𝐭𝐡𝐞 𝐫𝐞𝐝𝐞𝐦𝐩𝐭𝐢𝐨𝐧 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

В последующие дни, после того как график дежурств перекроили, то странное чувство, будто время застыло — первые сутки после прибытия раненых, когда всё смешалось в один бесконечный кровавый марафон, — улетучилось на хрен. Испарилось. Бетти была рада, что занята весь день, с семи утра до восьми вечера, с несколькими получасовыми перерывами на еду, которую и едой-то назвать было нельзя — баланда, от которой пучило живот и хотелось спать. Когда в пять сорок пять звонил будильник — этот мерзкий, пронзительный писк, — она выныривала из глубокой, тёмной ямы, в которую проваливалась, обессиленная, с вечера. И после нескольких секунд пребывания между сном и явью, снова ощущала то самое волнение, которое не отпускало её уже несколько недель. Это походило на пробуждение ребёнка в день Рождества: ты ещё не открыл глаза, но уже чувствуешь в груди неясный радостный трепет, и только потом вспоминаешь, почему. А потом — бам! — реальность бьёт тебя по лицу.

Не открывая глаз, чтобы яркий свет того самого майского утра не ослепил её, Бетти нашаривала кнопку на будильнике и снова откидывалась на подушку. Вот тут-то и наваливалось то самое — ощущение, абсолютно не похожее на рождественское. Не похожее ни на что другое. В любую минуту здесь может случиться что-то ужасное. Катастрофа. Теракт. Обвал. Ракетный удар. Но об этом говорили все — от больничных санитаров, сформировавших отряд добровольцев, до премьер-министра, рисовавшего в своих речах картины страны, охваченной паникой, умирающей от голода, от бомбёжек, от всего сразу. Бетти понимала: грядёт нечто дерьмовое. Перестрелки на улицах, публичные казни — это уже мелькало в новостях, — рабское унижение, конец всему, что она знала.

Но, сидя на краю своей измятой, всё ещё тёплой постели и натягивая чёрные чулки, которые вечно сползали, она не могла избавиться от этого постыдного в её положении чувства пьянящей радости. По всеобщему мнению, страна осталась в одиночестве — один на один с волками. И, чёрт возьми, это было даже к лучшему.

Всё теперь казалось другим. Рисунок из лилий на её старом несессере, который мать подарила ей на восемнадцатилетие, — коробка, которую она ненавидела, — вдруг стал резким, почти трёхмерным. Зеркало в облезлой пластмассовой раме, висевшее над раковиной, отражало свет так, будто внутри него зажглась лампочка. Её собственное лицо в нём — бледное, с синяками под глазами, но живое — выглядело ярче, острее, рельефнее. Шарообразная дверная ручка, когда Бетти поворачивала её по утрам, была ледяной и твёрдой на ощупь — ощущение, от которого мурашки бежали по позвоночнику. Выйдя в коридор и услышав в отдалении, на лестнице, тяжёлые шаги (кто-то из санитаров тащил ящик с медикаментами), она представляла себе сапоги военных, и у неё сводило живот.

Перед завтраком она урывала несколько минут, чтобы пройтись вдоль реки. Даже в этот ранний час в ясном, омытом утренней свежестью небе можно было заметить вдали на юге тёмные клубы дыма — там, за госпиталем, что-то горело. Неужели действительно могло случиться так, что когда-нибудь эта херня доберётся до них? Бетти не знала. И никто, мать его, не знал.

Отчётливость всего, что она видела, слышала, к чему прикасалась, объяснялась не новизной и буйством раннего лета, а тем, что события приближались к тому самому моменту истины — к точке невозврата. И она чувствовала: эти дни особым образом запечатлеются в её памяти навсегда. Эта яркость, эта длинная вереница солнечных дней была тем самым финальным всплеском радости перед наступлением какой-то чёрной полосы. Утренние гигиенические процедуры, моечная с её вонью, раздача чая (который никто не пил, потому что он был отвратительным), перевязки и новые невосполнимые потери — ничто не могло испортить её настроения. И это подспудное ощущение накладывало отпечаток на всё, что она делала, и было постоянным фоном её существования. А ещё что-то внутри подгоняло её, заставляло торопиться с осуществлением своих планов. Бетти чувствовала: времени у неё в обрез. «Замешкаешься, — думала она, натягивая перчатки, — и, может статься, другого шанса не будет. Никогда».

