Глава 10. Полная луна
Копирование и распространение данного перевода без разрешения переводчика запрещено. Размещение на сторонних платформах возможно только с его прямого согласия.
Перевод принадлежит телеграм-каналу: https://t.me/AlvaroDofi
· ────────────── ·
Полная луна
— Ах ты, исчадие ада! — рявкнул Цинь-ван. — Живо проси прощения у Пиндин-вана!
Но Синь Вэнь словно язык проглотил. Даже дрожа всем телом, он не смел коснуться Бай Цзю. Он выглядел жалко, болтаясь в чужой хватке, а лицо его от злости белело всё сильнее.
— За что просить прощения? — усмехнулся Бай Цзю. — Шицзы послушен, в столице редко встретишь такого покладистого человека.
Сказав это, он разжал пальцы, с улыбкой наблюдая, как Синь Вэнь мешком сползает на землю.
— Имея столь послушного сына, Цинь-вану стоит помнить о воле Его Величества и ни в коем случае не обмануть его ожиданий.
Цинь-ван поспешно и многократно закивал.
На обратном пути Синь И хотел было поблагодарить, но едва они сели в повозку, Бай Цзю потер виски и бросил:
— Я немного отдохну.
И тут же опустил голову на колени Синь И, прикрыв глаза, делая вид, что спит. Синь И затаил дыхание, глядя на обращенное к нему лицо: меж бровей Бай Цзю все еще сквозила тень недавней жестокости. Когда повозка покачнулась и тронулась, Бай Цзю вдруг безошибочно перехватил руку Синь И, легонько сжал его пальцы и приложил их к своему виску. На щеках Синь И заиграли ямочки; он начал осторожно массировать, чувствуя, как горят кончики ушей. Под его пальцами лицо Бай Цзю постепенно разгладилось. Синь И так усердно разминал виски, что не заметил, как его улыбка стала совсем широкой и глубокой. К счастью, глаза Бай Цзю были закрыты. Юноша хотел было скрыть эмоции, но сдержаться не удалось, и он позволил себе глупо улыбаться.
Он все еще улыбался, когда Бай Цзю спросил:
— Чему смеешься?
Синь И тихо хмыкнул и ответил:
— На душе спокойно.
— Как же легко тебя умаслить, — Бай Цзю приоткрыл узкие глаза и посмотрел на него. — Раньше Синь Вэнь слыл главным столичным задирой, но теперь в столице он не единственный шицзы, так что цена ему невелика. Раз уж тебя прозвали «маленьким Янь-ваном» [имеется ввиду влыдыка ада] не стоит слишком церемониться с людьми.
— Ну, тогда я, конечно, не буду, — уголок губ Синь И дрогнул. — Боюсь только, дажэню постоянно придется разгребать за мной последствия.
Бай Цзю перевернулся на бок, лицом к стенке повозки, и отозвался:
— Пустяки. Можешь хоть поперек дороги ходить [прим: вести себя властно, нагло и своевольно, подобно крабу].
Рука Синь И на мгновение замерла, а затем он снова расплылся в улыбке. Только вот в глазах веселье погасло, сменившись легкой мрачностью. Он перевел тему:
— Что до регистратора Хэ... боюсь, этот случай все же доставит дажэню хлопот.
— Это не было спланировано заранее, скорее всего, внезапный порыв, — Бай Цзю сделал паузу. — Не волнуйся слишком сильно.
Синь И был погружен в свои мысли, и всю оставшуюся дорогу до поместья они оба молчали под мерное покачивание экипажа.
Вечером, раздеваясь перед купанием, Синь И аккуратно сложил одежду. Откинув воротник, он заметил вышитые на подкладке легкими, едва заметными стежками два иероглифа: «Цзинъюань». Он долго размышлял, пытаясь вспомнить, где мог слышать это имя, но так и не вспомнил, поэтому оставил эту мысль и лег спать.
На следующий день, едва Синь И проснулся, как услышал во дворе тихое поскуливание. Выглянув за дверь, он увидел, как старина Цюй кормит щенка чёрной борзой — сицюань [китайская борзая, картинка в конце главы]. Щенок был полон энергии и, завидев хозяина, тут же радостно подбежал к его ногам. Приятно удивленный Синь И присел на корточки, погладил щенка по голове и спросил:
— Цюй-лао тоже любит собак?
Старик Цюй лишь рассмеялся:
— Не старый слуга его растил, это подарок для шицзы.
После этих слов Синь И сразу понял, от кого щенок. Подхватив малыша на руки, он спросил:
— А дажэнь уже дал ему имя?
