Глава 13. Подводные течения
Копирование и распространение данного перевода без разрешения переводчика запрещено. Размещение на сторонних платформах возможно только с его прямого согласия.
Перевод принадлежит телеграм-каналу: https://t.me/AlvaroDofi
· ────────────── ·
Подводные течения
На следующий день, когда полуденное солнце было в самом зените, Синь И крепко спал на ложе у воды в павильоне. Чичи примостился у его головы. Бай Цзю просматривал бумаги за столиком неподалеку, но вскоре отложил их, наклонился и перевернул Синь И на другой бок.
Грудь юноши совсем взмокла от пота, а он и бровью не вел — спал без задних ног. Такому умению не всякий обучится.
Вернувшись на место, Бай Цзю не успел перевернуть и пары страниц, как заметил вдали на крытой галерее старика Цюя, который вел за собой Се Цзиншэна. Бай Цзю закрыл книгу и, прислонившись к перилам, принялся кормить рыб в ожидании гостей.
Павильон со всех сторон окружала вода. С помощью водяных колес ее поднимали на крышу, откуда она стекала четырьмя сплошными завесами. В столице такие постройки называли «прохладными домами». Внутри не было ни каменных столов, ни стульев — весь пол выстлан ароматным деревом, желтый палисандр, на котором лежали циновки, мягкие подушки и резные столики. Здесь можно было наслаждаться свежестью водяных ширм и слушать дробный перестук капель.
Старик Цюй довел гостя до павильона. Се Цзиншэн переобулся в мягкие домашние туфли и лишь тогда вошел внутрь. Ступив на пол из желтого палисандра, он невольно усмехнулся. Коснувшись веером кончика носа, он с плохо скрываемым восторгом произнес:
— Такое дерево даже в императорском дворце днем с огнем не сыщешь, а у вас, дажэнь, оно прямо под ногами лежит. Прознай об этом господин Чжан, непременно накатал бы на вас целую стопку жалобных донесений.
[Это дерево эндемик острова Хайнань. Растет оно крайне медленно — чтобы дерево стало пригодным для изготовления мебели, должно пройти минимум 80–100 лет. В эпоху династий Мин и Цин из него делали мебель исключительно для императорского двора и высшей знати.]
Он уселся за столик, постучал по дереву и добавил:
— И впрямь чудесная вещь. В павильоне пахнет сандалом, свежо... Если бы дажэнь пожаловал еще чашу ледяных ранеток, было бы и вовсе превосходно.
Бай Цзю, продолжая рассыпать корм, усмехнулся и бросил старику Цюю:
— Подавай лед, видишь — гость изнывает.
Тот с улыбкой распорядился, и вскоре принесли темную деревянную пиалу с колотым льдом и мякотью плодов — подача была изысканной. Се Цзиншэн заткнул веер за воротник и принялся за угощение. Бай Цзю дождался, пока корм в руке закончится, вытер ладони платком. К этому времени Се Цзиншэн уже почти управился.
Бай Цзю молчал, а Се Цзиншэну вовсе не пристало дожидаться, пока тот заговорит первым. Доев лед, он выпрямился и, тщательно подбирая слова, произнес:
— Дажэнь, в деле регистратора Хэ нашлись концы.
— Хорошие новости, — Бай Цзю слабо улыбнулся. — Если за дело взялись вы с Хэ Аньчаном да еще Цзо Кайчжи в придачу, то не было причин не докопаться до истины.
Се Цзиншэн облизал губы.
— Боюсь, это дело... бросает тень на того, кто сейчас в отъезде.
«Тот, кто в отъезде».
Сказано было иносказательно, что для него — редкость. Се Цзиншэн слыл человеком лихим и острым на язык, он мог запросто назвать Цинь-вана по имени, но об этом человеке побоялся упомянуть даже вскользь, не назвав титула. Последние годы он редко бывал в столице, а в начале этого года и вовсе сопровождал вдовствующую императрицу в паломничестве к буддийским храмам. Судя по срокам, вернется он лишь к концу года.
