14 глава
Ты резко распахнула глаза.
Сердце выпрыгивало из груди, и ты не сразу поняла, где находишься. Комната плыла, сначала размытыми пятнами, потом медленно собиралась в привычные очертания. Шкаф, стол, окно, за которым уже виднелось рассветное небо. Своя комната. Своя кровать. Своя жизнь.
Ты сжалась в комок, подтянув колени к груди, обхватив их руками, и только тогда почувствовала боль. Она пришла из затылка и ты застонала, прикусывая губу, чтобы не закричать. Ладонь сама легла на то место, куда во сне пришёлся удар, и ты ждала, что пальцы нащупают кровь, рану, что угодно, но там была только чистая кожа.
Боль ушла так же внезапно, как появилась. Растворилась, будто её никогда и не было. Слёзы хлынули сами собой, и ты не пыталась их остановить.
Они текли по щекам, падали на подушку, на простыню, на руки, которыми ты закрывала лицо. Ты плакала от этих кошмаров, которые стирали грань между ночью и реальностью. От усталости, которая въелась в кости, стала частью тебя. От собственного бессилия, от того, что ты просыпаешься каждое утро с пустыми руками, с новыми вопросами, с чувством, что ты так близко, но никак не можешь дотянуться.
Ты несколько раз с силой ударила подушку кулаком, каждый удар выбивал из груди сдавленный звук, похожий на рыдание. Слёзы капали на простыню, оставляя тёмные, влажные пятна, и ты смотрела на них, не в силах остановиться.
Но время шло. Ты знала это.
Ты собралась с силами. Медленно, с трудом, как человек, который учится ходить заново, ты опустила ноги на пол, поднялась, сделала шаг к двери. Каждый давался через силу, но ты шла, потому что останавливаться было нельзя.
Душ ты включила на полную, на самую холодную воду, как делала каждое утро. Но ледяные струи уже не бодрили так, как пару недель назад. Ты стояла под ними, чувствуя, как вода стекает по лицу, смешиваясь со слезами, которых ты уже не замечала. Ты стояла, пока пальцы не онемели, пока дыхание не выровнялось, пока внутри не наступила тишина.
Ты вышла из душа, встала на коврик, холодные капли приятно стекали по телу, оставляя на коже дорожки, которые тут же высыхали. Ты накинула махровый халат и вышла на кухню.
Завтрак уже стоял на столе. Рис, суп, овощи, яичница, которую мама жарила каждое утро, даже когда опаздывала. Ты смотрела на эту еду, на тарелки, расставленные с такой заботой, на чашку чая, которую поставили на твоё место, и чувствовала, как внутри снова что-то сжимается.
- Доброе утро, - мама выглянула из-за холодильника, и её лицо озарила такая беззаботная улыбка, что ты почти поверила, что ничего страшного не происходит. - Я сегодня не успеваю поесть с тобой. Встречаюсь с подругой. Её два года не было в Сеуле, представляешь?
Она говорила быстро, сбивчиво, перекладывая что-то из шкафчика в сумку, и ты смотрела на неё, на эту суету, на этот обычный, человеческий день, который начинался для неё, и чувствовала, как между вами растёт пропасть. Она не знала. Она не должна была знать.
- Хорошо погулять, - ты выдавила улыбку. Ты взяла в руку палочки для еды, подцепила кусочек яичницы, поднесла ко рту, но есть не могла. Комок в горле не давал проглотить даже крошечный кусок.
Мама кинула ещё пару слов, про погоду, про то, что ужин в холодильнике, про то, чтобы ты не сидела допоздна, накинула плащ, поправила волосы перед зеркалом и скрылась за дверью. Её шаги затихли на лестнице, потом хлопнула дверь подъезда, и в квартире наступила тишина.
Тишина, которую ты так долго ждала.
Ты поставила палочки на стол, отодвинула тарелку. Есть не хотелось. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел, и единственное, о чём ты могла думать, это лицо, которое видела во сне. Ли Хисын. Его голос, его руки на решётке, его глаза, которые смотрели на тебя из темноты.
Ты знала, что должна сделать сегодня.
Мать Ли Хисына. Женщина, которая живёт в паре кварталов от тебя, которая потеряла рассудок год назад, когда пропал её сын. Мама рассказывала о ней, о том, как она раньше приходила на рынок, покупала овощи, улыбалась, спрашивала, как дела. И о том, как после исчезновения сына её будто подменили.