— Всё ждали, когда Вы сами наречете.
Синь И немного поиграл со щенком, держа его в охапке, и наконец сказал:
— Тогда пусть будет… назовем его Чичи [прим: означает «красный», «алый»]. — Он сам негромко рассмеялся и добавил: — Позже, когда он будет вместе с Чие, на охоте они будут смотреться очень внушительно.
Старик Цюй тоже улыбнулся. Пока они болтали, в поле зрения появился Бай Цзю в шелковом ханьфу с темной каймой, наброшенном на плечи. Старик Цюй отступил назад, а Синь И, сверкнув ямочками на щеках, первым поздоровался:
— Доброе утро, дажэнь.
Бай Цзю коротко отозвался и протянул руку. Синь И подумал, что тот хочет погладить собаку, и поднес щенка поближе, но рука взрослого мужчины прошла мимо и легла прямо на щеку юноши.
— Выглядишь получше. Сегодня нужно снова нанести лекарство.
Пока Синь И стоял в легком оцепенении, Бай Цзю уже убрал руку и вошел в дом:
— Подавай завтрак.
Старик Цюй, как обычно, откликнулся и принялся за дела, и только Синь И остался стоять у порога, чувствуя, как горят кончики ушей. Умыв руки, они вдвоем принялись за завтрак, устроившись на кушетке. Бай Цзю наполнил его пиалу рисовой кашей; Синь И поблагодарил, но, съев половину, так и не понял, почему Бай Цзю пришел сегодня так рано. В голове роились путаные мысли, и вдруг он вспомнил два иероглифа на воротнике — «Цзинъюань». Подняв глаза, он увидел, что Бай Цзю сосредоточенно ест, опустив взор. Юноша слегка кашлянул и негромко, прощупывая почву, произнес:
— Цзинъюань?
Никакой реакции. Собеседник даже веком не повел. Синь И молча уткнулся в кашу. Лишь спустя приличное время с той стороны донеслось ленивое:
— Что такое?
Синь И невольно улыбнулся:
— «Цзин» — значит почтение и строгость. «Юань» — глубина и бездна. «Цзинъюань» — исполненный строгого достоинства и глубоких знаний. Прекрасное имя. [«цзы» — второе имя, которое давалось при достижении совершеннолетия].
Бай Цзю протянул ему очищенное вареное яйцо, вытер руки платком и, опустив глаза, усмехнулся:
— Твое толкование красиво, но оно далеко от того, что вкладывал мой учитель. — Он отложил платок в сторону и беспристрастно добавил: — «Цзин» — значит осторожность. «Юань» — молчание. Осторожность в поступках, молчание в речах. От меня требовали смирения и бессловесности, преданности Государю и верности долгу подданного.
За столом воцарилась тишина.
Синь И не знал, кто был учителем Бай Цзю — в столице об этом не судачили. Если бы не нынешнее упоминание, он бы и не догадывался, что у Бай Цзю вообще был наставник. Только вот эти слова — «осторожность в поступках, молчание в речах» — не походили на благословение учителя, скорее на суровое предостережение.
— И все же... — Синь И откусил кусочек от данного ему яйца и продолжил: — Мне больше по душе «строгое достоинство и глубокие знания». Сразу понятно, что зовут дажэня. И произносить приятно.
— О? — отозвался Бай Цзю. — Ну, произнеси еще раз.
— Цзинъюань.
Собеседник будто не расслышал. Синь И подумал, что сказал слишком тихо, и, чуть повысив голос, позвал снова:
— Цзинъюань.
Бай Цзю подул на чай:
— И как оно звучит?
— Ну... очень хорошо.
— Тогда так и зови.
Синь И оторопел и тут же выпалил:
— Пожалуй, это не совсем уместно, дажэнь и...
Бай Цзю поставил чашку и, глядя на него, повторил:
— Так и зови.
Синь И лишился дара речи и под этим взглядом снова залился краской. Уткнувшись в еду, он почувствовал, как сердце забилось чаще, и про себя подумал: «Так звать... Что ж, так звать тоже неплохо».
Между тем дело регистратора Хэ, случившееся прошлой ночью, еще не было улажено, и Се Цзиншэн с самого утра отправился в суд. Когда его конь поравнялся с воротами, он как раз увидел Хэ Аньчана, выходящего из повозки. Се Цзиншэн крутанул плетью и развернул коня прямо к нему.
— Быстро же ты протрезвел, — хохотнул Се Цзиншэн в седле, кивнув Хэ Аньчану. — Еще помнишь, кто я такой?