Новых раненых привозили каждый день, но поток уже не был таким плотным, как в ту самую ночь. Система наконец-то заработала как часы, и теперь каждый пациент лежал на своей койке, а не на носилках между ними. Тех, кому требовалась операция, готовили и отвозили в хирургический блок, который по-прежнему располагался в полуподвале. После этого большинство пациентов отправляли для реабилитации в другие госпитали, подальше от линии фронта. Смертность среди раненых оставалась высокой, но для практиканток это перестало быть драмой — просто часть рутины: загородить койку ширмой, у которой капеллан читает молитву над умирающим, натянуть простыню на лицо, позвать санитаров, снять грязное бельё и постелить чистое. Конвейер. Как быстро блекли и сливались в памяти лица ушедших! Лицо сержанта Муни наплывало на лицо рядового Лоуэлла, они обменивались своими смертельными ранами между собой и с другими солдатами, чьих имён Бетти уже не могла вспомнить, даже если бы ей приставили пистолет к виску.

Теперь, когда одна из враждующих армий прорвала оборону и стремительно продвигалась, считалось, что столица в любой момент может подвергнуться атаке с воздуха или диверсиям. Никому без крайней необходимости не рекомендовалось оставаться в городе. Окна нижних этажей обложили дополнительными мешками с песком, полицейские в форме проверяли состояние подвалов и убежищ. Несколько раз проводили учения по эвакуации пациентов из здания — с выкрикиваемыми командами, свистками и отборным матом. Репетировали также тушение пожаров, доставку раненых на пункты сбора, надевание противогазов на тех, кто не мог двигаться. Сёстрам постоянно напоминали: в первую очередь они обязаны защитить себя — надеть маски самим. Сестра Драммонд больше не терроризировала девчонок. Теперь, когда они приняли крещение кровью, она уже не разговаривала с ними как со школьницами. Распоряжения отдавала хладнокровно, профессионально, по-деловому.

В такой новой, более спокойной обстановке Бетти не составило труда поменяться дежурствами с Фионой. Фиона отнеслась к этому великодушно — согласилась отработать субботу вместо понедельника, хотя сама не имела ни малейшего понятия, зачем это Бетти.

Из-за административной неразберихи — какая же бюрократия без этого? — кое-кто из идущих на поправку раненых остался в госпитале. Несмотря на то что они отоспались и при регулярном питании немного отъелись, даже среди тех, кто не стал инвалидом, царило мрачное, подавленное настроение. Пехотинцы. Они лежали на койках, курили, уставившись в потолок, и перебирали в памяти события последних недель. Или собирались маленькими группками у открытых окон и бубнили о чём-то своём. Эти люди презирали себя. Некоторые говорили Бетти, что не сделали ни единого выстрела за всю кампанию. Но самое бурное негодование вызывали у них высшее командование и собственные офицеры, бросившие их на произвол судьбы во время отступления. Больше всего бесила та бравурная кампания в прессе, которая представляла бегство как чудо спасения и расписывала героизм в радужных тонах. Бетти слышала, как один из них сказал:

— Это ж была просто бойня, мать их! Сраные вояки, вот кто.

Некоторые солдаты недружелюбно относились даже к медикам, не делая различия между генералом и медсестрой. Для них все были представителями безмозглого начальства, которое отсиживается в тылу, пока они подыхают на передовой. Чтобы вразумить таких, нужен был авторитет самой сестры Драммонд — её ледяного взгляда хватало, чтобы заткнуть даже самого буйного.

