𝐭𝐡𝐞 𝐫𝐞𝐝𝐞𝐦𝐩𝐭𝐢𝐨𝐧 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

Улица, которую Бетти искала, оказалась в трёх поворотах от станции метро — ещё одна чёртова копия всех остальных улиц этого района. Дома затянутые строительной сеткой и обшарпанные до такой степени, что краска слезала клочьями, выстроились в ряд длиной не меньше мили. Номер сорок третий находился примерно посередине и ничем не отличался от соседей, если не считать старенького «Форда» без колёс, покоившегося на четырёх кирпичных столбиках посреди крошечного палисадника. Трава вокруг него выгорела и пожелтела.

Если дома никого не окажется, Бетти сможет уйти с чистой совестью. Успокоив себя тем, что она по крайней мере попыталась. Звонок не работал — кнопка болталась на проводах. Бетти дважды ударила дверным молоточком — старым, с медной головой, издавшим глухой, недружелюбный стук, от которого эхо разнеслось по всему дому, — и отступила на шаг назад, на всякий случай.

Где-то наверху громко хлопнула дверь. Послышался злой женский голос, и по лестнице застучали каблуки. Бетти попятилась ещё на шаг: пока не поздно, можно смыться. Но какой-то мудак уже возился с щеколдой, и дверь распахнулась.

Миссис Джарвис — так её потом назовут — была высокой женщиной лет тридцати пяти, с грубым лицом. Она пыхтела и явно была на взводе. Приход Бетти застал хозяйку в разгар какой-то семейной ссоры, и она не могла сразу переключиться на вежливость. Её рот был приоткрыт, верхняя губа искривлена в сварливой гримасе, от которой хотелось спрятаться.

— Чего тебе? — рявкнула она, не спрашивая, а требуя.

«Ну и приветик, блядь», — подумала Бетти.

— Я ищу Адель Барретт.

Женщина снова тяжело вздохнула — таким вздохом вздыхают люди, которым жизнь уже всё объяснила, и ничего хорошего из этого объяснения не вышло. Она резко отвернулась, будто Бетти ударила её по лицу. Потом оглядела девушку с ног до головы — с капюшона до потрёпанных туфель, которые видали лучшие дни.

— Ты на неё похожа, — сказала она тоном, который нельзя было назвать ни комплиментом, ни оскорблением. Просто констатация факта.

Бетти, ошеломлённая, промолчала.

Женщина издала ещё один вздох — теперь похожий скорее на плевок, — развернулась и зашагала через прихожую к лестнице.

— Барретт! — заорала она на весь дом. — К тебе пришли! Выходи давай!

После чего, одарив Бетти взглядом, полным презрения, и свирепо хлопнув дверью, исчезла в комнате справа — видимо, в гостиной. Судя по звукам, она включила телевизор на полную громкость.

Воцарилась тишина.

Бетти стояла на пороге, не решаясь войти. Видела полоску линолеума в цветочек — дешёвого, с вытертым рисунком, — и нижние ступеньки лестницы, затянутой тёмно-красной ковровой дорожкой. Дорожку придерживали медные стержни — такие же, как в церкви, но дешёвые, окислившиеся, позеленевшие по краям. На третьей ступеньке одного стержня не хватало. На полпути к лестнице стоял полукруглый столик, придвинутый прямым краем к стене. На нём — пустая деревянная подставка для почты, похожая на подставку для сухарей. Сейчас она пустовала. За лестницей линолеум тянулся до двери с матовыми стёклами — наверное, в кухню. Обои на стенах были цветочными — букеты из трёх розочек, между ними снежинки. От крыльца до лестницы Бетти насчитала пятнадцать букетов и шестнадцать снежинок.

Дурной знак, — подумала она. — Числа не сходятся. Всегда так перед бедой.

Наконец наверху открылась дверь — та самая, которая хлопнула, когда Бетти постучала. Потом ступеньки жаловались под весом человека. В поле зрения появились толстые вязаные носки, полоска голой кожи над ними, подол знакомого синего шёлкового халата.

И вот — голова Адель наклонилась, чтобы посмотреть, кто там, внизу, и стоит ли ей вообще спускаться в таком виде.

Бетти понадобилось несколько секунд, чтобы узнать сестру.

Адель медленно сделала три шага вниз. Остановилась.

— О господи, — сказала она. И села прямо на ступеньку, сложив руки на коленях. Её лицо было бледным, глаза красными — то ли от недосыпа, то ли от слёз, то ли от того и другого сразу.

Одна нога Бетти всё ещё была на улице, другая — на пороге. В гостиной миссис Джарвис включила какой-то старенький телевизор, и оттуда зазвучал дурацкий комедийный сериал с закадровым смехом — тем самым фальшивым, записанным на плёнку, который смеётся над тем, что не смешно.

Бз-з-з, — подумала Бетти. — Идеальный саундтрек для этого дерьма.

Она промямлила:

— Мне нужно с тобой поговорить.

Адель дёрнулась было, чтобы встать, но передумала. Поправила халат, стянула его на груди.

— Почему ты не предупредила меня о приходе?

— Ты не ответила на моё письмо, — сказала Бетти. — Поэтому я пришла.

Адель похлопала себя по карманам в поисках сигарет. Не нашла. Её лицо стало более смуглым — она много времени проводила на солнце, что ли? Кожа на руках потемнела, как у человека, который работает в саду или просто много ходит пешком. Сигарет не было, но она осталась сидеть, не делая попыток встать.

— Значит, ты теперь медсестра, — сказала Адель тоном, который мог означать что угодно — от одобрения до презрения. Попробуй разбери.

— Да, — ответила Бетти, чувствуя, как её голос срывается на писк.

— В какой больнице?

— В госпитале Святого Томаса. Медицинский центр для раненых. Отделение сестры Драммонд.

