цзю.
Спину внезапно обдало прохладой — мужчина провёл рукой по всем шрамам, заставляя Синь И вздрогнуть. Он уткнулся лицом в циновку, все его готовые сорваться упрёки застряли в горле, и ему захотелось провалиться сквозь землю.
— Это от чего? У Синь Чжэньсяо не настолько острые клыки.
Синь И превратился в страуса.
— А у его собак клыки были острые, — глухо прозвучало из-под циновки.
Брови Бай Цзю дрогнули.
— Он спустил на тебя собак?
— М-м... — Синь И подумал, что из-за этих слов он выглядит довольно жалко, и, прикусив губу, добавил: — Я пырнул его ножом, он не мог подняться, вот и спустил собак.
Бай Цзю нахмурился, о чём-то вспоминая, и кончики его пальцев вновь заскользили по спине юноши. Спустя мгновение Синь И вдруг вздрогнул, и в его голосе послышались сдавленные слёзы.
— Хватит... трогать...
Бай Цзю нащупал его лицо под циновкой — оно было обжигающе горячим. Мужчина взял его за подбородок и повернул к себе.
— А когда ты поджигал Посо, разве не спускал на него собак?
Лицо Синь И стало пунцовым. Из-за близости мужчины оголённая часть его спины отчётливо чувствовала ткань его одежды, а ледяной аромат окутал с головой.
— Не... не успел, — прошептал он.
— Ничего, — в уголке губ Бай Цзю промелькнула холодная усмешка. — Его четвертовали лошадьми, и даже обгоревшие останки годились разве что на корм собакам.