В субботу утром Бетти покинула госпиталь в восемь часов, ещё до завтрака, и двинулась вдоль реки, вверх по течению. Пока она шла до въезда на территорию, мимо проехали три переполненных автобуса. Маршруты на них были заклеены — «чтобы враг не догадался». Впрочем, Бетти это не расстраивало, потому что путь она решила пройти пешком. Таблички с названиями улиц были сняты или закрашены — то ли из соображений секретности, то ли просто чья-то дурацкая инициатива. Она смутно представляла, что ей нужно пройти вдоль реки мили две, потом повернуть налево, то есть на юг. Большую часть карт города изъяли власти — якобы для предотвращения шпионажа. Бетти с трудом удалось раздобыть мятый план старого автобусного маршрута, выпущенный ещё хрен знает когда. Он протёрся на сгибах, в том числе и на месте, совпадавшем с её собственным маршрутом. Разворачивать карту было рискованно — она могла разорваться прямо в руках. Кроме того, Бетти боялась, что это вызовет подозрения у местных. В новостях передавали о диверсантах, маскирующихся под медсестёр и монашек — они якобы разбредаются по городам и смешиваются с населением. Вспомнив об этом, Бетти почувствовала себя параноиком.

Идя против движения транспорта, она мысленно повторяла детские стишки. Очень немногие она помнила от начала до конца. Впереди остановился старенький фургон с логотипом молочной компании, водитель вылез и стал подтягивать ремень на колесе, что-то бормоча своей машине. Бетти остановилась рядом и вежливо кашлянула — и вдруг вспомнила старика Хардмена с его тележкой. Водитель оказался очень дружелюбным и, прокашлявшись, путано объяснил, куда ей идти. Это был дородный мужик с седой бородой, пожелтевшей от табака. Он махнул рукой налево, в сторону развилки под железнодорожным мостом. Бетти показалось, что рановато удаляться от реки, но, когда она продолжила путь, спиной почувствовала его взгляд — молочник стоял и смотрел ей вслед.

Бетти удивилась, насколько неприспособленной и робкой она оказалась после всего, что довелось повидать в последние дни. Перестав быть частью привычного коллектива, где каждая минута расписана, она нервничала и чувствовала себя не в своей тарелке. Вот уже несколько месяцев она жила в замкнутом мире этого госпиталя и знала своё скромное место в отделении. Чем лучше она работала, тем легче ей было подчиняться приказам и правилам. Давно уже ей не приходилось принимать решения самостоятельно.

Когда Бетти вошла под мост, по нему проехал поезд. Оглушительный ритмичный грохот заставил её задрожать. Сталь, трущаяся о сталь, длинные рельсы, соединённые болтами, — всё это было делом рук нелюдей. Её же забота — драить полы и менять повязки. Но, выйдя из-под моста и ступив на клочок травы, освещённой утренним солнцем, она услышала лишь безобидный перестук уходящего вдаль пригородного поезда.

Пройдя через парк, Бетти очутилась возле маленькой фабрики, за стенами которой так грохотали станки, что вибрировал даже тротуар. Кто знает, что производили за этими грязными окнами и почему жёлто-чёрный дым валил из трубы над крышей? Дым был едким, пахло какой-то химией.

На противоположной стороне улицы, по диагонали, была приоткрыта дверь паба. Внутри мальчик с красивым, но грустным лицом вытряхивал в корзину пепельницы. Двое мужчин в кожаных фартуках сгружали с грузовика и таскали по покатой доске ящики с пивом. Бетти никогда не видела столько лошадей на улицах. Должно быть, военные конфисковали весь транспорт. Кто-то изнутри распахнул подвальный люк, створки с грохотом упали на мостовую, подняв облако пыли, и из люка высунулся мужик. Повернув голову, он посмотрел ей вслед. Бетти показалось, что она видит гигантскую шахматную фигуру.

Возницы тоже наблюдали за ней. Один присвистнул:

— Как дела, милашка?

