𝐭𝐡𝐞 𝐫𝐞𝐝𝐞𝐦𝐩𝐭𝐢𝐨𝐧 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

В последние майские дни поток оборудования и перевязочных материалов превратился в настоящий, мать его, цунами. Больных с царапинами и пустяковыми болячками выписали на хрен домой — собирайте манатки и валите. Большинство палат опустело бы полностью, если бы неожиданно не ввалились сорок морпехов: какая-то редкая разновидность желтухи, завезённая, видимо, из тропиков, скосила полбатальона. У Бетти теперь не оставалось времени даже на дневник, не то что на писательские потуги. Они осваивали новые медицинские навыки и слушали курс основ анатомии, причём лекции читали такие зануды, что клонило в сон уже на третьей странице конспекта. Серьёзно, можно было повеситься.

Первокурсницы носились с дежурств на лекции, потом в столовую — есть баланду, — затем бросались зубрить учебники. На третьей странице их начинало вырубать. Наручные часы отбивали смену этих дневных периодов, и, бывало, одинокий писк означал, что уже четверть, а ты должен быть в другом месте, — и тогда какая-нибудь бедная дура издавала сдавленный стон ужаса, понимая, что сейчас влетит от старшей сестры.

Всеобщий ночной сон считался самостоятельной медицинской процедурой, мать её. Большинству пациентов, независимо от их состояния, запрещалось в это время даже сделать несколько шагов до сортира. Поэтому день начинался с подкладных суден — кучи дерьма, которое нужно было выгребать с утра пораньше. При этом не приветствовалось, чтобы нянечки носились по палатам как теннисные мячики. К половине восьмого утра, когда полагалось начинать раздачу лекарств, всё должно было быть «во славу Господа» вынесено, вычищено, вымыто и возвращено на свои места. И горе той, кто не успеет.

Потом весь день — снова судна, обтирания, мытьё полов тяжёлыми швабрами, от которых к вечеру ломило спину так, будто по ней проехался грузовик. Девушки жаловались на горящие ступни — от необходимости проводить на ногах по двенадцать часов кряду. Дополнительной обязанностью практиканток стало занавешивание огромных окон чёрными маскировочными шторами (тут конфликт, хоть и далеко, но правила светомаскировки никто не отменял — идиотизм, но что поделаешь). Ближе к концу дня — опять судна, мойка плевательниц, приготовление какао. Между окончанием дежурства и началом занятий едва оставалось время, чтобы забежать в спальню за тетрадями и учебниками.

Дважды за один день Бетти, неосмотрительно пробегая по коридору, поймала на себе осуждающий взгляд старшей сестры Драммонд, но оба раза выговор был сделан бесстрастным тоном. Только кровотечения и пожар считались достаточно вескими поводами для того, чтобы бегать по отделению. Всё остальное — пешком, мать вашу, даже если у тебя кишка выпадает.

Но основное время младшие практикантки проводили в моечной. Поговаривали, что в госпитале установят автоматические мойки для суден и уток, но, скорее всего, те, кто это говорил, просто гнали пургу. Пока девушкам приходилось работать так же, как до них работали их предшественницы — вручную, по локоть в чужом дерьме, и никакая автоматизация, видимо, не светила этой дыре.

В тот день, когда Бетти дважды получила замечание за пробежку, её лишний раз, вне очереди, послали в моечную. Конечно, мог произойти случайный сбой в неписаном графике, но это было маловероятно. Старшая сестра Драммонд имела память слона и злопамятность гремучей змеи. Закрыв за собой дверь в моечную, Бетти надела тяжёлый резиновый фартук — жёлтый, воняющий карболкой, такой, что в нём даже чужие запахи казались своими. Единственным возможным для неё способом освобождать судна от содержимого было закрыть глаза, задержать дыхание и отвернуться. Потом следовало промыть судно карболкой. Не дай бог забыть проверить, вымыты ли и насухо ли вытерты ручки пустого судна, — это грозило серьёзной карой. Сестра Драммонд могла заставить перемыть всю партию заново, просто чтобы насладиться моментом.

Выполнив внеочередное задание, Бетти перешла к вечерней уборке палаты — ставила на место сдвинутые тумбочки, вытряхивала пепельницы, собирала накопившиеся за день газеты. При этом она автоматически взглянула на развёрнутую страницу местной газетёнки, которую кто-то оставил на стуле. Вообще новости она узнавала от случая к случаю, лишь иногда выхватывая взглядом отдельные, не связанные между собой сообщения. У неё никогда не хватало времени сесть и внимательно почитать. Она знала, что в такой-то провинции повстанцы прорвали оборону, знала о терактах в столице соседней страны, о капитуляции какой-то армии, а прошлой ночью девочки в спальне шептались о неминуемом падении ещё одного правительства. События на фронтах развивались наихудшим образом — всё катилось в задницу, — но должен был наступить перелом.