Стоило помянуть эту особу, как улыбка Бай Цзю стала шире.
— Тайцзы вечно не находит себе покоя, — промолвил он мягко.
Тон был добродушным, но Се Цзиншэна внезапно пробрал озноб. Он осторожно продолжил:
— Тень падает не только на Тайцзы, круги по воде разойдутся куда шире. Земли Шаньинь пустуют уже несколько дней. И пусть неизвестно, присмотрел ли император кого на это место, Цинь-ван уже вовсю суетится. Он так долго служил глазами и ушами Тайцзы в столице, что тот, зная его нрав, просто обязан подсластить ему жизнь. Боюсь, в этом деле Цинь-ван с самого начала чувствовал себя совершенно безнаказанным.
Будь это дело простой мокрухой, и говорить бы не стоило, но за ним тянулись тысячи нитей, и слишком уж многие в нем замарались. Стоит потянуть — и выплеснется целый ворох грязи. Корни переплелись, связи запутались, такая заваруха может вконец подорвать силы. Кто-то наверняка уже прикидывает, на кого повесить долги, а загнанная в угол собака и через стену перепрыгнет [п. п: 狗急跳墙 — отчаянный поступок ради спасения]. Опасностей не оберешься. К тому же, одно дело — Цинь-ван, но если Синь Вэнь осмелел до такой степени, значит, при дворе его прикрывает сам Тайцзы. Если столкнуться с наследником лбами, Бай Цзю, боюсь, придется туго. Се Цзиншэн следовал за господином долгие годы. Фраза, оброненная им Хэ Аньчану — «мой дажэнь меня поймет», — сейчас казалась лишь попыткой подбодрить самого себя. Бай Цзю и Тайцзы — те двое, кому сейчас меньше всего стоит вступать в открытую схватку. Мало того, что их связывало общее прошлое, так и нынешнее положение в правительстве не располагало к вражде. Чжан Тайянь и так не спускает с Бай Цзю глаз, а если еще и Тайцзы начнет вставлять палки в колеса, жизнь при дворе и вовсе станет несладкой.
Се Цзиншэн замолчал, чувствуя вину за свои слова.
Бай Цзю слегка прищурился.
— Как дела в Цзиньи-вэй?
Се Цзиншэн вздрогнул от неожиданности.
— Пока вы здесь, дажэнь, там все по-прежнему спокойно.
— А вот ты не в порядке, — Бай Цзю поднял на него взгляд. — Ты совсем потерял голову.
Се Цзиншэн вздрогнул, сердце так и сжало — перед глазами вдруг всплыло улыбающееся в лучах заката лицо Хэ Аньчана. Он отвел взгляд от Бай Цзю, уставился на собственные руки, и в голове наконец прояснилось, хотя, по правде сказать, он и сам того ожидал. Вовсе не из-за мимолетного порыва он пообещал Хэ Аньчану докопаться до истины, но и отрицать, что тот сыграл в этом деле не последнюю роль, было бы ложью.
Лед в пиале мелодично звякнул, снаружи шумела водяная завеса.
— Он живет в столице, — Бай Цзю помешивал лед деревянной ложкой. — За спиной — клан Хэ, впереди — прикрытие в лице Чжан Тайяня. Даже если Тайцзы припрет его к стене и не оставит путей к отступлению, он все равно не сгинет без следа. Ты же живешь во внешнем городе, один-одинешенек. Захоти Тайцзы тебя прищучить — раздавит как муравья.
— Я понимаю.
— И все равно намерен искать.
— Намерен.
Деревянная пиала с глухим стуком опустилась на столик. По спине Се Цзиншэна пробежал холод, сердце заколотилось, а ладони стали влажными.
— Тайцзы слишком долго пробыл в разъездах, — прозвучал голос Бай Цзю. — Раз уж он лезет в дела, кто-то должен научить его правилам.
Се Цзиншэн резко вскинул голову.
Бай Цзю небрежно привалился к ограде. Прижав чашу с мелко колотым льдом к щеке Синь И, он заставил того вздрогнуть от холода и нехотя разомкнуть веки.
