Глава 12. Причина
Копирование и распространение данного перевода без разрешения переводчика запрещено. Размещение на сторонних платформах возможно только с его прямого согласия.
Перевод принадлежит телеграм-каналу: https://t.me/AlvaroDofi
Автор романа: 池总渣 | Чи Цзунчжа
· ────────────── ·
Причина
— Дивная красота, — первым подал голос Хэ Аньчан. Вечно холодное, сдержанное лицо смягчилось. — И впрямь оправдывает имя Мяоинь [п. п: чудесная мелодия» / 妙隐].
Се Цзиншэн рассмеялся:
— Красавица таится в тени, и лишь в глухом храме на горе Лушань можно встретить такой лик. Хэ... кхм, Жусюй, что скажешь теперь? Не зря проделали путь?
Мяошань шутливо вставила:
— Сестрица, взгляни-ка: стоило тебе появиться, и про меня будто совсем забыли.
Мяоинь едва заметно улыбнулась и вошла, притворив за собой двери. В каждом движении, в каждом шаге сквозила грация рождающихся под стопами лотосов [п. п: об изящной женской походке]. Села подле Се Цзиншэна, и очарования в ней лишь прибавилось.
Ты — тот утренний нежный цветок, зачем беспокоиться обо мне, обладающей лишь скромным видом вечернего цветка? [夕颜 — лунный цветок, вероятнее всего ипомея белая, либо горлянка / калебаса. Оба растения распускаются в сумерках и увядают к утру].
Повернувшись к Се Цзиншэну, она добавила с легким поклоном:
— Хоть лицо гунцзы мне и незнакомо, но стать ваша, исполненная мощи, кажется весьма привычной.
Се Цзиншэн понял, что его раскусили с первого взгляда, но и бровью не повел. Пригубил вина и усмехнулся:
— Чудесно, право, чудесно. Но какой бы мощью я ни обладал, прошу дев покормить меня сладостями. Выехал на рассвете, в животе пусто — не ровен час, обижу вас своей грубостью.
Мяошань откликнулась, приоткрыла дверь и велела подать угощение. Се Цзиншэн принял поднос, поблагодарил девушку и вновь обратился к Мяоинь:
— Раз красавица знает, кто я такой, то наверняка догадывается, зачем я здесь.
В глазах Мяоинь блеснул огонек.
— Не просто догадываюсь, — улыбнулась она. — Я ждала гунцзы очень долго.
Не успела она договорить, как Се Цзиншэн, одной рукой осушая чашу, другой пододвинул тарелку с яствами Хэ Аньчану.
Тот явно не ожидал такого жеста и лишь бросил на него короткий взгляд.
Се Цзиншэн будто и не заметил этого взгляда. Пригубив вина, он не сводил глаз с Мяоинь:
— Больше всего люблю таких искусных дев, как ты — прямодушных. — Он повернулся к Мяошань: — А вот по деве Мяошань и не скажешь, будто она тоже меня дожидалась.
— Мы с сестрой — одна душа, — отозвалась Мяошань. — И пусть я не ждала гунцзы, мне всё ведомо.
— И девы совсем не боятся, что перед ними — свирепый волк или тигр?
Мяоинь тонкими пальцами тронула кисточку на скатерти:
— Кое-кто обучал меня искусству читать по лицам. Вижу, что в чертах гунцзы нет праведного пути, но нет и кровавого ада [п. п: 修罗地狱 — обитель воинственных демонов Асуров, место страданий и резни]. К тому же, в нынешние времена отыскать мой след могли либо волки с тиграми, либо вы. Пусть я и затаилась в этой обители, но шакалов от леопардов отличить сумею.
— Забавно, — Се Цзиншэн вольно развалился и вновь отпил из чаши. — Тогда откроем окна и поговорим начистоту. Что ты можешь мне поведать?