Сейчас внимание Бетти привлекла одна вроде бы утешительная фраза — она была значительна не сама по себе, а тем, что за ней неловко пытались спрятать правду: контингент в такой-то стране «совершает стратегическое отступление на заранее подготовленные позиции». Даже Бетти, совершенно не знакомой с военной стратегией, стало ясно: это эвфемизм бегства. Наверное, она была последним человеком в больнице, который осознал наконец, что происходит. До сих пор она воспринимала освобождающиеся палаты, поток медикаментов и оборудования как обычные приготовления к приёму раненых — не более. Слишком уж она была погружена в собственные мелкие заботы. Теперь стали вспоминаться отдельные заголовки, они постепенно обретали смысл и сделали для неё очевидным то, что остальные давно знали: противник прорвался к морю, и свои попали в тяжелейшее положение. Всё обернулось хреново, хотя никто пока не представлял, насколько хреново. Вот, стало быть, что означали все эти предзнаменования, этот витавший повсюду немой страх, который она подсознательно ощущала. Теперь он обрёл имя.

Приблизительно в то время, когда последнего пациента с желтухой проводили домой, пришло письмо от матери. После кратких приветствий и вопросов об учёбе и здоровье — мать, как всегда, волновалась, не простудилась ли она, не похудела ли, не сдохла ли там от истощения, — Линн сообщала ей то, что узнала от соседей и чему получила подтверждение из других источников: Линда Куинси и Пол Маршалл венчаются через неделю, в субботу, в какой-то церкви в городе. Мать никак не комментировала новость и не вдавалась в причины, побудившие её поделиться этой информацией с дочерью, просто небрежно приписала внизу страницы: «Любовь берёт своё». Как будто это всё объясняло.

Всё утро, выполняя привычные обязанности, Бетти думала об этом сообщении. Она не видела Линду с того самого лета, когда всё случилось, поэтому невеста у алтаря представлялась ей тщедушной пятнадцатилетней девчонкой с веснушками и испуганными глазами. Помогая выписывающейся пациентке — пожилой даме из Ламбета, которая сломала палец на ноге и пролежала всего семь дней вместо предписанных двенадцати, — собирать чемодан, Бетти старалась сосредоточиться на её жалобах на погоду и на то, что врачи сами не знают, чего хотят. Посадив пациентку в кресло-каталку, санитар увёз её.

Отрабатывая смену в моечной, Бетти прикинула в уме: Линде сейчас двадцать, Маршаллу — под тридцать. В самом факте их женитьбы не было ничего удивительного; её шокировало то, что этот брак служил доказательством чего-то, чего она боялась. Он стал возможен благодаря ей — Бетти. Потому что именно её показания отправили Рэйфа за решётку, и Линда, освободившись от его тени, смогла крутить роман с богатым шоколадным магнатом. Без этого маленького лжесвидетельства ничего бы не вышло. Поздравляю, Бетти, ты, блядь, купидон.

В течение всего дня, снуя вдоль коридоров по отделению, Бетти с новой силой ощущала знакомое чувство вины. Она скоблила освободившиеся тумбочки, помогала мыть карболкой кровати, мела и мыла полы, моталась по поручениям начальства на склад и в канцелярию с удвоенной скоростью, не переходя при этом на бег (чтобы не нарваться на очередную выволочку), помогала в отделении мужской терапии делать перевязку после вскрытия фурункула и прикрывала Фиону, которой пришлось пойти к зубному. В этот первый действительно тёплый день мая она вся взмокла под своей накрахмаленной формой, под которой было голое тело, покрытое липким потом. Но единственное, чего ей хотелось, — это, отработав смену, принять ванну и проспать до следующего дня.

Впрочем, Бетти понимала: это бесполезно. Какой бы тяжёлой и грязной работой она ни занималась, как бы хорошо и усердно её ни выполняла, какую бы хорошую память ни оставила по себе со временем, она никогда не сможет возместить ущерб, который причинила. Ей нет прощения. Чёрт возьми, нет. И никогда не будет.

Впервые за много лет ей захотелось поговорить с матерью — не по переписке, а по-настоящему, голосом. Их отстранённость она всегда воспринимала как должное и ничего не ждала. Может, посылая ей письмо с такой специфической новостью, мать хотела дать понять, что знает правду? Или просто сплетничала? После чаепития, несмотря на крайнюю нехватку времени, Бетти направилась к телефону, находившемуся за территорией госпиталя, и попыталась дозвониться до матери. Автоответчик сказал, что абонент временно недоступен. Она перезвонила — снова та же херня. На третий раз после слов «пожалуйста, ожидайте» на линии вообще воцарилась полная тишина, и связь оборвалась.