Хэ Аньчан сегодня был в парадном чиновничьем облачении, застегнутом на все пуговицы до последней петельки, вот только лицо его казалось бледнее обычного. Услышав вопрос, он лишь одарил собеседника холодным взглядом и направился внутрь.
— Эй! — Се Цзиншэн щелкнул плетью, и конь вальяжно преградил путь Хэ Аньчану. — А Вы мастерски умеете делать вид, что мы не знакомы. Словно сон прошел, и всё осталось в прошлой жизни. Поразительно!
Хэ Аньчан опустил на него взгляд и безучастно произнес:
— Раз понимаешь, к чему эти преследования? Прошлое осталось в прошлом, и я ни о чем не жалею.
Се Цзиншэн, услышав это, расхохотался:
— Хорош, до чего же ты хорош! Не ожидал от тебя, Хэ Аньчан, что слова неверного и бессердечного любовника будут даваться тебе так легко.
Он наклонился с седла и фривольно дунул Хэ Аньчану в лицо, прямо в межбровье:
— Жаль только, что былое так прекрасно, а потому даже в твоем бесчувствии есть свое очарование.
Не дожидаясь ответа, он спрыгнул с коня, бросил поводья ожидавшему слуге и зашагал внутрь. На пороге он обернулся:
— Прошу вас, Хэ-дажэнь.
Лицо Хэ Аньчана оставалось холодным; не проронив ни слова, он последовал за ним.
Их проводили в главный зал, где на возвышении уже ждал министра Управления суда Цзо Кайчжи. Этому человеку было за сорок; про таких говорят «лоб высокий, челюсть квадратная» [прим: кит. физиогномический комплимент, означающий благородство и удачу]. Его тигриный взор внушал невольный трепет и суровость даже тогда, когда он не был разгневан.
Се Цзиншэн первым сложил руки в приветствии и улыбнулся:
— Цзо-дажэнь, надеюсь, Вы в добром здравии.
Цзо Кайчжи в ответ лишь холодно хмыкнул, однако с Хэ Аньчаном обошелся весьма учтиво. Се Цзиншэн и бровью не повел, лишь пожал плечами, делая вид, что ничего не заметил. В бытность свою в столице он не раз удостаивался подобных «хмыканий» от Цзо Кайчжи, а теперь, став главой по гражданским и финансовым делам, и вовсе перестал придавать этому значение.
Хэ Аньчан также был подчеркнуто вежлив. Поскольку и он, и Цзо Кайчжи были людьми прямыми и строгими, они взаимно уважали стиль работы друг друга, так что совместное ведение дела обещало быть слаженным.
Цзо Кайчжи не стал тратить время на церемонии и сразу перешел к делу, отведя их в покой для усопших, чтобы осмотреть тело. Осмотрев покойного, Хэ Аньчан спросил:
— Осматривал ли тело осмотрщик [официальный судебный исполнитель, выполнявший функции патологоанатома]?
Цзо Кайчжи покачал головой:
— Он все-таки был регистратором пятого ранга, и семья Хэ не желает, чтобы к телу прикасался осмотрщик трупов.
Хэ Аньчан нахмурился, но тут заметил, что Се Цзиншэн водит рукой над шеей трупа, и не удержался:
— Что ты делаешь?
Се Цзиншэн просто приложил ладонь к шее покойного регистратора Хэ и, сопоставив размеры, произнес:
— Ранее столичная стража заявляла, что несчастного придушили до полусмерти, а затем с силой окунули в воду, где он и захлебнулся. Мне просто любопытно: если судить только по следам от пальцев, с чего взяли, что его именно топили? Обычно в таких случаях давят на затылок, а не на шею.
— Если всё произошло внезапно, преступник в спешке мог действовать беспорядочно, это вполне ожидаемо, — расхаживал рядом Цзо Кайчжи. — Но какой-то регистратор Управления по делам Императорского рода... Он занимался лишь наследными титулами знати и прочими бумажными делами. С какой стати кому-то нападать на него во время дворцового пира?
— Вот именно поэтому всё и выглядит как внезапный порыв, — задумался Хэ Аньчан. — Во время пира охрана и патрули столичной стражи куда бдительнее обычного. Если бы это была давняя вражда, вряд ли выбрали бы такой момент. К тому же... — он запнулся и встретился взглядом с Се Цзиншэном. — Кажется, само это дело завели лишь для того, чтобы переложить вину на другого.