Мяоинь слегка выпрямилась, и в ее облике вдруг проступила стать, достойная знатной особы. Она заговорила четко, чеканя каждое слово:
— Я желаю донести властям на шицзы поместья Цинь-вана — Синь Вэня, и на регистратора из Управления делами Императорского рода — Хэ Мина. Эти двое спелись, точно волки. Они губят невинных, подделывают указы ради наживы и силой гонят честных женщин в публичные дома.
Мяоинь расцвела точно пион, и хоть с виду она предавалась праздности, торгуя красотой, в глубине души таила жажду мести и стремление к воздаянию. В четырнадцать лет она переступила порог этой обители Цзинхуа. Родом она была из семьи Чэнь в столице, из побочной ветви от наложницы. Ее мать некогда славилась на юге как именитая актриса, мастер своего дела. Господин Чэнь, отправившись несколько лет назад в инспекционную поездку по южным краям, заприметил ее и повсюду возил с собой, катаясь на лодках по речным заводям — души в ней не чаял.
Однако позже господин Чэнь вернулся в столицу на повышение и занял пост главы Приказа священных ритуалов — должность, требовавшую строгого соблюдения приличий. Эту пылкую интрижку не стоило выносить на людской суд, поэтому он нашел предлог, чтобы скрыть прошлое. Кто же знал, что актриса понесет и родит ему дочь. Хоть он и проявил твердость, разорвав связь ради службы, сердце его не ожесточилось против родной крови: он привез дочь в столицу и отдал на воспитание законной супруге, признав дитя в роду.
Но добрые времена длились недолго. Когда Мяоинь было пять или шесть лет, господин Чэнь оказался замешан в деле, после чего его понизили в чине. Не в силах совладать с обидой и не находя утешения, он лишь сокрушался, что не нажил сына, и не прошло года, как безвременно угас от тоски. Мяоинь осталась совсем несмышленой, и вдова тут же сбыла ее пятому господину из рода Хэ в наложницХэ Приписав девочке лишние года, ее засунули в паланкин и отправили прямиком в поместье Хэ.
Дом Хэ слыл почтенным родом книжников, да только пятый господин, Хэ Мин, от рождения страдал недугом ног. Был он нрава непредсказуемого, точно переменчивая погода, и поговаривали, будто в покоях своих он тешится побоями да издевательствами над домочадцами. Мяоинь, попав к нему в руки, уже приготовилась к скорой кончине, но, вопреки ожиданиям, Хэ Мин принялся оберегать и баловать ее со всем усердием. Семь лет он растил ее, обучая грамоте и правилам приличия, отчего дева сделалась не только учена, но и чиста душой. С годами красота Мяоинь расцвела, лик стал столь ослепителен, что глаз было не отвести. Хэ Мин позволял ей гулять и играть лишь в своем дворе, запретив показываться чужакам. Так он надежно укрывал это сокровище от мира, храня покой и беззаботность своей любимицы.
Да только судьба в этом подлом мире редко спрашивает дозволения у людей.
Третий господин из дома Хэ, Хэ Сюй, слыл заядлым художником и книгочеем. Человеком он был нерешительным, робким и пугливым, отчего в семье его не слишком жаловали. Утешение он частенько искал у младшего брата, Хэ Мина. Глядя на хромого калеку, он то сокрушался, то радовался: сокрушался, что недуг запер брата в четырех стенах и не дает таланту прославиться, а радовался тому, что Хэ Мин не сможет ходить и не затмит его самого. Он и помыслить не мог, что у такого горемычного братца таится под боком подобная краса.
Стоило Хэ Сюю хоть раз мельком увидеть Мяоинь, как он лишился сна. Ночи напролет он вожделел ее, не смея, однако, выказать и тени своих помыслов. Несколько раз он пытался выпросить ее у брата, но Хэ Мин всякий раз отвечал отказом. Тогда Хэ Сюй затаил желание глубоко внутри, и в бесконечных метаниях с боку на бок в его душе наконец зародился злой умысел.