— Ну ты и мастер спать, — усмехнулся Бай Цзю. — Одежда хоть выжимай от жары, а пробудиться и не думаешь.
Синь И, еще не успев опомниться от дремы, что-то несвязно пробормотал и согласно кивнул. Он нащупал ладонью край прохладной чаши и заспанно, едва заметно улыбнулся.
Бай Цзю кончиками пальцев убрал влажную прядь со щеки Синь И.
— В твоих руках — власть над целым краем, ты — волк империи Великой Лань, так к чему эти замашки дворового пса? — Он слегка скосил узкие глаза, в упор глядя на Се Цзиншэна. — Раз уж решился, чего их бояться? Все в один голос твердят, какой Тайцзы молодец, а я вот нахожу его слишком уж зеленым: не по чину место, не по зубам этот хаос. В жизни за всё нужно спрашивать. Раз они не разумеют, так научи их — беды не будет. Не сможешь загрызть — на то есть Хэ Аньчан, не выдюжишь в схватке — так и быть, вернешься в логово. В столице нынче не те времена, чтобы послушно ждать императорского указа. А этот Тайцзы... пока на трон не сел, он всего лишь сын Его Величества. Ты одного сына императора уже со свету сжил, неужто другого пожалеешь?
Се Цзиншэн застыл в изумлении, разом уловив замысел Бай Цзю. Господин вознамерился не просто схватить Цинь-вана, а замахнулся на самого наследника престола — тайцзы. Подобные речи звучали кощунственно, но от них по коже пробегала дрожь пугающего азарта.
— Раз уж папаше плевать на сыновей, — Бай Цзю принялся обводить кончиками пальцев брови Синь И, — то и прочим до них дела нет. Раз брать, так всех разом. — Его губы тронула холодная усмешка. — И Гуань Сы до кучи прихватите. Отец его в Ведомстве надзора и инспекций совсем в бумагах зарылся, видать, позабыл, как воспитывать чадо. Гуань Сы еще молод, пусть поучится порядку.
Синь И рывком поднялся. Имя Гуань Сы показалось знакомым, да только он никак не мог припомнить, кто же это такой. Приняв из рук Бай Цзю чашу со льдом, он обратился к Се Цзиншэну:
— Я ведь еще не поблагодарил дажэня. Спасибо, что выручили меня на днях во время дворцового пира.
Се Цзиншэн и не подозревал, что тот может говорить, но виду не подал и лишь отклонился назад, не принимая благодарности.
— Шицзы, к чему церемонии, — отозвался он. — Мы же свои... кхм, мы же одна семья.
Синь И лишь принял это за вежливость, и на его щеках проступили ямочки. Волосы после сна растрепались, а венец-гуань и вовсе съехал набок, но Синь И, ничего не замечая, с самым серьезным и чинным видом произнес:
— Мне крайне совестно, что из-за этого дела дажэню приходится столь усердно трудиться. Если я могу чем-то помочь, прошу, непременно дайте знать.
«Да как же я посмею!» — промелькнуло в голове у Се Цзиншэна. Он негромко кашлянул и с улыбкой ответил:
— Раз шицзы так говорит, то при нужде я обязательно обращусь.
Синь И лучезарно улыбнулся. Бай Цзю протянул руку, поправил на нем венец и велел:
— Ешь скорее.
Синь И послушно принялся за еду.
Се Цзиншэн, всегда отличавшийся прозорливостью, спрятал веер в рукав, поднялся и, поклонившись, удалился.
Стоило старику Цюю проводить гостя, как Синь И вынул изо рта деревянную ложку и, взглянув на Бай Цзю, наставительно произнес:
— Дажэнь, в следующий раз не стоит обсуждать подобные дела в таком месте, где нас легко подслушать.
Видя его нешуточную серьезность, Бай Цзю лишь усмехнулся.
Синь И слегка раздосадованно нахмурился:
— К чему такая дерзость в речах? Как подслушает кто, что тогда станем делать?