Адель никак не показала, что знакома с этой глыбой. Не выразила ни удивления, ни интереса. Бетти заметила в ней ещё одну перемену: раньше Адель разговаривала с ней снисходительно, как с маленькой. «Сестрёнка», «малышка». Теперь от этой снисходительности не осталось и следа. Резкость её тона была такой, что Бетти не решилась спросить о Рэйфе. Имя застряло в горле.

Она сделала шаг вперёд, но дверь за спиной оставила открытой — на случай, если придётся сбегать. Спросила, просто чтобы заполнить паузу:

— А где работаешь ты?

— В школе, — сухо ответила Адель. — Учительницей. В районе Мордена.

Бетти удивлённо моргнула.

— Ты учительница? С каких пор?

— С тех самых, — сказала Адель. — После того, что случилось пять лет назад. Так что теперь я учу детей литературе. Обычная школа, обычные дети. Ничего особенного.

Бетти поняла, что лучше не уточнять. Слишком о многом нельзя было спрашивать.

Они смотрели друг на друга. Адель выглядела помятой, как человек, который только что встал с постели и ещё не успел прийти в себя. Но при этом она была красивее, чем помнила Бетти. Её вытянутое лицо — то самое, которое в семье называли «немного лошадиным», — теперь казалось чувственным, почти опасным. Губы стали пухлыми и яркими, глаза — больше и темнее. Может, от усталости. А может, от постоянного напряжения, в котором она жила последние годы.

Её лицо было неподвижным. По нему невозможно было ничего прочитать.

Новый облик сестры только усилил неуверенность Бетти. Женщина перед ней, которую она не видела пять лет, казалась почти незнакомой. Бетти пыталась найти нейтральную тему, но в голову лезли только те — больные, которые рано или поздно пришлось бы затронуть.

Наконец, когда молчание стало невыносимым, она спросила:

— У тебя есть новости от наших? От матери?

— Нет, — отрезала Адель. — А у тебя?

— Пару недель назад получила письмо.

— Ну и ладно.

Тема была закрыта. Бетти помолчала, потом спросила снова:

— А из дома? От Роуз? От Уорда?

— Нет. Я не поддерживаю с ними отношений. А ты?

— Мама пишет иногда.

— И что она пишет, Бетти?

Интонация была убийственной. Это было не просто обращение по имени — это было издевательство. Бетти поняла: сестра считает её предательницей. Хуже — лгуньей.

— У них там эвакуированные, — начала Бетти, чувствуя, как её слова звучат жалко и ничтожно. — Мама их ненавидит. Большую часть парка теперь засевают. Какие-то беженцы...

Она замолчала. Какого хрена она вообще пересказывает материны письма?

Адель холодно потребовала:

— Продолжай.

— Многие молодые люди из наших краёв пошли в армию, — сказала Бетти. — Кроме...

— Кроме Дэнни Хардмена, — закончила за неё Адель с приторно-сладкой улыбкой, от которой у Бетти зачесалось всё тело. — Я в курсе.

Она ждала, что ещё выложит её сестричка.

— На въезде в город соорудили бетонный блокпост, — сказала Бетти. — Сняли всю старую ограду. Гермиона живёт где-то в Европе. Да, и ещё: Полли разбила ту вазу.

Эта новость, кажется, задела Адель. Она подалась вперёд, прижала ладонь к щеке.

— Как? То есть она разбила её вдребезги?

— Да. Несла в подвал, уронила на лестнице.

— Это ужасно, — сказала Адель после долгой паузы.

— Да, — согласилась Бетти.

Она обрадовалась, что сестра оставила свой ледяной тон. Но допрос продолжился.

— А осколки? Они их сохранили?

— Не знаю. Мама писала, что Уорд Кэмерон орал на неё. Говорят, он был вне себя.

В этот момент дверь гостиной распахнулась, и на пороге — прямо перед Бетти, так близко, что она почувствовала мятное дыхание миссис Джарвис, — выросла хозяйка. Ткнула пальцем в сторону входной двери:

— Вам здесь что, вокзал, юная леди? Либо входите, либо проваливайте, и закройте за собой дверь! Сквозняк, мать вашу!

Адель, никуда не спеша, поднялась. Завязала пояс халата — медленно, даже лениво, с тем спокойствием, которое бесило хозяйку, наверное, ещё сильнее.

— Это моя сестра Бетти, миссис Джарвис, — сказала она спокойно. — Запомните её лицо и держитесь в рамках приличий, когда разговариваете с ней.

— Я в своём доме и буду разговаривать, как считаю нужным! — огрызнулась миссис Джарвис. — Если вы остаётесь — оставайтесь, если нет — уходите, и закройте, наконец, эту чёртову дверь!

Бетти вопросительно посмотрела на сестру. Та не желала, чтобы Бетти уходила при таких обстоятельствах. Миссис Джарвис стала её союзницей, хоть и невольной.

— Не обращай внимания на эту даму, — сказала Адель так, будто они были одни. — Я съезжаю отсюда в конце недели. Терпеть её осталось недолго. Закрой дверь и поднимайся.

Под злобным взглядом миссис Джарвис Бетти закрыла дверь.

— А что касается вас, леди Дрянь... — начала было хозяйка, но Адель, уже поднимавшаяся по лестнице, резко обернулась:

— Хватит, миссис Джарвис. Остановитесь на этом.

Тон был таким, каким строгая учительница разговаривает с расшумевшимся классом. И в этом тоне, в этой осанке, в этом ледяном самообладании чувствовалась новая Адель — женщина, которая привыкла, чтобы её слушались, и не собиралась терпеть хамства от домовладелицы.