Хэ Сюй искусно владел кистью. Ранее шицзы поместья Цинь-вана, Синь Вэнь, заполучив одну из его работ, велел слугам разыскать художника. Он потребовал, чтобы тот написал для него несколько свитков «весенних картин» [п. п: 春宫 — эротическая живопись]. Синь Вэню едва исполнилось двенадцать или тринадцать, но он уже обладал нравом заносчивого и беззаконного тирана. К тому же Цинь-ван без памяти любил сына, и тот рано познал прелести согревания постели, пребывая в самом расцвете любопытства к подобным делам. Хэ Сюй не посмел перечить и принялся втайне рисовать для него.
Спустя несколько дней после того, как он передал очередную картину, из поместья Цинь-вана прибыли люди с расспросами. Их интересовало лишь одно: кто та дева, что запечатлена на свитке, и видел ли он ее на самом деле. Поколебавшись, Хэ Сюй признался, что это наложница его пятого брата. Позже Синь Вэнь самолично пригласил его на беседу и допытывался, не тот ли этот пятый брат — калека, что не кажет носа из дома. Хэ Сюй подтвердил догадку, и тогда шицзы спросил, может ли тот выманить красавицу для встречи. Разумеется, Хэ Сюй ответил, что это невозможно. Но Синь Вэнь не привык отступать; он велел художнику отныне рисовать только эту женщину.
Хэ Сюй и не думал перечить. Полгода такой переписки — и Синь Вэнь, найдя подходящий предлог, явился в поместье Хэ. Он потребовал провести его в покои Хэ Мина, и Хэ Сюй покорно стал его проводником.
Стояло душное лето, самый разгар праздника Дуаньу [п. п: 端阳 — пятый день пятого лунного месяца]. Мяоинь помнила, как спасалась от зноя под сенью деревьев в саду. Вдруг со стороны ограды послышался чей-то голос; она подняла глаза и увидела юношу, который дерзко, не таясь, разглядывал её с ног до головы. Вид у него был крайне довольный. Почуяв неладное, она тут же скрылась в доме. Тогда дева приняла его за обычного столичного повесу, не догадываясь, что перед ней — хищный зверь, готовый загрызть жертву насмерть.
В ту ночь пятый господин принимал гостей у себя во дворе. Хэ Сюй разливал вино, а Синь Вэнь без устали подносил чаши. Когда Хэ Мин уже порядком охмелел, Синь Вэнь велел перенести столы с яствами в покои. Как только двери закрылись, он выставил вон всех слуг дома Хэ, оставив подле себя лишь верных людей из свиты Цинь-вана. Хэ Сюй позвал Мяоинь, чтобы та помогла брату подняться, но стоило ей переступить порог, как Синь Вэнь набросился на неё и крепко прижал к себе. Она отчаянно забилась в его руках, и от этого шума Хэ Мин пришел в себя. В завязавшейся потасовке Хэ Сюй толкнул брата; тяжелый письменный стол опрокинулся и рухнул прямо на калеку. Тот затих, лишившись чувств.
— Что же теперь делать? — в ужасе воскликнул Хэ Сюй. — Если он очнется и донесет отцу, мне несдобровать!
Синь Вэнь лишь зажал Мяоинь рот и холодно усмехнулся:
— Чего струхнул? Я сам за всё отвечу. Если он очнется и донесет твоему отцу — это полбеды, а вот если подаст прошение самому Государю — тогда нам точно конец. Слушай меня: нужно сделать так, чтобы он больше не пришел вконец.
Хэ Сюй побледнел от ужаса:
— Но он же мой брат! Пусть мы и повздорили, но не до такой же степени...
— Красть наложницу у брата — тоже слава сомнительная! — Синь Вэнь с силой придавил к полу Мяоинь, которая билась всё отчаяннее, и рявкнул: — Хэ Сюй! Или ты уже не чаешь попасть на службу в управу?