Такие вопросы её никогда не обижали, но она не знала, как на них реагировать. Сказать «спасибо, хорошо»? Бетти улыбнулась, радуясь, что её лицо скрыто капюшоном накидки. Было очевидно: все думают о предстоящей катастрофе, но ничего не остаётся, кроме как жить дальше. Даже если придут плохие времена, люди продолжат играть в теннис, сплетничать, пить пиво. Возможно, перестанут свистеть вслед симпатичным девушкам.

Улица становилась уже и извилистее. В одном месте прямо на тротуар выходил ряд викторианских домов из красного кирпича. Женщина в клетчатом фартуке яростно, словно безумная, мела тротуар перед своим домом. Из открытой двери доносился запах жареного лука. Она отступила, пропуская Бетти, потому что тротуар был узким, но на приветствие ответила лишь свирепым взглядом.

Навстречу шла женщина с четырьмя лопоухими мальчиками. У одних были портфели, у других — рюкзаки. Они дурачились, прыгали, пинали ногами старую туфлю. Мать, уставшая, с мешками под глазами, крикнула:

— Да прекратите же вы наконец! Дайте пройти сестрице.

Когда они поравнялись, женщина, чуть повернув голову, смущённо и немного виновато улыбнулась Бетти. У неё недоставало двух передних зубов. Она была надушена так, что щипало в носу, и держала между пальцами незажжённую сигарету.

— Они так радуются, что уезжают из города! Вы не поверите — они никогда не были в деревне.

— Удачи вам, — сказала Бетти. — Надеюсь, вам повезёт с хозяевами.

Женщина громко рассмеялась.

— С этой оравой никаким хозяевам ничего не светит!

Наконец Бетти подошла к месту, где сливалось несколько тенистых улочек. Она смутно припомнила соответствующий квадрат на карте и решила, что это и есть Стоквелл. Южное направление можно было угадать по бетонному блокпосту, который охраняла кучка скучающих ополченцев. У них была одна винтовка на всех, и та, кажется, нерабочая. Самый старший, в фетровой шляпе, рабочем комбинезоне и красной повязкой на рукаве, с обвисшими, как у бульдога, щеками, отделился от остальных и попросил предъявить удостоверение. Потом с важным видом махнул рукой: мол, можете идти. У него Бетти не стала уточнять дорогу.

Она решила, что нужно пройти по Клэпем-роуд ещё примерно мили две. Народу здесь было меньше, движение не такое интенсивное, а сама улица — шире. Относительную тишину прорезало лишь дребезжание отходившего от остановки трамвая. Вдоль улицы тянулись аккуратные жилые дома — добротные, из светло-красного кирпича. Бетти позволила себе присесть в тени платана на низкий каменный парапет и снять туфлю, чтобы осмотреть волдырь на пятке. Лопнул, зараза. Кожа прилипла к заднику. Надо будет заклеить пластырем, когда вернётся.

Мимо проехала колонна трёхтонок, направлявшаяся из города на юг. Бетти посмотрела вслед, подсознательно ожидая увидеть в крытых кузовах раненых. Но там были лишь деревянные ящики — может, боеприпасы, может, сухпайки, может, пустые гробы.

Через сорок минут она добралась до станции метро «Клэпем-Коммон». Приземистая церковь, сложенная из необработанного камня, оказалась закрыта. Бетти достала письмо от матери (она его всё носила с собой) и уточнила название. Продавщица обувного магазина указала ей другую церковь. Она перешла дорогу и ступила на траву, но сначала церкви не увидела — её почти полностью скрывали густые кроны деревьев.

Церковь Святой Троицы оказалась не такой, какую ожидала увидеть Бетти. Она представляла что-то величественное, в готическом стиле, с витражами, с бронзовым светом. Но это было изящное кирпичное строение, похожее на греческий храм: чёрная черепичная крыша, простые окна, низкий портик с белыми колоннами. Неподалёку от входа стоял чёрный блестящий «роллс-ройс» — дверца со стороны водителя распахнута, но водителя не видно. Проходя мимо машины, Бетти ощутила тепло от радиатора — интимное, как тепло живого тела, — и услышала пощёлкивание остывающего металла.