На площадке второго этажа, прежде чем открыть свою дверь, сестра одарила Бетти ледяным взглядом: мол, ничего не изменилось, никакого потепления не будет. Из ванной напротив тянуло влажным теплом, пахло цветочным мылом и слышался глухой, ритмичный стук падающих капель.

Они прошли в комнату Адель.

Внутри оказалось тесно, как в каюте на корабле. Средних размеров комната была разделена так, чтобы в узкой прихожей поместились кухонька и стол. Стены были оклеены обоями в вертикальную бледную полоску — такими обычно шьют пижамы для мальчишек, отчего комната напоминала камеру в какой-нибудь дешёвой психушке. Пол был устлан обрезками линолеума, оставшимися после ремонта внизу; местами из-под них выглядывали голые доски, скрипевшие при каждом шаге. Под единственным окном стояла раковина с примитивным краном и одноконфорочная газовая плита. У стены — стол, накрытый жёлтой клеёнкой. Между столом и плитой оставалось так мало места, что пройти можно было только боком, задевая бёдрами то одно, то другое.

На столе в банке из-под варенья стоял букет синих цветов — колокольчиков, кажется. Рядом — переполненная пепельница и стопка книг. Внизу лежала «Анатомия» Грея (старая, с потрёпанным корешком) и томик Шекспира. Поверх — тонкие книжки с именами поэтов на корешках. Бетти заметила фамилии: Хаусмен, Крабб. Рядом с книгами стояли две банки тёмного пива — одна пустая, другая только начатая.

На двери спальни — в дальнем углу — была прибита карта Северной Америки, вся исчёрканная чёрным маркером: какие-то стрелки, кружки, пометки на полях, которых Бетти не могла разобрать с такого расстояния.

Адель достала сигарету из пачки, валявшейся у плиты. Потом, после секундного колебания, предложила и Бетти. У стола стояло два стула, но Адель не села и не предложила сесть. Обе курили, и Бетти поняла, что они ждут, пока выветрится «аромат» миссис Джарвис.

Наконец Адель сказала тихо, спокойно, но с таким холодом, что Бетти поёжилась:

— Получив твоё письмо, я посоветовалась с юристом. То, о чём ты пишешь, сделать почти невозможно, если нет новых улик. Того, что ты изменила своё мнение, недостаточно. Линда будет продолжать твердить, что ничего не видела и не знает. Единственной нашей надеждой был старый Хардмен.

— Хардмен? — переспросила Бетти, чувствуя, как её желудок сжимается в тугой, болезненный узел. — Отец Дэнни? При чём тут он?

— Разве ты не знала, что он умер?

— Нет. Но...

— Невероятно, — сказала Адель с той особенной интонацией, которая означала: «Ты действительно настолько глупа или просто притворяешься?»

Она отодвинулась от раковины, у которой стояла, и остановилась у входа в спальню. Дышала тяжело, сдерживая гнев, который, казалось, вот-вот прорвётся.

— Как странно, что мать не сообщила тебе об этом, расписывая про беженцев и парк. У него был... ну, в общем, он был болен. И, видимо, на смертном одре говорил вещи, которые многим не понравились бы.

— Я не понимаю, о чём ты, — сказала Бетти, и её голос прозвучал жалко даже для неё самой.

— Конечно, не понимаешь. — Адель прикурила новую сигарету от старой. — Просто знай: даже если ты сейчас решила сказать правду, суду это неинтересно. Пять лет прошло. Ты — ненадёжный свидетель. Если ты лгала тогда, почему тебе должны верить теперь?

Бетти подошла к раковине, взяла с сушилки блюдце, стряхнула пепел. Всё внутри у неё дрожало, как натянутая струна.

— То, что я сделала, чудовищно, — сказала она, глядя в пол. — Я не жду прощения.

— Можешь не беспокоиться, — ответила Адель сладким голосом, от которого кровь стыла в жилах. — Я никогда тебя не прощу.

— Но если я не могу выступить в суде, — сказала Бетти, стараясь, чтобы голос не дрожал, — это не значит, что я не могу рассказать правду всем. Поехать домой, к маме, к Роуз, к Уорду... рассказать им, как всё было на самом деле.

— И что же тебя останавливало пять лет? — спросила Адель. — Почему ты не сделала этого раньше?

— Я хотела сначала поговорить с тобой.

— Нет, — Адель покачала головой. — Ты не сделала этого потому, что боишься. Боишься, что они не захотят ничего слушать. Что они поверили Хардмену. Что эта история им не нужна.

— Я не понимаю, какое отношение Хардмен имеет к этому делу, — сказала Бетти. — Я ничего не знаю о нём.

Адель посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом усмехнулась — невесело, с горечью, которая разрезала комнату, как нож.

— Конечно, не знаешь, — сказала она. — Ты вообще многого не знаешь, Бетти. Ты была слишком занята своей писаниной и своими фантазиями, чтобы заметить, что происходит вокруг.

Она затушила сигарету в переполненной пепельнице, резко, почти яростно.

— Старый Хардмен перед смертью признался, что видел в ту ночь Дэнни. Своего сына. Видел, как тот шёл от озера, мокрый, перепуганный. И он, Хардмен, покрывал его все эти годы. Молчал. Молчал, пока Рэйф гнил в тюрьме.

Бетти замерла. Пепел с её сигареты упал на линолеум.

— Что? — прошептала она. — Этого не может быть.

— Может, — отрезала Адель. — Ещё как может. Но старик мёртв. Дэнни в армии. А слово мёртвого против слова живого — это ничто. Пыль. Так что твоё запоздалое раскаяние, сестрёнка, — оно ничего не изменит. Ровным счётом ничего.

Бетти стояла, чувствуя, как комната сужается вокруг неё до размеров гроба.

Её насторожил какой-то звук. Сначала она подумала, что это заскрипела половица в коридоре, но нет. Это скрипнула дверь спальни.

