Глава 5. Бушующие волны
Копирование и распространение данного перевода без разрешения переводчика запрещено. Размещение на сторонних платформах возможно только с его прямого согласия.
Перевод принадлежит телеграм-каналу: https://t.me/AlvaroDofi
· ────────────── ·
Бушующие волны
Слова Бай Цзю прозвучали холодно: мгновение назад в них ещё чувствовалась какая-то теплота, а теперь - лишь суровая резкость. Ресницы Синь И дрогнули.
- Тогда его кончину можно считать достойной, по крайней мере, он обрёл пристанище.
Бай Цзю не ответил, а перевернулся на бок рядом с ним, подперев голову рукой, и уставился на большой фарфоровый сосуд в углу лежанки.
- Такова была его судьба.
Синь И поспешно расправил одежду, на его щеках мелькнули ямочки.
- Верно, - тихо согласился он.
Румянец на его лице ещё не успел сойти,и, лежа на мягкой циновке с такой безмятежной улыбкой, с несколькими прядями волос, упавшими на округлые ясные глаза, он казался воплощением чистой, незамутнённой наивности.
Ещё совсем юн, неопытен.
Бай Цзю переменил положение своих длинных ног и снова устремил на него невозмутимый взгляд.
- В Праздник начала лета [прим. Дуаньу, пятый день пятого лунного месяца] во дворце состоится пир, император назвал твоё имя. Пойдёшь со мной?
Синь И лишь усмехнулся.
- Вряд ли у меня есть выбор.
Бай Цзю бесстрастно произнёс:
- Если не пойдёшь, никто не посмеет возразить. Я спрашиваю тебя.
Синь И подумал о лице своего императора-деда. В последний раз он видел его лет восемь-девять назад, во время своего назначения наследником, и помнил разве что двенадцать символов на одеяниях, [прим. шесть символов располагались наверху, и представляли внутренние качества, шесть - внизу] которые разглядел, преклонив колени. Как выглядит император? Синь И это не волновало, но одна вещь не давала ему покоя. Поколебавшись, он сказал:
- Я хочу пойти...
Бай Цзю смотрел на пряди волос перед его глазами, пальцы сами по себе потянулись к ним, а в голове уже сложилось семь-восемь догадок о его мыслях. Но копаться глубже он не стал. Спустя мгновение он неожиданно спросил:
- А как ты проводил этот праздник раньше, дома?
Синь И снова притянул к себе мягкую подушку.
- Так же, как и обычные семьи.
- А как проводят обычные семьи?
Синь И взглянул на него и, видя его обычное выражение лица, принялся припоминать:
- Мама вешала с нами полынь, окуривала помещение дудником, а папа давал братьям вино с реальгаром. Поскольку в Бэйяне гонки на лодках-драконах были только в Шанцзине, отец не особо их жаловал. Каждый раз, едва проснувшись утром, мама собирала нас вместе с отцом лепить цзунцзы. Второй брат был искусен, лепил очень красиво, а вот отец - сколько ни лепил, всё выходило неуклюже. - Он замолчал, улыбка его стала мягче. - Может, он уже давно умел, а просто хотел, чтобы мама снова и снова брала его руки в свои.
Бай Цзю слушал, постукивая пальцами по колену.
- Ароматические мешочки для братьев мама тоже вышивала сама. Я был мал, мне полагались лишь разноцветные нити. Когда цзунцзы готовились, я менял мясные на мешочек у старшего брата. Так менялись несколько лет, пока я не понял, что все в семье, кроме отца, любят с финиками. - Чем дальше, тем оживлённее становилась речь Синь И. Он перевернулся, не выпуская подушку, и его взгляд, устремлённый вверх, пронзал оконную решётку, упираясь в постепенно темнеющее небо. - С наступлением темноты в поместье зажигались фонари один за другим, мы сидели под маминой любимой виноградной лозой, смотрели на звёзды, болтали, каждый находил себе занятие по душе. Так было в Праздник начала лета, так было и в Праздник середины осени, и в обычные дни.
Они никогда не расставались.
Даже оказавшись в безвыходном положении, отец и мать не бросили ни одного из сыновей.
- Вот такая обычная жизнь, - Синь И перевёл взгляд на Бай Цзю и улыбнулся. - Говорить о этом - неинтересно.
- Скромностью тут и не пахнет, - Бай Цзю прищурился, словно припоминая. - А я-то думал, все проводят его, как люди, но с повадками собак [прим. притворяться порядочным, сохраняя низменную сущность], сидя вместе.
- Таков обычай Столицы, - продолжил смеяться Синь И. - Вы, наверное, всегда проводили его во дворце?
На лице Бай Цзю отразилось сожаление.