Хэ Сюя затрясло, дыхание перехватило. Он переводил взгляд с брата на Мяоинь, а когда встретил её полные ненависти и слез глаза, сердце его ожесточилось. Зажмурившись, он схватил каменную чернильницу и обрушил её вниз. После они вдвоем сбросили Хэ Мина в пруд. Синь Вэнь добился своего, а старому господину Хэ сказал, будто пятый сын спьяну оступился и расшиб голову о камни. Тело пострадало так сильно, что смотреть на него без содрогания было невозможно, а поскольку Хэ Сюй подтвердил каждое слово, Хэ Мина похоронили на скорую руку.
Уходя, Синь Вэнь бросил Мяоинь:
— Знаешь, чье слово в столице закон? Всё случилось из-за тебя. Даже если вздумаешь выболтать правду, толку не будет — только жизнь погубишь. Мне по нраву твоя красота, да и что за радость была якшаться с этим калекой. Раз уж мы стали супругами на одну ночь, веди себя смирно, и я тебя не обижу. Но если что замыслишь, помни: император мне родной дед. Прослышит он о таком позоре для правящего рода — покойного Хэ Мина первым же и смешают с грязью, заклеймив на веки вечные.
Чье слово в столице закон — Мяоинь знать не желала. Ей нужно было лишь одно: воздаяние.
Хэ Сюй велел госпоже Хэ отправить деву в обитель Цзинхуа, и, едва переступив порог, она сразу поняла, что это за место. Синь Вэнь частенько захаживал сюда. Мяоинь, обученная местными наставницами, стала еще обольстительнее: в каждом ее жесте сквозила коварная грация, а былая красота расцвела так ярко, что стала поистине губительной. Синь Вэнь души в ней не чаял и никак не мог насытиться, да и Хэ Сюй нет-нет да и пробирался к ней втайне от шицзы ради мимолетных утех. Мяоинь же выказывала безмерную страсть к золоту и серебру — всякий раз она ластилась к Синь Вэню, выпрашивая всё больше и больше, отчего вскоре за ней закрепилась слава жадной и алчной женщины.
Должно быть, забавы в обители пришлись Синь Вэню по вкусу, и спустя пару лет он совсем заматерел в своих бесчинствах. Он велел верным людям рыскать в окрестностях столицы и высматривать девиц — будь то дочери чиновников пятого ранга или простые горожанки. Любую красавицу тайно умыкали и везли в Цзинхуа. Там суровые наставницы брали их в оборот, вымуштровывая для подношения столичной знати в качестве изысканного дара. Плата за вход в этот дом текла рекой. Поскольку Синь Вэнь крепко держал Хэ Сюя на крючке из-за погубленной жизни брата, тот смиренно вел все дела: собственноручно записывал доходы, имена несчастных дочерей и их родные края.
Всякий раз, составляя реестр, Хэ Сюй оставлял себе копии. Хранить их дома он не смел, и Мяоинь сумела так обольстить его, что он отдал бумаги ей на хранение. Позже, когда они занялись тайной торговлей должностями, Хэ Сюй вновь собственноручно вел все записи. Однако за ним постоянно приглядывали, и каждый чистовик сразу забирали. Тогда он стал полагаться на память и кусками, мало-помалу, переписывал всё для Мяоинь.
Когда Синь Вэнь прознал о тайных свиданиях Хэ Сюя с Мяоинь, между ними пробежала черная кошка. Синь Вэнь, привыкший помыкать людьми, наваливал на того всё больше поручений, но продвижение по службе намеренно задерживал. Хуже всего было то, что теперь, всякий раз заходя к Мяоинь, он заставлял Хэ Сюя дожидаться снаружи у дверей.
Хэ Сюй затаил лютую обиду, но не смел проронить ни слова. А поскольку Мяоинь притворялась, будто всем сердцем предана ему и лишь по принуждению покорна Синь Вэню, сердце его всё больше переполнялось негодованием.