Она поднялась по ступенькам и толкнула тяжёлую дверь, окованную медными гвоздями.

Внутри пахло воском и старым камнем — сладковато, приторно, как в любом старом здании. Даже стоя спиной к собравшимся и осторожно закрывая за собой дверь, Бетти поняла: церковь почти пуста. Священник бубнил что-то нараспев, голос отражался от стен и возвращался эхом. Она остановилась у входа, давая глазам привыкнуть к сумраку. Потом прошла к задней скамье и села на дальний конец, откуда был виден алтарь.

Бетти доводилось бывать на многих свадьбах, хотя на грандиозное венчание Гермионы, сестры Роуз— по малолетству. Между своими живущими врозь родителями сидели близнецы — Том и Нил, выросшие на полголовы. По другую сторону прохода сидели трое из семейства Маршалл. Вот и вся публика. Скромная церемония, только для родственников. Никаких репортёров. Присутствие Бетти тоже не предполагалось.

Ритуал был ей хорошо знаком, и она сразу поняла, что главного не пропустила.

— Во-вторых, он призван оградить от греха прелюбодеяния тех, кто не наделён добродетелью воздержания, и позволить им вступать в брак и жить, как подобает целомудренному рабу Господню, — вещал священник.

Перед алтарём, обрамлённые его белым облачением, стояли жених и невеста. Линда была в пышном белом платье под густой фатой. Волосы заплетены в одну косу, которая свисала до пояса из-под водопада тюля и кружев. Маршалл держался прямо, подложные плечи его пиджака торчали острыми углами.

В мозгу Бетти высыпали детали: Линда, вся в слезах, входит в её комнату, её запястья в ссадинах и синяках, царапины на плече Линды и на лице Маршалла, молчание Линды в темноте у озера, пока её, Бетти, серьёзная, смешная и слишком «правильная» знакомая, пыталась разобраться, где правда, а где ложь. Бедная, тщеславная и уязвимая Линда с жемчужиной на бархотке, благоухающая розовой водой. Она спасала себя от унижения тем, что влюбилась — или убедила себя, что влюбилась, — и не могла поверить в свою удачу, когда Бетти вызвалась объяснить всё вместо неё и бросить обвинение. Какая удача для Линды — лишившейся невинности, едва перешагнув порог детства, — выйти замуж за своего насильника.

— ...Если кто-нибудь знает обоснованную причину, по которой эти двое не могут быть соединены узами законного брака, пусть этот человек либо объявит это сейчас, либо хранит потом свою тайну до скончания века.

Неужели это действительно свершится? Неужели она сейчас поднимется на ватных ногах, с трепещущим сердцем и пустым желудком, и выйдет на середину прохода? Словно Христова невеста под своим капюшоном, под взглядами повернувшихся гостей, предстанет перед алтарём, где, раскрыв от удивления рот, стоит священник, и дерзко, недрогнувшим голосом изложит свои резоны, свою обоснованную причину? Она не собиралась этого делать. Но священник задал этот вопрос — Книга общей молитвы, чёрт бы её побрал, — и он провоцировал её. Что может её удержать? Вот шанс публично признаться в своих терзаниях и очиститься от вины. Перед алтарём самой рассудительной на свете церкви.

Но те ссадины и царапины давно зажили. А всё, что она тогда утверждала, противоречило тому, что она могла бы сказать теперь. Невеста не выглядит жертвой. Брак совершается с согласия её родителей. Более того, жених — шоколадный магнат, владелец целой империи. Гермиона уже, наверное, потирает руки в предвкушении богатства. Сказать, что Пол Маршалл, Линда Куинси и она, Бетти Барретт, по тайному сговору отправили в тюрьму невиновного человека? Но показания, на основании которых его осудили, это её собственные показания. Они были открыто зачитаны в суде. Приговор остался в силе. Рэйф отсидел своё.