- С повадками собак.
На этот раз Синь И рассмеялся по-настоящему, расслабившись.
- Вряд ли дело обстояло так.
- Даже если меня называют «зверем в ритуальных одеждах» [прим. лицемер, под маской благородства скрывающий низменные помыслы] - в этом заслуга лишь данной внешней оболочки. Будь иначе, наверное, звали бы нечистью и демоном. В сравнении с этим, с повадками собак - куда уместнее. - Бай Цзю дотронулся кончиком пальца до своего носа. - Нынче же правят бал злые псы, и никакая оболочка не скроет свирепости стаи хищников, что окружают тебя.
- Вы... Вы не из таких, - тихо и мягко произнёс Синь И. - О Вас ходят дурные слухи, но вы... искренний человек.
Услышав это, Бай Цзю рассмеялся, внезапно склонился к самому его лицу, так что его узкие холодные глаза оказались прямо над глазами юноши.
- Какое же заблуждение.
- Это не заблуждение, - тихо проговорил Синь И. - По крайней мере, Вы не лицемер.
Бай Цзю смотрел на него долго. Смотрел, пока его щёки не зарделись румянцем, пока кончики ушей снова не вспыхнули, пока ямочки не исчезли, уступив место смущению. Смотрел... пока в его собственном сердце не защекотало. Наконец кончики пальцев коснулись прядей волос перед глазами юноши. Казалось, следовало просто откинуть их, но пальцы Бай Цзю принялись медленно перебирать мягкие прядки.
Едва утихшая напряжённость снова сменилась теплотой, и на этот раз Синь И резко поднялся.
- Беда, - выдохнул он.
Бай Цзю убрал руку и тоже сел, вопросительно глядя на него.
Под этим взглядом Синь И прикрыл нос сжатой в кулак рукой и медленно проговорил:
- Мы же... кажется... забыли поужинать.
Бай Цзю как ни в чём не бывало промычал в ответ, стараясь не смотреть на смущённое выражение лица и пылающие уши Синь И. Он поднялся с лежанки, подозвал старика Цюя и, обернувшись к юноше, сказал:
- После еды нужно снова нанести мазь. После омовения пошли кого-нибудь предупредить меня.
С этими словами он вышел, не оглядываясь.
Синь И показалось, что на этот раз Бай Цзю удалился быстрее, чем вчера. Когда старик Цюй подал ужин, уши юноши всё ещё горели. Он дотронулся до них, не в силах объяснить, что это было за чувство. Собираясь встать, он наткнулся на незаконченную нефритовую подвеску, которую Бай Цзю оставил на лежанке. Подняв её, он взглянул - и лицо его снова вспыхнуло.
После омовения он так и не послал за Бай Цзю, нанёс мазь кое-как, а потом ворочался в постели с боку на бок, пока наконец не уснул, обуреваемый беспорядочными мыслями. Проспав до следующего утра, он проснулся с легкой головной болью - возможно, оттого, что слишком много думал. Синь И велел подать холодной воды и, умывшись, наконец немного взбодрился.
Узнав, что Бай Цзю нет в поместье, он вышел из покоев. Небо сегодня было хмурым, предвещая дождь, но радовал освежающий ветерок, и под деревом было особенно приятно.
- Скоро Праздник начала лета, а как его обычно отмечали в поместье? - Синь И сорвал листок с макушки и покрутил его в пальцах. - Говорят, в столице всё совсем не так, как в Бэйяне.
- Дажэнь не отмечает праздники, - старик Цюй, сложив руки за спиной, улыбнулся Синь И, и в его глазах мелькнула грусть. - Раньше, когда он служил в Цзиньи-вэй, времени не было. А теперь, даже если наступает праздник, дажэнь, боюсь, о нём и не знает. В поместье нет женщин, да и никто не смеет ему напомнить. Вот так дажэнь и живёт все эти годы.
- Все эти годы?
Старик Цюй погладил бороду и лишь улыбнулся.
- Сегодня хороший ветер, для верховой езды - самое то.
Синь И не стал расспрашивать дальше, а перевёл разговор на другие темы, и они направились к полю. Видимо, из-за прохлады Чие был сегодня очень оживлён: завидев Синь И ещё издалека, он беспокойно взбрыкнул копытами, словно не в силах дождаться, когда его выпустят. Синь И распахнул ограду, и жеребец помчался по полю, делая круг, а затем вернулся к Синь И и принялся настойчиво тереться о него головой. Синь И рассмеялся и погладил его.
Они провели вместе не так много времени, когда кто-то, почтительно склонившись, что-то прошептал на ухо старику Цюю: прибыло приглашение. Бегло взглянув на него, старик сразу понял - приглашение было не для дажэня, а для Синь И.