Ты поднялась из-за стола, прошла в комнату, открыла шкаф. Что надевают, когда идут к матери пропавшего человека? Ты достала тёмное пальто, серый шарф, чёрные ботинки. Ничего яркого. Ничего, что могло бы оскорбить чужую боль.
Перед зеркалом ты замерла на секунду. Ты провела рукой по волосам, поправила воротник. Бесполезно. Любой, кто посмотрит на тебя, поймёт, что ты не спала много ночей. Ты видела то, что не должна была видеть.
Ты взяла сумку, проверила, что внутри. Блокнот, ручка, телефон, запасное зарядное устройство, стикеры, которые приклеила к стене, с вопросами, на которые ещё не было ответов. Всё, что могло понадобиться. Всё, что могло помочь.
У двери ты остановилась. Сделала глубокий вдох, потом ещё один. Сердце колотилось спокойно, не так, как вчера, когда ты стояла на пороге дома Сынхо. Сегодня ты не боялась.
Ты открыла дверь и шагнула в коридор.
Улица встретила тебя холодом. Небо было серым, низким, но дождя не было, только ветер, который гулял между домами, заставляя ёжиться, поднимать воротник, прятать руки в карманы. Ты шла быстрым шагом, не оглядываясь, не замедляясь, и дорога, которую ты знала с детства, сегодня казалась чужой.
Дом матери Ли Хисына стоял в тихом переулке, в стороне от главной дороги. Старая пятиэтажка, такая же, как сотни других в этом районе, но ты узнала её сразу по облупившейся краске на подъезде, по занавескам, которые не меняли годами, по тишине, которая висела над этим подъездом тяжелее, чем над соседними.
Ты остановилась у двери, чувствуя, как внутри всё сжимается. На звонке, рядом с фамилией, была приклеена маленькая наклейка, цветок, который выцвел на солнце и потерял цвет. Чей-то почерк, аккуратный, почти каллиграфический: "Ли".
Ты подняла руку, нажала на кнопку.
Звонок резко прозвенел где-то в глубине квартиры. Ты ждала. Ни шагов, ни голосов, ни шороха.
Ты нажала снова. И снова. И снова.
На четвёртый раз ты услышала медленные, шаркающие шаги. Кто-то шёл к двери, и каждый шаг давался с трудом, будто человеку было тяжело нести собственное тело.
Дверь открылась.
На пороге стояла женщина. Когда-то она была красивой, ты видела это в чертах её лица, в правильном разрезе глаз, в тонких скулах. Но сейчас перед тобой стояла тень. Сухая, седая, согнутая годами, которые легли на неё не постепенно, а одним ударом. Её темные глаза смотрели на тебя с каким-то странным выражением.
- Вы… - ты запнулась, чувствуя, как пересохло в горле. - Вы мать Ли Хисына?
Женщина не ответила. Она просто смотрела на тебя, и в её взгляде было что-то. Она смотрела на тебя так, будто знала, зачем ты пришла, ещё до того, как ты открыла рот.
- Я журналист, - продолжила ты, голос прозвучал тихо. - Я пишу статью о… о вашем сыне. О том, что случилось год назад. Мне очень жаль, что я вас беспокою, но…
- Заходи, - перебила женщина, её голос был сухим, безжизненным.
Она отступила в глубину квартиры, и дверь открылась шире. Ты переступила порог, внутри пахло чем то вроде увядших цветов.
Квартира была маленькой, тесной, заставленной мебелью, которая помнила лучшие времена. Старый диван, накрытый пледом. Шкаф с книгами, корешки которых выцвели на солнце. Стол, на котором стояла пустая ваза. И повсюду, на полках, на подоконнике, на комоде, стояли фотографии.
Ты не могла отвести от них взгляд. Ли Хисын в детстве, с огромным плюшевым мишкой. Ли Хисын в школьной форме, с грамотой в руках. Ли Хисын на выпускном, в костюме, с серьёзным лицом, которое не вязалось с его возрастом. Ли Хисын взрослый, на фоне реки, в горах, в студии звукозаписи. Везде он улыбался. Везде он был живым.