Сердце выскакивало из груди, ладони вспотели. Но Бетти продолжала сидеть, склонив голову, как кающаяся грешница.

— Я призываю и требую, чтобы вы оба ответили так, как будете отвечать в день Страшного суда, когда все тайны людские выйдут наружу: если вам известны препятствия, кои не позволяют вам соединиться в законном браке, признайтесь в этом сейчас.

По любым подсчётам, до Страшного суда ещё очень далеко. А до тех пор тайна, известная только Маршаллу и его невесте, будет надёжно укрыта за крепостными стенами их брака. Каждое слово, произносимое во время церемонии, — ещё один кирпич в эту стену.

— Кто вручает эту женщину попечению этого мужчины?

Сесил, отец Линды, быстро вышел вперёд и вложил руку Линды в руку Маршалла.

Бетти напрягала слух, пытаясь уловить в голосах хоть малейший признак сомнения. Но Маршалл, а потом Линда повторили слова клятвы: она — уверенно и даже с наслаждением, он — неразборчиво и рассеянно. Как возмутительно, как сладострастно прозвучало, когда Линда сказала:

— Клянусь принадлежать тебе телом и душой.

— Давайте помолимся.

Семь голов в переднем ряду опустились. Священник снял очки, запрокинул голову и, закрыв глаза, воззвал к небесам.

— О Господь предвечный, творец и спаситель рода людского, податель божественной милости...

Последний кирпич лёг на место, когда священник, снова надев очки, произнёс:

— Объявляю вас мужем и женой.

Потом были ещё молитвы, псалом, «Отче наш», длинная прощальная молитва. Когда священник повернулся, чтобы вести новобрачных к выходу, орган грянул марш, и ноты посыпались на головы.

Бетти, стоявшая на коленях, поднялась и повернулась к приближающейся процессии. Священник, увидев слева от прохода медсестру, одарил её милостивым взглядом и чуть склонил голову — то ли в знак приветствия, то ли удивляясь. Потом проследовал к выходу и широко распахнул одну створку двери.

Косой луч солнца высветил лицо Бетти под капюшоном. Она хотела, чтобы её заметили, но не так откровенно. Теперь деваться было некуда.

Линда, шедшая с ближней стороны, повернула голову — и их взгляды встретились. Фата была уже поднята. Веснушки исчезли, но в остальном Линда мало изменилась. Разве что стала чуть выше и похорошела: лицо округлилось, брови были выщипаны в ниточку. Бетти просто смотрела на неё. Единственное, чего она хотела, — чтобы Линда знала: она здесь. И чтобы мучилась вопросом: зачем?

Солнце слепило, мешало видеть, но на какую-то долю секунды Бетти заметила на лице новобрачной гримасу неудовольствия. Линда поджала губы и тут же уставилась прямо перед собой. В следующую секунду её уже не было в церкви. Маршалл тоже заметил Бетти, но не узнал. Гермиона и Сесил — те вообще не обратили внимания. А вот близнецы в дурацких брюках, замыкавшие процессию, обрадовались, узнав её, и принялись гримасничать — выкатывать глаза, разевать рты и прикрывать их ладошками, изображая притворный ужас при виде сестринской формы.

Вскоре Бетти осталась в церкви одна, если не считать органиста, который продолжал играть для собственного удовольствия. Всё кончилось очень быстро. Она не была уверена, что хоть чего-то добилась. Продолжая стоять, чувствовала себя глупо и не хотела выходить на улицу. Дневной свет и семейная болтовня наверняка уже развеяли то впечатление, которое она могла произвести. Да и не хватило бы у неё духу для открытого столкновения. Как она объяснит своё присутствие? Вдруг они сочтут себя оскорблёнными? Или того хуже — не сочтут и пригласят её на нудный завтрак в отеле, во время которого мистер и миссис Маршалл будут источать ненависть с елейным видом, а Гермиона не скроет презрения к Сесилу.