— Пускай слушают, беды не будет, — Бай Цзю потянулся к нему и снял венец, который никак не желал держаться ровно. Он собрал его волосы в ладонь, приглаживая прядь к пряди, и негромко добавил: — Сиди смирно.
Синь И послушно уселся к нему спиной, но всё никак не унимался:
— И подумать не мог, что дело примет такой оборот. Неужто дажэнь и вправду решился пойти против тайцзы?
Бай Цзю промолчал, лишь перебирал пальцами его волосы, и от этих неспешных касаний на душе у Синь И потеплело. Немного поразмыслив, он продолжил:
— Впрочем, дажэнь прав. Раз отцу нет дела до сыновей, то с чего бы другим о них печься? За эти годы Его Величество собственноручно сжил со свету немало принцев, теперь их и осталось-то всего ничего... Дажэнь?
Бай Цзю по-прежнему не отзывался. Синь И запнулся и, помедлив, несмело позвал:
— Цзин... Цзинъюань.
— Не я один желаю его падения. После смерти Пин-вана у императора осталось лишь трое сыновей. Каждому охота приложить руку к возведению дракона на престол, да только дракон может быть лишь один. — Бай Цзю закрепил венец, но рук не убрал.
Он положил ладони ему на плечи, пристроил подбородок на макушке и прикрыл глаза.
— Устал, — негромко выдохнул он. — Дай прислонюсь на мгновение.
Синь И окутало его дыханием; кончики ушей запылали, а мысли словно замедлились. Хотелось отстраниться, но рука не поднималась. Бай Цзю был добр к нему, вот только Синь И никак не мог взять в толк, что это за доброта. Бай Цзю проявлял к нему нежность, но Синь И не понимал, откуда она берется. Лишь он собрался вздохнуть, как человек за спиной навалился всем телом, руки скользнули на талию, а подбородок опустился на плечо — Бай Цзю обнял его сзади, заключая в кольцо. Синь И вспыхнул, в смятении попытался высвободиться, но замер: он отчетливо чувствовал спиной, как мерно вздымается грудь Бай Цзю.
— Устал, — прошептал Бай Цзю ему в самое ухо.
Синь И от такой близости едва не сгорал заживо.
— Тогда идем в дом, — вымолвил он.
Бай Цзю на мгновение крепче сжал объятия, но как раз тогда, когда Синь И решил, что тот его уже не отпустит, разом разжал руки. Он вновь откинулся на ограду, прислонившись головой к столбу, и вид у него был и вправду изможденный. Воздух между ними словно загустел, сделался тягучим и дурманным. Синь И чувствовал, что всё это становится слишком уж необычным, но как завести об этом речь — не знал.
Ворот ханьфу Бай Цзю чуть раздался; дома он никогда не утруждал себя тем, чтобы застегиваться как подобает. Яркие, точеные черты лица придавали даже этой небрежности особый блеск.
— В следующем месяце, на праздник Середины осени, из Бэйяна прибудут люди повидаться с тобой, — проговорил он.
Синь И принялся размешивать лед в чаше.
— Не хочешь их видеть? — спросил Бай Цзю.
Синь И тихо обронил короткое «хм».
— Что толку в чашу пялиться? На меня смотри.
Синь И отправил в рот ложку колотого льда и, на редкость упрямо, промолчал. Бай Цзю рассмеялся и легонько щелкнул его по лбу:
— Ну же, отвечай.
— Не хочу я их видеть, — Синь И перестал мешать лед и со вздохом добавил: — Да только придется.
— А они, гляжу, всё помнят, ничего не упускают, — Бай Цзю покосился на чашу со льдом.
Он перехватил руку Синь И и, зачерпнув деревянной ложкой порцию, отправил ее себе в рот. Синь И, глядя, как ложка исчезает за его губами, впопыхах вскрикнул:
— Дажэнь, я же только что ел этой ложкой!
Бай Цзю словно и не слышал, спокойно слизнул лед. У Синь И пересохло в горле: теперь и не разберешь, чья слюна осталась на этой ложке. Лицо снова залило краской, а Бай Цзю как ни в чем не бывало, с самым невозмутимым видом, обронил:
— Праздник Середины осени встретим дома.
