21 глава
Ты подняла голову.
Решётчатая дверь была в нескольких метрах. Всего несколько метров. Но для тебя сейчас это расстояние равнялось вечности.
За решёткой был Хисын. Он смотрел на тебя, и в его глазах было столько боли, отчаяния и благодарности. Его лицо, измождённое, бледное, с впалыми щеками и потрескавшимися губами, было лицом человека, который уже простился с жизнью. Но в глазах, в этих огромных, тёмных, полных слёз глазах, горело что-то, что не давало ему умереть. Надежда. И эта надежда смотрела на тебя из-за решётки, дрожала на его губах, звучала в его голосе, когда он прошептал:
- Не смей умирать.
Его голос дрожал, срывался, но в нём было столько силы, что ты почувствовала, как где-то глубоко внутри, под слоем боли и усталости, загорается искра.
- Ты пришла за мной, - продолжал он, каждое слово давалось ему с трудом, будто он учился говорить заново. - Ты не имеешь права умирать.
Ты сжала зубы. Боль в ноге пульсировала, разрывала мышцы, заставляла мир плыть и качаться. Кровь стекала по кафелю, тёплая, липкая, она растекалась под тобой, и ты чувствовала, как силы покидают тебя, утекают вместе с ней. Но где-то внутри, там, где жила та, другая ты, та, что умирала каждую ночь в этом подвале, но каждое утро вставала, поднималась искра.
Ты перевернулась на живот. Кафель был холодным, скользким от крови, и каждый сантиметр давался с трудом. Ты подтянулась на руках, волоча за собой ногу, которая не слушалась, которая висела плетью, но ты не смотрела на неё. Ты смотрела на него.
С каждым движением боль вспыхивала с новой силой, в боку, в затылке, в ноге, во всём теле, которое кричало, умоляло остановиться. Но ты не останавливалась. С каждым сантиметром мир становился всё темнее, края сознания плавились, но ты видела его лицо. С каждым вздохом воздух становился всё тяжелее, но ты слышала его голос.
- Иди ко мне, - говорил он, и его худые, дрожащие руки тянулись к тебе сквозь решётку, покрытые ссадинами и шрамами.- Иди. Пожалуйста. Иди.
Ты ползла. По крови. По боли. По отчаянию. Ты ползла к нему, как ползла по полю в том первом сне, когда ещё не знала, кто зовёт тебя из темноты. Как ползла сквозь реальности, сквозь смерти, сквозь страх, которые преследовали тебя все эти недели. Ты ползла, потому что обещала. Потому что не могла остановиться. Потому что он ждал.
Твои пальцы коснулись решётки. Холодный металл обжёг кожу, но ты сжала его, чувствуя, как его руки накрывают твои, как его тепло вливается в тебя, как он шепчет твоё имя снова и снова.
- Я здесь, - прошептала ты, губы не слушались. - Я пришла.
Его глаза были полны слёз. Впервые за этот год, за все эти ночи, за все эти смерти, ты видела его не в темноте, не в кошмаре, не в отражении разбитого зеркала, а живого.
- Ты спасла меня, - его голос дрожал. - Ты пришла.
Ты не ответила. Ты просто держалась за решётку, чувствуя, как его пальцы переплетаются с твоими, как они сжимают твою руку, будто он боится, что если отпустит, ты исчезнешь. Как будто это ты была призраком, а не он.
- Я открою, - сказала ты, голос прозвучал твёрдо.
- Нет, - он покачал головой, в его глазах мелькнул страх. - Ты не сможешь. Ты истекаешь кровью. Нас найдут. Кто-нибудь придёт. Обязательно.
- Кто? - ты посмотрела на него, в твоём голосе было столько горечи, что он замолчал. - Кто придёт за нами, Хисын? Год тебя никто не искал. Год ты гнил здесь, а мир жил своей жизнью. Никто не придёт. Кроме меня.
Ты отпустила его руки, и он тихо вскрикнул, как ребёнок, который боится остаться один. Но ты не уходила. Ты развернулась, держась за бетонные стены, ломая ногти о неровную, холодную поверхность, и начала подниматься.
Боль была невыносимой. Каждое движение отдавалось в боку, в затылке, в ноге, которая волочилась за тобой, как мёртвый груз. Ты встала на одну ногу, второй касаясь пола лишь носком, чтобы не наступать. Руки дрожали, но ты держалась. Ты должна была держаться.
Железный стол стоял в углу, там, где Сонхо разложил свои инструменты. Ты добралась до него, цепляясь за стену, чувствуя, как кровь стекает по спине, по ноге, оставляя за тобой кровавый след. На столе, среди инструментов, которые блестели в тусклом свете лампы, лежал молоток. Тяжёлый, с деревянной рукояткой, он ждал, когда его возьмут.
Ты схватила его. Рукоятка была шершавой, тёплой от лампы, и ты сжала её, чувствуя, как пальцы смыкаются вокруг дерева, как вес молотка наполняет руку силой.
Ты развернулась, шагнула, переставляя здоровую ногу, волоча за собой раненую, и каждый шаг был подвигом. Но ты шла. К решётчатой двери. К массивному замку, который держал его в этой клетке целый год.
- Не надо, Т/и, - шептал Хисын, его голос был полон страха. - Нас обязательно найдут. Кто-нибудь придёт. Пожалуйста, не надо. Ты умрёшь.