Бетти постояла ещё несколько минут, делая вид, что слушает музыку, потом, раздражённая собственной трусостью, решительно вышла на крыльцо. Священник был уже в сотне ярдов и быстро удалялся, размахивая руками. Новобрачные сидели в «роллс-ройсе» — Маршалл за рулём. Машина давала задний ход, чтобы развернуться. Бетти была уверена, что они её видят. При переключении скорости раздался мерзкий металлический скрежет — может, добрый знак. «Роллс-ройс» проехал мимо. Через боковое стекло Бетти увидела Линду в облаке свадебной кисеи, прильнувшую к плечу водителя. Гости давно растворились среди деревьев.

Бетти развернула карту. Бэлхем находился в той стороне, куда ушёл священник. Совсем рядом. И именно поэтому ей так не хотелось туда идти — дорога займёт слишком мало времени. Она ничего не ела, хотела пить, натёртая пятка болела, волдырь лопнул, и кожа прилипла к заднику туфли. Становилось жарко, а ей предстояло шагать по открытой местности. Вдали виднелась эстрада, вокруг которой бесцельно слонялись мужики в одинаковых тёмно-синих костюмах. Это напомнило ей о Фионе, у которой она одолжила выходной, и о дне, проведённом в парке. То время казалось далёким и безобидным, хотя прошло всего десять дней. Сейчас Фиона, должно быть, второй раз разносит судна.

Стоя в тени церковного портика, Бетти подумала, что нужно купить подруге что-нибудь вкусное — бананов, апельсинов или шоколада. Санитары знали, где всё это достать. Она смотрела на вереницу машин, двигавшихся на юг, и думала о еде: о больших кусках ветчины, о яйцах-пашот, о жареных цыплячьих ножках, о чашке горячего чая. Музыка за спиной стихла, и в наступившей тишине Бетти приняла решение: сначала поесть. Там, куда ей предстояло идти, ничего похожего на кафе не было — только кварталы унылых многоквартирных домов из тёмно-оранжевого кирпича.

Из церкви вышел органист — в одной руке шляпа, в другой связка ключей. Она хотела спросить у него, где ближайшее кафе, но у него был вид человека, страдающего запорами и хронической мигренью. Он запер дверь, нахлобучил шляпу и быстро ушёл, даже не взглянув на неё.

Бетти двинулась обратно по своим следам — к главной улице Клэпема, находившейся в нескольких поворотах от церкви. Нужно позавтракать и всё обдумать. У станции метро она нашла питьевой фонтанчик и с наслаждением напилась, погрузив лицо в холодную воду. Кафе оказалось захудалым — с грязными окнами и полом, усыпанным окурками. Но еда была не хуже той, к которой она привыкла. Бетти заказала чай, три тоста с маргарином и розовый клубничный джем — неестественно сладкий, приторный. Сахар не перебил привкус хлорки.

Она выпила вторую чашку, сходила в туалет во внутреннем дворе — вонючий, без унитаза, но медсестре любая вонь нипочём, — и напихала туалетной бумаги под пятку, чтобы смягчить следующие мили пути. Умывальник был прикручен болтами к стене. К куску мыла с серыми прожилками Бетти предпочла не прикасаться. Когда она открыла кран, ржавая вода ударила в раковину и обрызгала туфли. Она протёрла их рукавом, причесалась, глядя в кирпичную стену, как в зеркало. Накрасить губы так и не удалось. Она промокнула лицо носовым платком и похлопала себя по щекам, чтобы вызвать румянец.

Решение было принято. Казалось, даже без её участия.

Выйдя из кафе и направляясь обратно, она чувствовала, как с каждым шагом увеличивается расстояние между ней и её вторым «я» — тем, кто шагал сейчас обратно в госпиталь. А может, именно та Бетти, которая идёт в сторону Бэлхема, была ненастоящей, призрачной? Чувство нереальности усилилось, когда она снова оказалась на главной улице — такой же безликой и унылой, как та, что осталась позади.

И она пошла дальше, на юг, к сестре.