Рэйф стоял на пороге. Боже, он выглядел так, будто только что выбрался из окопа. Армейские брюки — выцветшие, с пятнами на коленях, рубашка с закатанными рукавами, обнажавшими жилистые предплечья, начищенные до блеска ботинки, сиявшие, и подтяжки, свисавшие с пояса. Он был небрит — эта небрежная, колючая щетина покрывала подбородок и щёки, волосы взлохмачены, как будто он только что вскочил с постели, а может, спал меньше часа, а может, вообще не спал. И он смотрел только на Адель. Будто Бетти была пустым местом.

Она повернулась к нему, но не сделала ни шага.

За те несколько секунд, пока они молча смотрели друг на друга — тяжело, напряжённо, — Бетти, частично скрытая от него сестрой, почувствовала, как её тело сжимается, становится меньше. Ей хотелось провалиться сквозь этот гнилой линолеум, исчезнуть, стать невидимкой. Колени дрожали так, что ей пришлось опереться о стену, чтобы не рухнуть.

Рэйф заговорил с Адель спокойно, будто они были одни во всей этой чёртовой вселенной:

— Я услышал голоса. Думал, за тобой приехали со школы. Какие-нибудь родители с жалобами.

— Нет, всё в порядке, — ответила Адель.

Он взглянул на наручные часы — старые, с потрескавшимся ремешком, которые, наверное, помнили ещё его тюремные сроки.

— Мне пора. Надо торопиться, пока транспорт не перекрыли.

Он пересек комнату — широким шагом, не глядя по сторонам, как человек, который привык, что все расступаются перед ним, — и перед тем, как выйти на площадку, слегка кивнул в сторону Бетти.

— Прошу меня извинить, — сказал он, и в его голосе не было ни капли извинения. Простая констатация факта: я тут есть, вы тут есть, ничего не поделаешь.

Бетти услышала, как закрылась дверь ванной.

В наступившей тишине Адель сказала так, будто между ними ничего не произошло:

— Он так крепко спит. Я не хотела будить его. — Пауза, длинная, как пропасть. — Я полагала, что вам лучше не встречаться.

У Бетти дрожали колени так сильно, что казалось, они вот-вот подломятся. Держась для уверенности за край стола, она посторонилась, давая Адель пройти к раковине. Ей ужасно хотелось сесть, но без приглашения она никогда бы этого не сделала. А спросить разрешения не посмела бы — это было бы слишком унизительно, как просить милостыню. Поэтому она продолжала стоять у стены, стараясь не прислоняться к ней слишком явно, и наблюдала за сестрой.

Он жив, — думала Бетти. — Господи Исусе, он жив.

Облегчение, которое она испытала, увидев его, было таким сильным, что её чуть не вырвало. Желудок скрутило в узел, перед глазами поплыли цветные пятна. Но тут же на смену облегчению пришёл страх. Потому что теперь, когда он стоял перед ней — живой, реальный, с этой щетиной и этими глазами, в которых горела холодная, расчётливая ненависть, — она поняла: мысль о его гибели была для неё почти облегчением. Стыдным, тайным, грязным облегчением. Если бы он умер там, на фронте, ей не пришлось бы смотреть ему в глаза. Не пришлось бы объясняться. Но он не умер. Он, мать его, вернулся.

И теперь она стояла здесь, в этой вонючей комнатёнке, и ждала приговора.

Бетти смотрела в спину сестры, которая возилась на крошечной кухоньке. Бетти хотелось сказать, как замечательно, что Рэйф благополучно вернулся. Какое это избавление! Но эти слова застряли в горле. Они были бы фальшивыми, пустыми. У неё не было права их произносить.

Бетти боялась сестры. Боялась её презрения, которое читалось в каждом жесте, в каждом взгляде, в том, как Адель двигалась — резко, отрывисто, будто каждое движение стоило ей усилий.

Тошнота не проходила. Теперь у Бетти, похоже, ещё и температура поднялась — лицо горело, а во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу. Она прислонилась щекой к стене. Камень оказался холодным — приятным, обжигающим холодом, единственным, что удерживало её в реальности.

Адель тем временем ловко управлялась с делами: разбавляла молоко водой, размешивала яичный порошок в миске, выставляла на стол банку с джемом, три тарелки, три чашки.

Бетти заметила это. И ощутила ещё большую неловкость, от которой свело живот. Неужели Адель действительно думала, что в такой ситуации — после всего, что случилось, — они смогут сидеть за одним столом и, не теряя аппетита, есть чёртов омлет? Или она просто хлопотала, чтобы успокоиться, занять руки, не думать о том, что сейчас произойдёт?

Прислушиваясь к малейшим шорохам за дверью — боясь пропустить момент, когда Рэйф выйдет из ванной, — Бетти попыталась завязать разговор, чтобы хоть как-то отвлечься.

— Адель, — спросила она голосом, который сам по себе звучал как извинение, — ты теперь, наверное, старшая учительница?

— Да, — ответила та тоном, который не оставлял сомнений: эта тема закрыта. То, что у них разные профессии — она учительница, Бетти медсестра, — не могло служить поводом для сближения. Ничто не могло. И до возвращения Рэйфа говорить им было не о чем. Абсолютно не о чем.

Наконец из ванной послышался щелчок отодвигаемой задвижки. Рэйф что-то насвистывал — какую-то мелодию, которую Бетти не могла узнать, что-то из нулевых, наверное.

Она инстинктивно отпрянула от двери в дальний угол комнаты, но, когда он вошёл, всё равно оказалась в поле его зрения. Правую руку он держал на весу, левой закрывал за собой дверь. Так, будто ничего особенного не происходило.

Если Рэйф и посмотрел на неё, то ничего драматического в его взгляде не было. Но когда их глаза встретились, он опустил руки и вздохнул. Тяжело, глубоко. И при этом продолжал смотреть на неё — сурово, немигающе, как смотрят на врага, которого не могут убить только потому, что это, блядь, противозаконно.