Синь И взял в руки приглашение и, изучив его, улыбнулся:
- Этот помощник министра, Хэ... мы не знакомы. Цюй-лао, Вы что-нибудь о нём знаете?
- Этого советника зовут Хэ Аньчан, второе имя Жуcюй. В Столице его называют опорой двора. Человек он неподкупный и строгих правил. Хотя он и не служит в Палате цензоров, по личному указу императора обладает надзорными полномочиями - это тот самый «белолицый палач», которого больше всего боятся коррумпированные чиновники. Советник Хэ вышел из Академии Ханьлинь и является любимым учеником министра Чжана. В Столице он весьма известная личность. - Старик Цюй вздохнул. - Человек он хороший, но во всём следует за министром Чжаном и к нашему дажэню никогда не питал тёплых чувств.
Раз он ученик левого министра Чжан Тайяня, значит, принадлежит к оппозиции, противостоящей Бай Цзю, - конечно, он не будет к нему благосклонен.
Синь И ещё раз перечитал имя «Хэ Аньчан», пытаясь понять: зачем этому неподкупному сановнику понадобился он? Его единственная ценность сейчас - право наследования войск трёх цзиней Бэйяна. Зачем столичному чиновнику, не стоящему, как Бай Цзю, в самой гуще политических бурь, с ним встречаться?
Немного поразмыслив, Синь И спрятал приглашение.
- Что бы там ни было, я схожу и посмотрю.
Хэ Аньчан пригласил его не к себе в поместье, а в Буэрчалоу - место, известное в Столице своей изысканностью. Эта чайная была не простая: в Столице она занимала положение, противоположное Сяосяолоу, куда часто наведывался Бай Цзю, и была любимым местом левого министра Чжан Тайяня, где он слушал сказителей и пил чай.
Надо сказать, место выбрали прекрасно: таким образом Хэ Аньчан как бы показывал, что не имеет тайных видов на войска Бэйяна, одновременно выводя Синь И на глаза оппозиции и заодно посылая предупредительный сигнал Бай Цзю.
Что касается того, был ли это действительно сигнал для Бай Цзю, Синь И и сам не мог сказать наверняка. Если считать, что Бай Цзю привез его в столицу и обеспечивал безопасность ради войск Бэйяна, то почему этот человек ни разу не заикнулся о них? Если же полагать, что из-за личных отношений, то до Посо они с Бай Цзю вовсе не были знакомы, а у удела Янь и человека по имени Бай Цзю не было никаких связей.
Повозка остановилась у Буэрчалоу. Синь И откинул занавеску и вышел. Оглядевшись, он заметил несколько других экипажей, скромных и ничем не примечательных. На его щеках проступили ямочки, и он мягко улыбнулся.
В Столице не было чиновников, о которых нельзя было бы сказать «чисты руки - спит спокойно». Все они были братьями по несчастью в одном огромном котле, и сколь бы простыми они ни притворялись, их руки в той или иной мере были запачканы. В этом отношении Бай Цзю всегда поступал как хотел: в отличие от лицемеров, он предпочитал оставаться искренним ублюдком.
Едва переступив порог, Синь И почувствовал на себе взгляды окружающих. Он поднял голову, окинул взглядом зал, ямочки на щёках не сходили, придавая ему дружелюбный и покорный вид. На лестнице, ведущей на второй этаж, стоял, сложив руки за спиной, молодой человек с холодноватой внешностью, одетый в простую одежду ученого и простолюдина.
Синь И мягко улыбнулся, кивнул и поднялся по лестнице. Хэ Аньчан, не церемонясь, пошёл впереди, указывая путь.
- Прошу, шицзы И.
Ещё не поднявшись наверх, он уже услышал выразительные интонации сказителя. Синь И уловил имя Ван Цзана из предыдущей династии. Этот Ван Цзан был евнухом, первым сановником, при котором та династия пришла в упадок, и навеки покрыл себя позором. И эта тема о всесильном сановнике, наложенная на фигуру Бай Цзю, в данный момент казалась весьма неслучайной.
Поднявшись на второй этаж, можно было сразу заметить необычность Буэрчалоу. Пространство перед балюстрадой было открытым, и сидящий в центре гость мог перед собой видеть сказителя с деревянной трещоткой, вещающего на три десятых части зала, а позади, за изящной ширмой, - прекрасных девиц с нежными руками, заваривающих чай. Выходя за балюстраду взглядом, можно было увидеть стройные ряды столичных крыш. Самое замечательное, что был виден и императорский дворец: сверкающая самоцветами крыша Тайхэдянь [зал высшей гармонии в Запретном городе] придавала ему ещё большее величие и ауру неподкупности. А с набегавшим лёгким ветерком чаепитие становилось и вовсе наслаждением.
