10 глава
На следующий день ты снова ехала за город.
Автобус покачивало на ухабах, и каждый толчок отдавался в груди тревогой. Сердце колотилось, и ты то и дело прижимала ладонь к ключицам, словно могла удержать его на месте.
Всю ночь ты не спала. Всю ночь ты лежала в темноте, глядя в потолок, и прокручивала в голове слова, которые скажешь, когда наконец найдёшь Чхве Сонхо или его брата. Ты придумывала фразы, отбрасывала их, начинала заново. Ты репетировала, как актриса перед премьерой, но каждое новое предложение казалось фальшивым, неспособным передать того, что рвалось наружу.
"- Здравствуйте, меня зовут…"
Нет.
"- Я журналист, я хочу спросить вас о деле Ли Хисына…"
Слишком прямо.
"- Пожалуйста, расскажите мне правду…"
Слишком наивно.
К рассвету ты сдалась. Мысли так и не сложились в цельные предложения. Они лежали в голове грудой обломков, которые нельзя было собрать в единую конструкцию. Ты приняла ледяной душ, наскоро проглотила чай, который мама поставила перед тобой, и вышла из дома, оставив вопрос "ты опять не спала?" висеть в воздухе без ответа.
Автобус шёл долго. Город остался где-то позади, за полем, за лесом, за поворотом, который ты уже не запомнила. За окном тянулись однообразные пейзажи. Серое небо, серые поля, серые дома, которые попадались всё реже, пока не исчезли совсем. Ты смотрела на этот мир, плывущий за стеклом, и чувствовала, как реальность становится зыбкой, как границы между сном и явью стираются, превращая дорогу в бесконечный коридор, ведущий неизвестно куда.
Ты почти не заметила, как автобус остановился.
- Конечная, - объявил водитель, его голос прозвучал громко.
Ты поднялась, шагнула на подножку, выдохнула и вышла в темноту.
Освещения здесь не было.
Улица, если это вообще можно было назвать улицей, уходила вперёд узкой лентой асфальта, потрескавшегося, поросшего травой по краям. Фонари не горели, и только редкие окна домов светились жёлтыми квадратами где-то вдалеке, но их света не хватало даже на то, чтобы осветить собственные пороги.
Ты достала телефон, включила фонарик. Белый луч выхватил из темноты неровный кусок дороги, с ямами, в которых стояла вода после недавнего дождя. Где-то впереди натужно лаяла собака, будто предупреждала кого-то о твоём приближении.
Ты шагнула вперёд.
Дорога была неровной, и ты то и дело спотыкалась. Каблуки увязали в трещинах, ноги скользили на мокрых участках, и каждый шаг требовал внимания, которого у тебя почти не осталось. Ты шла, подсвечивая себе под ноги, и луч фонарика прыгал, выхватывая то кусок забора, то ствол дерева, то чью-то тень, которая оказывалась просто кустом, раскачивающимся на ветру.
Ветер здесь был другим. Не городским, не тёплым. Он дул с полей, холодный, сырой, пахнущий землёй и прелыми листьями. Он забирался под куртку, заставлял ёжиться, и ты пожалела, что не надела что-то более тёплое.
Ты шла, считая дома. Номера были видны плохо, таблички покосились, краска облупилась, цифры стёрлись до полузначков. Ты всматривалась в темноту, водила лучом по заборам, по калиткам, по стенам, которые смотрели на дорогу тёмными провалами окон.
Сердце колотилось так сильно, что ты слышала его даже сквозь шум ветра. Где-то внутри, там, где страх перемешался с решимостью, жило одно чувство, которое ты не могла назвать. Осознание, что сейчас, в следующую минуту, ты подойдёшь к нужной двери, постучишь, и всё изменится.
Ты остановилась.
Дом стоял в конце улицы, чуть в стороне от остальных. Небольшой, одноэтажный, с крышей, покрытой шифером, который местами покосился и сполз. Забор покрашен когда-то зелёной краской, но краска облупилась, обнажив дерево, которое потемнело от дождей и снегов. Калитка была приоткрыта, сквозь щель виднелся двор, заросший травой, и дорожка, ведущая к крыльцу.
В окнах горел теплый, желтый свет. Свет, который обещал, что внутри есть кто-то живой.
Ты стояла у калитки, сжимая телефон в руке, и чувствовала, как дрожат пальцы от холода и страха. От того, что сейчас, сию секунду, ты переступишь порог, который, возможно, нельзя будет переступить обратно.
Ты сделала шаг. Калитка протяжно скрипнула. Ты шагнула во двор, и влажная трава зашелестела под ногами, она цеплялась за лодыжки, не желая отпускать.
Крыльцо было деревянным, старым. Ступеньки прогнулись под весом, и ты поднималась медленно, проверяя каждую, боясь провалиться.
Дверь старая, массивная, с ручкой, которую держали сотни рук до тебя.
Ты подняла руку, замерла на секунду, собираясь с духом. В голове снова заметались обрывки фраз, которые ты репетировала всю ночь, но они рассыпались, как листья на ветру.
Ты постучала.
Три удара растворились в ночи, не оставив следа. В ответ тишина. Только ветер шумел в ветвях старой яблони, что росла у забора.
Ты ждала. А потом внутри дома что-то скрипнуло. Кто-то шёл к двери, и каждая секунда этого приближения растягивалась в вечность.
Дверь начала открываться.
Сначала ты увидела только желтую полоску света, она разрезала темноту крыльца, ослепила на мгновение. А потом из этого света, щурясь, как человек, которого разбудили среди ночи, выглянул мужчина.
Лет шестидесяти, с седыми волосами, редкими, зачёсанными назад, с лицом, изрезанным морщинами, которые говорили о жизни, прожитой не в тишине и покое. Он был одет в старую клетчатую рубашку, подвёрнутую по локти, и домашние штаны, и весь его вид говорил о том, что он не ждал гостей. Особенно таких, стоящих на крыльце в темноте, с дрожащим телефоном в руке, с глазами, которые горят каким-то нездешним огнём.
Он смотрел на тебя долго, пристально, и ты чувствовала, как его взгляд сканирует лицо, одежду, руки, ищет угрозу, ответ, причину, по которой кто-то пришёл к нему в такое время.
- Вам кого? - спросил он, голос у него оказался низким, хриплым, с той особенной ноткой, которая появляется у людей, которые долго живут в одиночестве и отвыкли разговаривать.
Ты открыла рот, чтобы сказать что-то, одно из тех предложений, что готовила всю ночь, но слова застряли в горле, и из груди вырвалось только тихое, почти неслышное:
- Я ищу Чхве Сонхо. Говорят, у него здесь живёт брат.
Мужчина не ответил сразу. Он смотрел на тебя, и его лицо не меняло выражения. Ни удивления, ни страха, ни гнева. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость человека, который давно привык, что прошлое рано или поздно стучится в дверь.
- А ты кто ему будешь? - спросил он наконец.
Ты сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле.
- Журналист, - сказала ты, и это слово прозвучало так тихо, что ты сама едва его услышала.
Мужчина молчал. Ветер шумел в ветвях, где-то скрипела калитка, и тишина между вами становилась всё тяжелее. А потом он отступил в глубь коридора, и дверь открылась шире.
- Заходи, - сказал он.