Бетти, несмотря на охвативший её страх, не могла отвести взгляда. Она улавливала лёгкий аромат его туалетного мыла — свежий, цитрусовый, такой знакомый, что у неё защемило сердце. Она вспомнила, как этот запах витал в коридорах дома Кэмеронов, когда она была маленькой. Когда всё ещё было хорошо.

Её потрясло, насколько он постарел. Морщины вокруг глаз стали глубже, лицо осунулось, под скулами залегла тень. Неужели всё это из-за меня? — подумала она с глупой, почти детской наивностью, которая самой ей показалась отвратительной.

Но она понимала: не только из-за неё. Армия тоже сделала своё дело. Тюрьма сделала своё дело. Всё вместе — адский коктейль, который состарил его на десять лет за пять.

— Значит, это была ты, — сказал Рэйф наконец. И он плотнее придавил дверь ногой, как будто боялся, что она может открыться и впустить сюда кого-то ещё. Или, может, наоборот — чтобы она, Бетти, не сбежала.

Адель встала рядом с ним. Он смотрел на неё.

Девушка точно и кратко изложила намерения Бетти. Но не скрыла сарказма, который сочился из каждого слова:

— Бетти собирается всем рассказать правду. Однако прежде она хотела повидаться со мной. Представляешь? Со мной.

— Ты предполагала, что я могу здесь оказаться? — спросил Рэйф, повернувшись к Бетти. Его голос был спокойным, слишком спокойным.

Она думала сейчас лишь об одном: только бы не расплакаться. Только бы не разреветься, как маленькая девчонка. Это было бы самым унизительным, что могло с ней случиться. Облегчение, стыд, жалость к себе — она не могла понять, какое именно чувство комом подкатило к горлу, но оно охватило её целиком. Удушливая волна поднялась, сдавила горло.

Бетти сжала губы, сцепила зубы так, что заскрипела эмаль. Волна схлынула. Она была в безопасности — по крайней мере, слёзы не потекли. Но голос всё равно прозвучал жалким, срывающимся шёпотом:

— Я не знала даже, жив ли ты.

— Если мы собираемся беседовать, может, лучше сесть? — предложила Адель.

— Не знаю, смогу ли я, — ответил Рэйф.

Он нервно отошёл к другой стене — подальше от Бетти, подальше от её запаха, её присутствия. Прислонился, сложил руки на груди и перевёл взгляд с одной сестры на другую, как будто пытался решить, кто из них больше заслуживает его ненависти.

Потом внезапно направился к спальне, но на пороге передумал. Остановился. Сунул руки в карманы. Вынул. Снова сунул.

Рэйф был крупным мужчиной — даже крупнее, чем помнила Бетти. И комната, когда он в ней появился, стала тесной. В ограниченном пространстве каждое его движение было скованным и нервным. Вынув руки из карманов, он пригладил волосы на затылке. Потом упёрся в бока. Потом уронил руки вдоль туловища.

Бетти не сразу поняла, что все эти лишние движения — от нетерпения, от ярости. Он был зол. Очень, блядь, зол. И как только она это осознала, он заговорил.

— Что ты здесь делаешь? Только не надо толковать мне о Суррее. Никто не мешал тебе туда поехать. Почему ты здесь? Здесь — у нас?

— Я хотела поговорить с Адель, — ответила Бетти, чувствуя, как её голос дрожит и срывается на фальцет.

— Ах да! — он горько усмехнулся. — О чём же? О погоде? О твоей сраной писанине?

— О том чудовищном, что я натворила.

Адель подошла к нему поближе.

— Рэйф, — прошептала она, — дорогой... — Она положила руку ему на плечо, но он стряхнул её.

— Не понимаю, зачем ты её впустила, — сказал Рэйф, не глядя на Адель. И, повернувшись к Бетти, произнёс с ледяной, почти спокойной яростью, от которой кровь застыла в жилах: — Буду с тобой абсолютно откровенен: я разрываюсь между желанием сломать твою глупую шею или вытащить тебя за дверь и спустить с лестницы. Так, чтобы ты пересчитала каждую ступеньку своей тощей задницей.

Если бы у Бетти не было опыта общения с ранеными — с теми, кто кричал от боли, кто метался в бреду, кто бился в истерике, — она, наверное, умерла бы от страха прямо здесь, на этом замызганном линолеуме. Но она уже видела в госпитале, как от бессилия скандалили солдаты. В кульминационный момент приступа ярости было бесполезно пытаться урезонить или успокоить их. Надо было дать им выпустить пар. Лучше всего — стоять и слушать. Не перебивать, не оправдываться.

Она понимала, что даже вопрос: «Мне уйти?» — мог стать провокацией.

Поэтому она смотрела в лицо Рэйфу и ждала.

Он говорил, не повышая голоса. Но в каждом слове, в каждой паузе чувствовалось чудовищное, почти нечеловеческое напряжение, которое, казалось, вот-вот разорвёт его изнутри.

— Можешь ли ты хоть отдалённо вообразить, каково это? — Рэйф запнулся, на секунду закрыл глаза, потом открыл их снова, и в них была такая боль, что Бетти чуть не отвернулась. — В тюрьме? Ты можешь представить, как это — сидеть в камере два на три метра, зная, что ты невиновен?

Бетти представила себе маленькие окошки, расположенные высоко под потолком, в толстых бетонных стенах. Тюремные коридоры, запах хлорки и мочи, звук захлопывающейся двери. Ад, каким его обычно представляют люди. Она медленно покачала головой. Чтобы сдержать слёзы, она пыталась сосредоточиться на переменах, которые произошли в Рэйфе.