В центральном месте уже сидел старец с седыми как снег висками, бодрый и энергичный. Одного взгляда было достаточно, чтобы Синь И примерно понял, кто это. Дело было не в проницательности Синь И, а в необыкновенной ауре этого человека - лишь то положение и та слава, что он занимал, могли ему подобать.
Левый министр Чжан Тайянь.
Хэ Аньчан обратился к Синь И:
- Прошу садиться, шицзы.
Но Синь И сначала сложил руки в приветствии ему, предлагая сесть первым. Сидевший на месте Чжан Тайянь, перебирая в руках два грецких ореха, рассмеялся:
- Шицзы И не к чему столь церемониться с Жусюем, садитесь, не стесняйтесь. Сегодня здесь лишь мы трое, забудем о должностях, будем просто друзьями за чаем.
Синь И рассмеялся, в его взгляде читались и наивность, и дружелюбие, будто он отбросил всю настороженность и церемонность, и сел как есть. Тем временем Хэ Аньчан тоже занял своё место, и за ширмой юный слуга подал чай. Синь И сделал маленький глоток, его тёплая улыбка не изменилась, однако на вкус он абсолютно ничего не почувствовал.
Чжан Тайянь снова и снова дул на чай, и эта манера важничать в его исполнении выглядела весьма по-учёному. Синь И мысленно вздохнул и, опустив глаза, принялся с улыбкой наблюдать, как чаинки в чашке тонут и всплывают, изображая вид, будто он и впрямь не ведает о мире и всецело предаётся чаепитию.
- Шицзы, вы уже несколько дней в Столице, - грецкие орехи в руках Чжан Тайяня вновь пришли в движение, и он улыбнулся. - С тех пор как я покинул Бэйян, прошло уже больше десяти лет. Великолепие трёх цзиней Бэйяна до сих пор живо в моей памяти, словно это было вчера. В те годы ваш отец, Янь-ван, был в расцвете сил и сил, и воспитал вашего старшего брата не по годам рассудительным. Я тогда думал: раз у Бэйяна есть такие достойные потомки, то можно не сомневаться в его процветании на многие поколения вперёд. - Тут его взгляд стал особенно отеческим, словно он смотрел на собственного внука. - А ваш второй брат был в те годы тем молодым талантом, с кого я больше всего надеялся пополнить Палату цензоров. Жаль только, я тогда был невысокого ранга и мой голос не имел веса, и мне не удалось взять в ученики вашего второго брата. Вспоминая об этом, я до сих пор чувствую боль в сердце. Какая жалость, какая жалость.
Кончики пальцев Синь И, лежавшие на чашке, дёрнулись. Его опущенные глаза скрывали бушующие волны.
Да.
В те годы.
В те годы уделу Янь не было равных среди прочих уделов. В те годы его отец, Янь-ван, трижды ходил походом на Великую Вань, усмиряя границы. В те годы его старший брат, молодой и рассудительный, был прирождённым полководцем. В те годы его второй брат поражал всех в Великой Лань красноречием и острым умом. В те годы его третий брат во главе неожиданных атак не знал поражений. Сколько было в те годы славы и величия - ныне всё обратилось в прах, что хранится на дне его души, не в силах возродить былое. Столько восхищения и преклонения - но ничто не спасло ни единую невинную душу в поместье Янь, уцелел лишь самый никчёмный и бесполезный немой. И теперь никто не вправе расточать ему соболезнования, ибо именно это всеобщее преклонение и породило бесчисленные клинки в Тайхэдянь, что со всех сторон набросились на них, истребляя всех до последнего.
Не нужно притворяться, тоскуя о былом величии. Единственное, чего он жаждет, - сохранить в сердце ту самую простую семейную теплоту.
Чжан Тайянь отхлебнул чаю и уже собирался продолжить, но вдруг чашка с горячим чаем напротив опрокинулась, ошпарив руку Синь И. Тот беззвучно пошевелил губами, поднял голову с растерянной и беспомощной миной, от которой сердце невольно смягчилось.
- Осторожнее, шицзы, - Хэ Аньчан, сидевший рядом, достал из рукава хлопковый платок и быстро вытер обжигающий чай с его руки, но не смог предотвратить проступающие красные следы ожога.
Синь И тут же замахал рукой, показывая, что всё в порядке, затем виновато улыбнулся Чжан Тайяню и с видом глубокой благодарности посмотрел на Хэ Аньчана. Эта серия действий не дала Хэ Аньчану ничего разглядеть, однако Чжан Тайянь, всё это время невозмутимо сидевший напротив, улыбался уже чуть менее искренне.