Так продолжалось до дня дворцового пира в честь праздника Дуаньу. Хэ Сюй, пребывая в дурном расположении духа, прилег отдохнуть в боковом покое, как вдруг увидел, что Синь Вэнь и Гуань Сы волокут Синь И к озеру Байлу. Он последовал за ними и всё видел от начала до конца. И лишь когда Синь И ушел, а Синь Вэнь принялся переодеваться в павильоне, Хэ Сюй решился показаться.
Синь Вэнь и прежде обходился с ним безжалостно, а тут, должно быть, осыпал такими издевками, что Хэ Сюй не выдержал. В порыве гнева он выпалил, что тоже ведет счета, и если дело не выгорит, то он пойдет до конца, и либо рыба умрет, либо сети порвутся. Синь Вэнь, обладая скверным нравом, и без того давно помышлял, как бы избавиться от свидетеля, а тут представился такой случай. Разве трудно расправиться с хилым книжником, когда за спиной стоит верный Гуань Сы?
Так Хэ Сюй и сгинул.
Закатное солнце косыми лучами коснулось плеч. Се Цзиншэн допил остатки вина и спросил:
— О том, что стряслось на дворцовом пиру, поведал Синь Вэнь?
— Нет, — Мяоинь качнула головой. — Я слишком хорошо знаю этих двоих. Едва прослышав о смерти Хэ Сюя, я сразу поняла — без Синь Вэня не обошлось. Не стану таить от господина: не умри Хэ Сюй сейчас, я бы сама изыскала способ его извести.
— Ты терпела столько лет, отчего же сейчас не совладала с собой?
— ...
— Оттого что нет сил больше ждать, — в глазах Мяоинь блеснул холод. — Я годами крутилась между ними, даже завлекала сановников в свои покои, делая их гостями за занавесом, и всё ради того, чтобы эти двое получили по заслугам. Но в последнее время Синь Вэнь совсем распоясался. Пин-ван скончался, земли Шаньинь остались без правителя, и Цинь-ван уже вовсю примеряется, как бы прибрать их к рукам. Если стану медлить, он уедет из столицы в свои владения, и тогда Синь Вэня будет уже не достать.
— А ты проницательна, — Се Цзиншэн повернул голову к молчаливому Хэ Аньчану: — Желаешь о чем-нибудь спросить?
— Лишь об одном, — отозвался Хэ Аньчан. — Готова ли ты передать записи в наши руки?
Мяоинь замолчала, затем вдруг обернулась к нему и отвесила глубокий, почтительный поклон.
— Я знаю, кто вы, дажэнь, — глухо промолвила она. — Знаю, что в совете вы — человек самый прямой и неподкупный. С тех пор как ушел мой любимый, я день и ночь не нахожу себе места от боли. Все эти годы я пыталась найти среди чиновников того, кто помог бы мне отомстить за него. Но тщетно. У меня лишь одно чаяние в этой жизни: если дажэнь даст обещание, я не только отдам записи, но и сама выступлю свидетелем. Я хочу, чтобы преступления Синь Вэня открылись всему миру, чтобы имя его было смешано с грязью, а сам он сложил голову на плахе!
Хэ Аньчан опустил на нее взгляд. Голос девы дрожал от рыданий, плечи сотрясались — она уже не в силах была сдерживать чувства.
— Не могу обещать, — произнес он.
Мяоинь вздрогнула. Она так и не подняла головы, но рукава ее одеяния уже насквозь промокли от слез.
Хэ Аньчан тихо вздохнул и продолжил уже мягче:
— Дело это непростое. Даже с записями на руках нас ждет немало переменчивых обстоятельств, и я не вправе предрекать, какая участь постигнет Синь Вэня. Скажу лишь одно: я приложу все силы, дабы свершилось правосудие.
Мяоинь передала им тетради со счетами.
Покинув обитель Цзинхуа, они поехали дальше бок о бок. Стук копыт мерно раздавался в лучах заходящего солнца. Хэ Аньчан хранил молчание. Се Цзиншэн отпустил поводья, закинул руки за голову и беззаботно проговорил:
— Ну вот и славно. Похоже, ноша Хэ-дажэня потяжелела разом в несколько раз.