Ей показалось, что он стал выше ростом, но, скорее всего, это была оптическая иллюзия — армейская выправка, привычка держать спину прямой, как шомпол. Никакой студент юридического колледжа не мог похвастаться такой осанкой. Даже сейчас, в состоянии крайнего возбуждения, он не опускал плеч и держал подбородок высоко, как опытный боец, который знает, что слабость стоит жизни.

— Нет, разумеется, не можешь, — продолжал он. — А когда меня посадили, ты испытывала удовлетворение? Ты спала спокойно, зная, что Рэйф Кэмерон гниёт за решёткой?

— Нет, — ответила Бетти, и это «нет» прозвучало как стон.

— Но ничего не предприняла. Ничего, мать твою.

Она словно ребёнок, со страхом ждущий наказания, много раз представляла себе эту встречу. И вот она случилась. Сейчас Бетти казалось, что её самой здесь нет, что она, оцепенев, наблюдает за происходящим откуда-то издалека, из безопасного убежища, где никто не может её достать. Но она уже понимала: когда-нибудь, может быть, через годы, его слова нанесут ей глубокую, незаживающую рану. Может быть, они уже нанесли.

Адель стояла рядом с Рэйфом. Она снова положила руку ему на плечо, и на этот раз он не стряхнул её. Он похудел за эти годы, хотя казался физически сильнее — мышцы стали упругими, жилистыми, как у человека, который привык к тяжёлой работе.

— Помнишь... — начала Адель, но он, стоя вполоборота к ней, продолжал своё, не слыша, не желая слышать:

— Ты считаешь, что я изнасиловал свою же кузину, хоть и сводную? — спросил он, глядя прямо в глаза Бетти, и в этом взгляде была такая сила, что она чуть не отшатнулась.

— Нет, — прошептала она одними губами.

— А тогда считала?

Бетти залепетала, чувствуя, как слова путаются:

— Да... да и... нет. Я не была уверена.

— А что же помогло тебе теперь почувствовать уверенность? — спросил он, и в его голосе не было ни капли любопытства.

Бетти колебалась. Она не хотела, чтобы её ответ выглядел попыткой самооправдания, желанием найти разумное объяснение — это могло взбесить его ещё больше.

— Я повзрослела, — сказала девушка наконец. Больше ей нечего было сказать.

Рэйф уставился на неё, чуть приоткрыв рот. Он и впрямь изменился за последние пять лет. Непривычной была суровость во взгляде — глаза словно стали меньше, сощурились, а под ними появились глубокие морщины, которые обычно называют «гусиными лапками». Лицо выглядело уже, щеки ввалились. Он отрастил короткую щетину — не усы, нет, просто не брился пару дней, и это придавало ему вид суровый, почти пугающий.

И, чёрт возьми, он был поразительно красив. Бетти вдруг вспомнила: в возрасте, начиная с десяти лет, она была страстно в него влюблена. Это было настоящее наваждение. Однажды утром, в саду, она призналась ему в своих чувствах. Стояла и дрожала, как идиотка, а он смотрел на неё с доброй, снисходительной улыбкой, которую она приняла за насмешку.

— Я повзрослела, — повторила Бетти, но уже тише, почти беззвучно, как будто сама перестала верить в эти слова.

— Ты повзрослела, — эхом повторил Рэйф, и вдруг его голос взорвался с новой силой, так что Бетти подпрыгнула на месте: — Чёрт бы тебя побрал! Тебе восемнадцать лет. Сколько ещё тебе нужно времени, чтобы окончательно стать взрослой? Чтобы сделать то, что ты, блядь, обязана сделать? Солдаты в восемнадцать лет гибнут под обстрелами, они достаточно взрослые, чтобы умирать вдоль дорог, захлёбываясь кровью в придорожных канавах. Ты это знаешь?

— Да, — ответила Бетти, её голос прозвучал хрипло.

Она находила жалкое утешение в том, что он не знает, чего она навидалась в последние дни в этом проклятом госпитале. Но странное дело: несмотря на чувство вины, которое разъедало её изнутри, она ощутила потребность дать ему отпор. Либо так — либо она будет окончательно сломлена, раздавлена. Тем не менее девушка лишь слегка кивнула, не посмев заговорить.

При упоминании о смерти мощная волна чувств подхватила Рэйфа, подняла над собственным гневом и ввергла в пучину замешательства и отвращения. Он тяжело, прерывисто дышал, беспрестанно сжимая и разжимая правый кулак — так делают люди, которые хотят ударить, но сдерживаются из последних сил. Но он продолжал смотреть на неё, прямо в душу, с несгибаемой, почти каменной суровостью. Глаза сверкали, он несколько раз громко сглотнул. Мышцы на шее напряглись.

Он тоже изо всех сил старался не выдать своих чувств.

В безопасности больницы Бетти видела лишь малую толику того, что переживают люди на передовой. Крохи. Почти ничего. Но и этого оказалось достаточно, чтобы понять: какие-то воспоминания мучают его сейчас. Он ничего не мог с собой поделать — эти образы терзали его душу, не давали говорить, их невозможно было выразить словами. Ей никогда не узнать, какие картины проносятся перед его мысленным взором, вызывая это смятение.

Рэйф сделал шаг навстречу — и Бетти съёжилась, вжавшись в стену, потому что больше не была уверена в его безобидности. Если он не в состоянии говорить, он может начать действовать. Ещё шаг — и вот он уже может дотянуться до неё своей жилистой, мускулистой рукой, сдавить горло, и всё закончится.

Но в этот момент Адель проскользнула между ними. Встала спиной к Бетти, заглянула в лицо Рэйфу и положила руки ему на плечи.

Он отвернулся.

— Посмотри на меня, — прошептала Адель ласково, тем самым голосом, который Бетти помнила с детства. — Рэйф, посмотри на меня. Пожалуйста.