Женщина прошла в комнату, села на стул у окна, указала рукой на диван напротив.
- Садись, - сказала она. - Давно никто не приходил.
Ты опустилась на диван, чувствуя, как пружины жалобно скрипнули под тобой. Женщина смотрела в окно, на серое небо, на ветки деревьев, которые качались на ветру, её лицо было спокойным.
- Вы говорите, журналистка, - сказала она, не поворачивая головы. - А какая газета?
- "Городские вести", - ответила ты. - Маленькая. Вы наверняка не слышали.
- Слышала, - женщина повернулась к тебе, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на усмешку. - Я все газеты читаю. Все, что пишут о моём сыне. Всё, что писали раньше. Всё, что пишут сейчас. - Она помолчала. - Но в вашей газете о нём не писали. Я бы запомнила.
Ты опустила глаза, чувствуя, как щёки заливает краска. Ложь, которая казалась такой безобидной, рассыпалась в прах при первом же прикосновении.
- Я… - начала ты, но женщина перебила.
- Не надо врать, - сказала она, и в её голосе не было гнева. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость человека, который слишком долго ждал. - Зачем ты пришла на самом деле?
Ты молчала несколько секунд, собираясь с духом. А потом слова полились сами собой, не те, что ты готовила по дороге, не те, что репетировала, лёжа в темноте. Другие.
- Мне снятся сны, - сказала ты, и голос дрогнул. - Каждую ночь. Я вижу поле, пшеницу, а потом проваливаюсь в подвал. Там темно, холодно, пахнет ржавчиной. И я слышу голос. Он зовёт меня по имени. Он просит помочь.
Женщина не шевелилась. Она смотрела на тебя, и в её глазах, в этих тёмных, глубоких, выцветших глазах, появилось что-то живое.
- И вчера, - продолжила ты, чувствуя, как слова застревают в горле, - вчера я увидела его лицо. Я увидела его за решёткой.
Наступила долгая тишина.
А потом женщина заплакала.
Беззвучно. Слёзы текли по её щекам, но лицо оставалось спокойным, и только губы дрожали, сжатые в тонкую, бледную линию. Она не вытирала их. Она просто сидела и смотрела на тебя, в этом взгляде было столько боли.
- Год, - сказала она, голос её дрожал. - Год я жду, чтобы кто-нибудь пришёл и сказал мне правду. Полиция сказала пропал. Друзья сказали уехал. Знакомые сказали забудь. А я знала. Я знала, что он не уехал. Я знала, что он не мог просто так исчезнуть. Он звонил мне каждое воскресенье. Каждое воскресенье, десять утра. И в то воскресенье он не позвонил.
Она замолчала.
- Вы знаете, где он? - спросила она, и в её голосе появилось что-то, чего ты не ожидала. Надежда. Такая хрупкая, такая отчаянная, что ты испугалась, что одно неосторожное слово может раздавить её. - Вы знаете, где мой сын?
Ты смотрела в её глаза, полные слёз, полные надежды, полные той любви, которая не умирает, даже когда хоронили уже всё, что можно похоронить, и не могла вымолвить ни слова.
Что ты могла сказать? Что ты видела его в подвале? Что он звал тебя по имени? Что ты слышала его голос, но не могла дотянуться? Что ты умирала каждую ночь, пытаясь его спасти?
- Я не знаю, где он, - сказала ты наконец, и эти слова были тяжелее, чем любая ложь. - Но я знаю, что он жив. Я слышу его. Каждую ночь. Он просит помочь. И я найду его. Я обещаю вам.
Женщина смотрела на тебя долго, пристально.
- Ты похожа на него, - сказала она вдруг. - Когда он был маленьким, он тоже никого не слушал. Тоже лез, куда не надо. И тоже обещал найти правду, даже когда все говорили, что её нет.
Она протянула руку, и её сухие пальцы коснулись твоей ладони.
- Найди его, - сказала она. - Пожалуйста. Найди моего сына.
Ты сжала её руку, чувствуя, как дрожат её пальцы, как тепло, исходящее от них, смешивается с твоим собственным.
- Найду, - сказала ты. - Я обещаю.
----------------------------------------------------------
Уважаемые читатели, очень прошу, не забывайте ставить реакции на главы 🙏
Для авторов это очень важно