Хэ Аньчан ничего не ответил.
Се Цзиншэн усмехнулся и продолжил:
— Ты же знаешь, что эти записи — сущий огонь, который жжет руки, но всё равно упорствуешь. Еще неведомо, удастся ли с их помощью свалить Синь Вэня, да и согласится ли Чжан-дажэнь — большой вопрос.
Пока стоит Бай Цзю, Чжан Тайянь ни за что не станет подрывать собственные силы. Старик прошел через смену двух династий и понимает: нынешнее противостояние сторон — самое безопасное расстояние до того момента, как наследник взойдет на престол. Он сдерживает Бай Цзю лишь из страха, что власть захватит всесильный временщик. А если сейчас заставить его оставить Бай Цзю, направить острие на Цинь-вана и взяться за его сына — это неминуемо вызовет яростную грызню. С точки зрения политического равновесия, такой шаг лишен смысла.
К тому же Бай Цзю сейчас держит при себе Синь И, за спиной которого маячат триста тысяч войск Бэйяна.
— Я знаю, — Хэ Аньчан слегка придержал коня, глядя на густые заросли клена в горах, залитые оранжево-красным закатом. Холод в его облике будто рассеялся, открыв взору красивое и совсем молодое лицо.
Ведь он был на несколько лет младше самого Се Цзиншэна.
— То, что шицзы бесчинствует в столице — не диво. Но запустить руку в чиновничий аппарат так, чтобы никто не смел преградить путь... Такое под силу не только Цинь-вану. Это не Цинь-ван, не Чжан Тайянь и не мой господин. Остается лишь один человек, и мы оба понимаем, о ком речь. Без поддержки левой фракции Чжан Тайяня твои поиски превратятся в путь сквозь тернии, полный опасностей для жизни. И всё же ты намерен копать дальше, — Се Цзиншэн пристально посмотрел на него и впервые улыбнулся по-настоящему искренне, с восхищением и грустью. — Ну и дурак же ты.
— С тех самых пор, как я начал осознавать мир, отец твердил мне: быть чиновником — значит быть честным и неподкупным. Так поступал дед, так поступал отец, так поступал мой дядя. Мужчины рода Хэ веками следовали этому правилу, — Хэ Аньчан повернулся к Се Цзиншэну и в лучах заходящего солнца едва заметно улыбнулся. — Зато дурак я честный и благородный.
Быть может, всему виной была красота этих мест, а может — непроходимая глупость спутника. Как бы то ни было, Се Цзиншэн долго смотрел на него, не отрываясь. Сердце в груди пустилось вскачь, но теперь то не было простым волнением от чужой красоты. Ему лишь хотелось вот так — открыто и честно — смотреть на этого человека. Запомнить его, не отводить глаз как можно дольше.
То было благородство и величие духа, коих самому Се Цзиншэну не достичь за всю жизнь.
Он резко натянул поводья, стегнул коня, и тот стрелой сорвался с места. Ветер взметнул волосы, а сердце замерло. Но Се Цзиншэн вопреки всему лишь громко расхохотался:
— Хэ Аньчан!
Тот пришпорил коня следом и отозвался.
Голос Се Цзиншэна летел по ветру, но не рассеивался в нем:
— На этом тернистом пути я побуду с тобой лишь малое время.
В глазах Хэ Аньчана мелькнуло изумление, но он никак не мог нагнать чужого скакуна и увидеть выражение лица товарища. Ему оставалось лишь крикнуть в ответ:
— О чем ты? Разве Бай Цзю позволит!
— Мой дажэнь меня поймет!
Топот копыт постепенно заполнил горы. Олени прядали ушами и косились на двух всадников, уносящихся вдаль. Звук скачки сливался воедино, вновь и вновь прорезая тишину и тревожа палую листву кленов.