Он что-то пробормотал в ответ — Бетти не разобрала слов, но поняла, что он возражает. Может быть, даже выругался сквозь зубы. Когда Адель крепче обхватила его за плечи, Рэйф стал выворачиваться всем телом. Но сестра снова попыталась ладонями повернуть к себе его голову. Он отворачивался, обнажая зубы в подобии злорадной, почти звериной улыбки.

Однако девушка обеими руками ещё крепче сжала его лицо и силой повернула.

Наконец парень посмотрел ей в глаза. Но Адель не отпускала его, притягивая его голову всё ближе, пока их лица не соприкоснулись. Тогда она прильнула губами к его губам — в долгом, ласковом поцелуе, который, казалось, высасывал из него всю боль.

Потом, с той нежностью, которую Бетти помнила по временам своего детства — когда Адель успокаивала её после кошмаров, — прошептала:

— Проснись, Рэйф. Проснись. Ты здесь. Ты со мной.

Он едва заметно кивнул, сделал глубокий вдох и протяжно выдохнул. Только после этого Адель осторожно убрала руки.

В наступившей тишине комнатка стала казаться ещё теснее. Рэйф обнял Адель, склонил голову и поцеловал её — нескончаемым, интимным поцелуем, который длился целую вечность. Бетти бесшумно переместилась в дальний угол, к окну, чувствуя себя полной дурой.

Пока она наливала из-под крана воду в стакан и пила — горло пересохло ещё сильнее, — влюблённая пара стояла, отрешившись от всего, что их окружало. Они не разнимали губ. Бетти почувствовала себя вытолкнутой из комнаты, вычеркнутой из их памяти. И испытала облегчение.

Стоя к ним спиной, она смотрела в окно на тихие дома — аккуратные террасы из красного кирпича, освещённые солнцем, на ту самую дорогу, по которой пришла сюда с главной улицы. К её собственному удивлению, ей не хотелось уходить. Хотя их долгий поцелуй смущал её, и было неясно, что последует дальше.

На противоположной стороне улицы Бетти увидела женщину в тёплом, несмотря на жару, пальто. Та вела на поводке старенькую таксу с обвисшим животом. Бетти смотрела, как женщина открывает калитку, потом очень тщательно закрывает её за собой. На полпути к дому она с трудом наклонилась — видимо, болела спина — и вырвала сорняк из цветочного бордюра. Собака, ковыляя, подбрела и лизнула ей руку. Потом они скрылись в доме.

Улица снова опустела.

Бетти услышала, как сестра произнесла её имя.

— У нас мало времени, — сказала Адель. — Рэйф должен вернуться в часть к семи вечера. Ему нельзя опаздывать на поезд. Так что давайте присядем. Ты должна для нас кое-что сделать.

Это было типичное распоряжение старшей учительницы — не то чтобы слишком начальственное, но спокойное, уверенное. Адель просто излагала то, что должно быть сделано, как на уроке.

Бетти села на ближайший стул. Рэйф принёс себе табуретку. Адель поместилась между ними. О приготовленном завтраке никто и не вспомнил — три нетронутые чашки стояли на столе, остывая. Рэйф снял с него стопку книг и положил на пол. Адель сдвинула банку с синими колокольчиками, чтобы она не свалилась. Они переглянулись.

Рэйф откашлялся, глядя на цветы, и когда заговорил, голос его звучал ровно, без всякого выражения. Теперь он смотрел прямо на Бетти — неподвижным, почти мёртвым взглядом. Безукоризненно владея собой. Но на лбу, над бровями, выступили мелкие капельки пота.

— Самое важное ты уже сама решила сделать, — сказал он. — Тебе нужно как можно скорее поехать к родителям и рассказать всё, что им необходимо знать — всё, чтобы они убедились: твои показания были ложными. Когда у тебя выходной?

— В следующее воскресенье, — ответила Бетти.

— Вот тогда и поезжай. — Он выдержал паузу. — Мы дадим тебе свои адреса. И ты скажешь Линн, Роуз и Уорду, что Адель ждёт от них письма. — Он снова помолчал. — Ещё одну вещь ты должна сделать завтра. Адель говорит, что ты можешь выкроить час в течение рабочего дня. Поедешь к нотариусу. Составишь заявление и подпишешь его в присутствии свидетелей. В этом заявлении должно быть сказано, что ты в своё время ошиблась и отзываешь назад прежние показания. Каждому из нас пришлёшь по копии заявления. Тебе всё ясно?

— Да.

— Потом ты напишешь мне подробное письмо. В нём ты должна сообщить всё, что считаешь относящимся к делу. Всё, что заставило тебя подумать, будто там, у озера, ты видела именно меня. И почему, несмотря на то что не была уверена, ты так упорно повторяла свою историю на протяжении тех месяцев, пока шло следствие. Если на тебя оказывали давление — со стороны полиции, матери, — я хочу это знать. Ты поняла? Это должно быть длинное письмо. Очень длинное.

— Да. — Бетти чувствовала, как её голос садится, превращаясь в шёпот.

Поймав взгляд Адель, Рэйф кивнул.

— И если ты сможешь хоть что-то вспомнить о Дэнни Хардмене — где он находился, что делал в то время, кто ещё его видел, — всё, что может поставить под сомнение его алиби, мы хотим это знать.

Адель тем временем записывала адреса на клочке бумаги — ручка скрипела, буквы получались кривыми. Бетти затрясла головой, попыталась что-то сказать, но Рэйф словно не замечал её. Он поднялся, взглянул на часы поверх её головы и произнёс:

— Осталось мало времени. Мы проводим тебя до метро. Нам с Адель нужно хоть час побыть наедине до моего отъезда. А тебе до конца сегодняшнего дня необходимо составить заявление и сообщить родителям о своём визите. Начинай также обдумывать письмо, которое ты пришлёшь мне.