Синь И в это мгновение было всё равно, хоть на небесах его встречай. В чаше оставалась еще добрая треть ледяного крошева, и теперь перед ним стоял неразрешимый вопрос: отставить ее в сторону или же продолжить есть.
— Встретим? — спросил Бай Цзю, и Синь И оставалось лишь кивнуть. Бай Цзю помедлил и снова поинтересовался: — Больше не будешь?
Синь И принялся остервенело мешать лед, а затем отправил в рот огромную порцию. Вид у него при этом был столь свирепый, что Бай Цзю никак не мог перестать смеяться.
— Да не отнимает же никто, — бросил он сквозь смех.
После ужина Синь И отправился на прогулку вместе с Чичи. Проходя мимо кабинета, он услышал, как Бай Цзю окликает его. Обернувшись, он увидел того у окна. Бай Цзю небрежно бросил ему какую-то вещицу. Синь И поймал ее, раскрыл ладонь и замер: с гладкого камня на него глядело его собственное лицо. Это была тот нефрит, над которым Бай Цзю трудился в последние дни, — теперь он превратился в изящный нефритовый жетон. Синь И не понял, что это значит, и поднял голову, желая спросить, но Бай Цзю уже отошел от окна и углубился в чтение.
Синь И зашагал дальше, сжимая в руке нефритовый жетон и ведя за собой Чичи. Старик Цюй, шедший следом, лишь посмеивался.
— Что это с дажэнем? — спросил Синь И.
— Настроение доброе, — старик завел руки за спину, отчего его борода забавно затряслась. — Редко увидишь дажэня в столь добром расположении духа.
— По вашим словам выходит, будто он вечно всем недоволен, — заметил Синь И.
Цюй лишь про себя подумал, что так оно и есть, но вслух отвечать не стал. Синь И же никак не мог налюбоваться на вещицу; на щеках его проступили глубокие ямочки.
— А как по мне, так нрав у него превосходный, — добавил он.
Ведь тот только и делал, что поддразнивал его, сохраняя при этом самое мягкое и кроткое выражение лица.
Старик Цюй на сей раз и вовсе не сдержал смеха, поспешно пригладив бороду ладонью.
— Шицзы истину глаголет, — поддакнул он. — У нашего дажэня нрав золотой, это всё другие по скудоумию языками чешут, чепуху всякую мелют.
«Ишь, чепуху... чистую же правду мелют!» — добавил он про себя.
Синь И лишь улыбнулся в ответ.
Ночью, когда огни погасли и настала пора забираться под одеяло, Синь И снова вытащил нефритовый жетон, разглядывая его так, будто никак не мог насмотреться. Стоило вспомнить, что Бай Цзю вырезал его своими руками, как кончики ушей вновь запылали. Он зарылся лицом в подушку, не забыв крепко прижать подарок к груди.
На следующий день Бай Цзю обосновался в кабинете, а Синь И устроился у пруда ловить рыбу. Услышав звонкий крик Сяо Яна: «Шицзы, шицзы! Тут попалась крупная!», Бай Цзю отложил книгу, подошел к окну с чашкой чая и принялся наблюдать.
Синь И как раз пытался запихнуть бьющуюся рыбину в корзину, но та оказалась слишком велика и никак не влезала. Он наклонился к стоявшему в воде Сяо Яну и попросил стебель водяной травы. Тот быстро отыскал подходящий. Синь И ловко продел траву сквозь жабры и поднял улов. В этот миг за ворот его тонкой рубахи выскользнул нефритовый жетон, висевший на черном шнурке.
Бай Цзю отхлебнул чаю, вернулся к столу и снова раскрыл книгу. Кисть без малейшего колебания вывела ровные следы туши подле восьми иероглифов: «И наяву, и в сонных грезах стремлюсь к ней... томясь, ворочаюсь с боку на бок» [п. п: 寤寐求之，辗转反侧 — строки из «Книги песен» / 《诗经·周南·关雎》]