Вчерашний настрой Императора был очевиден всем: если бы не левое крыло чиновников и Бай Цзю, настоявшие на тщательном расследовании, Синь И не удалось бы избежать роли козла отпущения. Если это преступление совершили не люди левых и не фракция Бай Цзю, то истинный умысел заставляет задуматься. Именно то, что дело изначально задумывалось ради подставы, вызывало наибольшие опасения. Чжан Тайянь и Бай Цзю сейчас пребывают в состоянии шаткого равновесия сил; главная причина, по которой они не хотят вступать в открытую схватку из-за этого инцидента — страх, что кто-то третий подливает масла в огонь, желая извлечь выгоду. Никто не желал принимать на себя этот ушат грязи, поэтому Хэ Аньчан и Се Цзиншэн должны были участвовать в деле вместе — дабы подтвердить чистоту своих сторон и проследить за методами друг друга.
— Хотя слова Хэ-дажэня и резонны, — усмехнулся Се Цзиншэн, потирая кончик носа, — у меня есть иное мнение.
Цзо Кайчжи терпеть не мог его распущенность и коварство, но никогда не позволил бы личной неприязни помешать обсуждению дела. Даже не сменив гнева на милость, он произнес:
— Прошу, просветите нас, Се-дажэнь.
Се Цзиншэн с наигранной скромностью затараторил: «Что вы, что вы, не смею», а затем с улыбкой продолжил:
— Если кто-то решил рискнуть головой и совершить преступление именно в такой напряженный момент, это не так уж невозможно. Покойный хоть и был мелкой сошкой, но часто бывал во дворце и встречался с благородными особами. К тому же, разве не через его руки проходили дела о наследовании титулов всех членов императорского рода Великой Лань? Будь я императорским родственником, которого он схватил за неприглядный хвост, я бы сделал всё, чтобы этот рот замолчал навеки. Что до Управления делами Императорского рода, то там есть и глава приказа, и его заместители, так что смерть одного регистратора бури не поднимет. Однако он всё же был чиновником, поэтому нужен кто-то, кого легко скрутить, как послушную овцу, чтобы самому выйти сухим из воды.
Цзо Кайчжи остановился, нахмурив брови:
— В этом есть смысл. Хотя нельзя с уверенностью утверждать, что это дело рук кого-то из императорской родни, но это, по крайней мере, отсекает подозреваемых ниже пятого ранга.
— Есть ли в Управлении суда свитки с делами о наследовании, которыми занимался покойный Хэ? Нам стоит их просмотреть, — сказал Хэ Аньчан.
— Прошу, господа, свитки уже в заднем зале, — тут же отозвался Цзо Кайчжи.
Хэ Аньчан принялся просматривать свитки один за другим, а вот Се Цзиншэн не стал составлять ему компанию и под каким-то предлогом исчез. Увидев, что тот уходит, Цзо Кайчжи снова хмыкнул, но Се Цзиншэн удалился без объяснений.
Свитки хоть и не содержали пространных рассуждений, но их оказалось великое множество, и сведения в них были запутанными. Хэ Аньчан просидел в заднем зале до самой ночи без отдыха. В конце концов, он отложил несколько свитков в сторону, написал пару иероглифов на бумаге и остановился лишь тогда, когда догорела свеча.
Когда Се Цзиншэн вернулся, еще не рассвело. Прижимая к боку несколько свитков с картинами, он вошел в зал и, еще не успев сесть, увидел, что Хэ Аньчан уснул, упав головой на стол.
Свитки были сложены аккуратной стопкой, а спящий выглядел на удивление безмятежно и невинно.
Се Цзиншэн склонился над ним и долго смотрел, а затем вдруг ухмыльнулся, и уголок его рта изогнулся в озорной, почти злой улыбке. Он вытащил кисть из пальцев спящего, обмакнул в тушь и долго примеривался к этому лицу, подобному нефриту. Наконец, он нарисовал в уголке глаза полураспустившийся цветок лотоса. Обычно такие цветы рисуют, чтобы показать «чистоту, не запятнанную илом», но этот цветок, расцветший у глаза, рождал ощущение соблазна и порока. Закончив, Се Цзиншэн притворно ткнул пальцем в точку между бровей Хэ Аньчана, затем взгромоздился на стол, уперся руками в колени и стал разглядывать свою работу. Чем дольше смотрел, тем больше убеждался, что вышло отлично.
Чем дольше глядел, тем больше казалось...
Что-то с этим Хэ Аньчаном не так.
Холодный, почти неземной, но почему чем больше смотришь, тем он кажется соблазнительнее и желаннее!