Сказав это, он направился в спальню.

Бетти тоже встала и, прежде чем уйти, заметила:

— Возможно, старый Хардмен говорил правду. Дэнни всю ночь был с ним.

Адель, собиравшаяся передать ей листок с адресами, застыла. Рэйф остановился на пороге спальни.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила Адель. — Что такое ты говоришь?

— Это был Пол Маршалл.

В наступившей тишине Бетти пыталась представить, о чём они сейчас думают. Ведь эти двое — Адель и Рэйф — годами представляли всё по-другому. Впрочем, какой бы ошеломляющей ни оказалась для них её новость, это была всего лишь деталь, которая не меняла сути дела. И ничего не меняла в роли самой Бетти.

Рэйф вернулся к столу.

— Маршалл? Тот самый? Шоколадный король?

— Да.

— Ты его видела?

— Я видела мужчину его роста, — ответила Бетти.

— И моего.

— Да.

Адель встала и начала взглядом искать сигареты. Рэйф увидел их на подоконнике и бросил ей пачку через всю комнату. Она поймала её на лету — рефлексы у неё были отличные. Закурила, выпустила дым в потолок и сказала:

— Не могу поверить. Он дурак, я знаю, но...

— Он жадный дурак, — согласился Рэйф. — Но я не могу представить его рядом с Линдой, пусть даже на пять минут, которые потребовались...

Он не закончил фразу.

Бетти, понимая, что это может быть легкомысленно, но не в силах удержаться, добавила:

— Я только что присутствовала при их венчании.

Снова возгласы изумления:

— При венчании? Сегодня утром? В Клэпеме?

— Да.

Потом воцарилось молчание. Рэйф нарушил его первым:

— Я найду его. Я убью его.

— Ты этого не сделаешь, — тихо сказала Адель.

— Я убью его, — повторил он, но уже без прежней уверенности. — Пора идти.

Он надел китель, застегнул пуговицы. Бетти заметила на его погонах нашивки.

Они вышли на улицу. Миссис Джарвис не вышла из своей комнаты — оттуда всё так же доносился голос телевизора, какая-то дурацкая комедия. Когда Бетти переступила порог, ей показалось, что настал другой день. Ветер переменился, нёс песок и пыль. Контуры зданий обрели резкие очертания, свет казался ещё более ярким, почти нигде не было тени. Тротуар был слишком узок для троих, поэтому Рэйф и Адель, держась за руки, шли позади.

Бетти чувствовала, как лопнувшая на пятке кожа болезненно трётся о грубый задник туфли, но она скорее умерла бы, чем позволила себе хромать у них на глазах. Ей чудилось, что за ними наблюдают из всех окон. В какой-то момент, обернувшись, она сказала, что прекрасно доберётся до метро сама. Но они настояли — им всё равно нужно было зайти в аптеку. Шли молча. Ничего не значащая болтовня была бы сейчас неуместна. Бетти понимала, что не имеет права спрашивать ни Адель о том, куда она переезжает, ни Рэйфа о том, куда его переводят. Интересно, колокольчики на столе — из того коттеджа в Уилтшире? Там, конечно, у них была идиллия. Она не могла спросить и о том, когда они рассчитывают увидеться снова.

У неё с Адель и Рэйфом общим был только один сюжет. Относившийся к прошлому. Не подлежащему исправлению.

Они стояли у входа на станцию «Бэлхем». Их обтекал тонкий ручеёк воскресных прохожих, спешивших в магазины, поэтому невольно приходилось стоять вплотную друг к другу. Они холодно попрощались. Рэйф напомнил, чтобы Бетти не забыла деньги, когда пойдёт к нотариусу. Адель — чтобы не забыла их адреса, когда поедет домой. Вот и всё.

Они молча ждали, когда она уйдёт.

Но оставалось ещё одно, что необходимо было сказать.

— Мне очень, очень жаль, — медленно произнесла Бетти, чувствуя, как слова вязнут во рту. — Я виновата в вашем несчастье.

Они продолжали молча смотреть на неё. Девушка повторила:

— Я очень виновата.

Это прозвучало глупо и неуместно

— Просто сделай всё, о чём мы тебя просили, — мягко сказал Рэйф.

Это «просто» показалось ей почти желанием утешить. Но не совсем ещё. Нет.

— Разумеется, — заверила она.

Повернулась и пошла прочь — к кассе, к турникетам. Покупая билет до «Ватерлоо», она оглянулась. Их уже не было.

Бетти прошла через освещённый тусклым жёлтым светом вестибюль, дошла до эскалатора. Где-то внизу лязгало и скрежетало железо. Она надвинула капюшон и начала погружаться навстречу черноте, наполненной дыханием тысяч лондонцев. Прохладный воздух охлаждал её разгорячённое лицо.

Девушка стояла неподвижно, позволяя эскалатору нести её вниз, и радовалась, что может двигаться, не ощущая боли в пятке. Её удивило, какую безмятежность — ну, разве что с лёгкой примесью печали — она ощущала. Была ли она разочарована? Но ведь и не следовало ждать, что её простят.

То, что она чувствовала, скорее напоминало тоску по дому — хотя для этого не было никаких оснований, да и дома-то у неё не было. Но как оказалось грустно расставаться с сестрой — с той самой сестрой, которая когда-то будила её по ночам и говорила: «Проснись, это всего лишь дурной сон». Если она о чём-то и тосковала, так это о сестре. О сестре, которая нашла Рэйфа. Об их любви, которую не смогли разрушить ни она, Бетти, ни та армия, которую он пережил.

Именно это утешало её, пока она всё глубже погружалась в недра под городом, чувствуя, как по лицу расползается что-то похожее на покой — странный, незаслуженный покой.