Ты молчала, шагнула дальше, волоча ногу, оставляя на кафеле кровавую дорожку, которая становилась всё шире, всё ярче, всё страшнее. Ты остановилась перед замком. Массивный, стальной, он висел на решётке, как насмешка, как доказательство того, что его держали здесь намеренно, что кто-то каждый день приходил, смотрел на него, запирал эту дверь и уходил.
Ты занесла молоток над головой. Взмах. Удар.
Металл глухо звякнул о металл, и боль пронзила всё тело от пальцев, которые сжимали рукоятку, до бока, который горел огнём, до ноги, которая подкосилась, не выдержав тяжести. Ты согнулась, хватаясь за решётку, чувствуя, как холодный металл обжигает ладони. Рука, которой ты держалась за бок, стала мокрой от крови. Она текла быстро, так быстро, что казалось, в теле её уже не осталось.
Ты посмотрела на свои красные пальцы.
Терять было нечего.
Ты выпрямилась. С каждым движением мир качался, но ты стояла. Ты смотрела на замок, который чуть сдвинулся после удара, но не поддался. Ты занесла молоток снова.
Каждый удар отдавался в теле, в голове, в сердце. Каждый удар был криком, который ты не могла издать. Каждый удар был шагом к его свободе. Металл звенел, и этот звон разносился по подвалу, отражался от стен, возвращался к тебе эхом, и ты била снова, и снова, и снова, пока руки не онемели, пока в ушах не зазвенело, пока мир не сузился до одной точки, до этого замка, который держал его целый год.
Замок ударился о кафель.
Ты не сразу поняла, что случилось. Металлический грохот, от которого заложило уши, треск плитки под тяжестью падения и тишина. Внезапная тишина, в которой ты слышала только своё рваное дыхание.
Замок лежал на полу, в луже крови, среди осколков кафеля. Решётчатая дверь медленно открылась, будто ждала этого момента всё время.
Ты сделала пару шагов. Молоток выпал из рук, ударился о кафель, и ты не стала его поднимать. Он сделал своё дело. Теперь очередь была за тобой.
Ты вошла внутрь.
Камера была маленькой. Тесной. Стены в пятнах, пол в разводах, воздух, пропитанный запахом пота, крови и страха. Здесь он провёл год. Здесь, в этой клетке, на этом холодном полу, без света, без надежды, без права на жизнь.
А теперь он сидел у стены, сжавшись в комок, и смотрел на тебя. Его огромные, тёмные глаза, полные слёз, следили за каждым твоим движением. Ты сделала ещё один шаг, потом ещё, и нога подкосилась, мир накренился и ты упала.
Ты упала рядом с ним. На холодный пол, который помнил его боль, его слёзы, его отчаяние. Ты упала и не могла подняться. Не могла пошевелиться. Не могла даже открыть глаза.
Но ты чувствовала его руки. Худые, дрожащие, они коснулись твоего лица, провели по щеке, по волосам, по плечу. Они были тёплыми и живыми.
- Т/и, - голос Хисына дрожал, срывался, но в нём было столько нежности. - Только не умирай. Пожалуйста. Только не умирай.
Ты открыла глаза. Его бледное, изможденное лицо было прямо перед тобой, с впалыми щеками и потрескавшимися губами. На его коже были ссадины, синяки, шрамы. Старые и свежие, которые ещё не зажили. Его руки, которые держали тебя, были покрыты рубцами, порезами, гематомами, которые желтели и синели, наслаиваясь друг на друга. Он был сломлен. Он был уничтожен. Но он был жив.
По его щекам катились слёзы. Ты смотрела на них и не могла поверить, что этот человек, который прошёл через ад, который потерял всё, который был на волосок от смерти, плакал о тебе.
Ты тоже заплакала. Слёзы текли по твоему лицу, смешиваясь с кровью, с пылью, с болью, и ты не вытирала их. Ты смотрела на его измученное лицо и чувствовала, как сердце разрывается на части. Он мучился так долго. Так долго, что перестал верить, что кто-то придёт. Что кто-то услышит. Что кто-то спасёт.
- Прости меня, - прошептала ты, голос прозвучал так тихо, что ты сама едва услышала. - Прости, что так долго. Прости, что не смогла раньше. Прости…
Хисын покачал головой, его пальцы коснулись твоих губ, заставляя замолчать.
- Не смей извиняться, - сказал он, в его голосе была такая сила, что ты почувствовала, как внутри, под слоем боли и усталости, что-то оттаивает. - Ты пришла. Ты спасла меня. Ты…
Он не договорил. Слова застряли в горле, и он просто осторожно прижал тебя к себе, боясь причинить боль, боясь, что ты исчезнешь, как исчезали все его надежды. Ты чувствовала, как его сердце бьётся рядом с твоим, как его дыхание смешивается с твоим, как его слёзы падают тебе на плечо.
Сознание медленно уходило. Мир сужался, темнел, таял, как льдина на солнце. Ты чувствовала, как силы покидают тебя, как тьма подступает с краёв, мягкая, тёплая, обещающая покой. Но ты не боялась. Ты была готова. Готова умереть, чтобы он мог жить. Готова отдать всё, что у тебя было, чтобы он увидел солнце, чтобы он вдохнул свежий воздух, чтобы он вернулся к своей жизни, к своей матери, к своей музыке.
- Не умирай, - услышала ты его далекий, едва различимый голос. - Пожалуйста. Не умирай.
Ты хотела ответить, сказать ему, что всё будет хорошо, что он будет жить, что он должен жить, за вас обоих. Но слова не приходили. Только лицо Хисына, его глаза, его слёзы, его руки, которые держали тебя, не отпускали.
Ты закрыла глаза.