К тому времени у неё кончились монеты, и пора было возвращаться в отделение. Она постояла немного возле телефонной будки, чувствуя, как солнце припекает макушку.

На обратном пути Бетти повстречались два молодых офицера — врачи из военного госпиталя, располагавшегося неподалёку, они дружески улыбнулись ей, проходя мимо. Она опустила взгляд, тут же пожалев, что хоть как-то не ответила на их приветствие. Не обращая внимания ни на что вокруг, они пошли через мост, занятые разговором. Один из них высоко поднял руку, словно показывая, как достаёт что-то с полки, и его спутник рассмеялся. На середине моста они остановились, с восхищением глядя на проплывавшую патрульную лодку. Бетти отметила, как свободны и жизнерадостны офицеры медицинской службы, и ей захотелось хоть с опозданием улыбнуться им в ответ. Значит, в душе её ещё теплились, казалось бы, напрочь забытые чувства. Кто бы мог подумать.

Она опаздывала, и теперь у неё не оставалось иного выбора, кроме как побежать, несмотря на отчаянно жмущие туфли, которые натирали мизинец на правой ноге. Сюда, на грязный, не промытый карболкой тротуар, власть сестры Драммонд не распространялась. Не было ни пожара, ни кровотечений, но, совершая пробежку до больничных ворот со всей возможной в туго накрахмаленном переднике скоростью, она испытала удивительное, почти физическое наслаждение — словно вдохнула глоток свободы после долгого пребывания в душевой камере. Маленький бунт. Маленькая радость.

Теперь больница погрузилась в усталое, нервное ожидание. В ней оставались только желтушные морпехи, но их скоро тоже должны были перевести. Сестры с восторгом и упоением обсуждали дисциплину моряков: как строго они соблюдают порядок, даже находясь на больничных койках, как штопают носки, как, несмотря ни на какие уговоры, сами стирают бельё и сушат его на струнах, протянутых вдоль радиаторов. Те, кто лежал с высокой температурой, терпели жуткие мучения, но ни за что не просили принести утку. Фиона с придыханием заявила, что ни за что не выйдет замуж за человека, не прошедшего службу в морской пехоте. Бетти только закатила глаза.

Без всякого видимого повода стажёрок на полдня освободили от работы и занятий, однако запретили снимать форменную одежду. После обеда Бетти с Фионой, перейдя через мост и миновав какие-то административные здания, отправились в небольшой парк. Обошли пруд, выпили по чашке жидкого кофе, стоя за столиком у кафетерия, взяли напрокат пластиковые стулья и сели слушать уличный оркестр — каких-то пенсионеров с медными духовыми, которые мучительно пытались изобразить что-то из Queen. Это было ужасно. В те майские дни, до того как стало окончательно ясно, что происходит там, на юге, в зоне конфликта, в городе ещё были заметны признаки надвигающейся беды, но местные жители не до конца её осознали. Обилие военных в форме, плакаты, предупреждающие о шпионах и диверсантах («Осторожно, пятая колонна!»), два огромных бетонных убежища, установленных посреди парковых лужаек, и, разумеется, засилье бюрократии. Пока девушки сидели в своих взятых напрокат стульях, к ним подошёл мужчина в каскетке с красной повязкой на рукаве и потребовал, чтобы Фиона показала ему удостоверение личности. Фиона полезла в карман, вытащила пластиковую карточку, и мужчина, удовлетворённый, отошёл. Добро пожаловать в полицейское государство.

В целом же всё было тихо и почти мирно. Тревога по поводу ситуации в зоне конфликта, охватившая всю страну, в этот солнечный день словно отступила на время. Ещё не пришли похоронки, а без вести пропавшие считались живыми — их просто не успели найти. Молодые матери возили по дорожкам коляски с поднятыми капюшонами, а в них, защищённые от прямых солнечных лучей, лежали младенцы. Дети, которых не эвакуировали в безопасные районы (хотя эвакуация шла полным ходом), бегали по траве с криками и хохотом. Оркестр безнадёжно пытался справиться со слишком сложной для них мелодией, а взять стулья напрокат всё ещё стоило копейки — смешные деньги. Трудно было представить, что менее чем в ста милях отсюда, за морем, разворачивалась настоящая катастрофа.

Бетти продолжала думать о своём. Возможно, этот город подвергнется химической атаке, или на него будет выброшен вражеский десант, поддержанный с земли «пятой колонной», до того, как состоится свадьба Линды. Бетти слышала, как санитар-всезнайка — парень, которому всегда было всё известно, — не без некоторого удовольствия говорил, что теперь ничто не сможет остановить противника. У них новая тактика, а у нас — старая. Они реформировали свою армию, а мы — нет. Нашим генералам не мешало бы заглянуть в комнату санитаров во время перекура и послушать, о чём говорят простые солдаты.

Фиона тем временем рассказывала о своём маленьком братике, о том, какие умные вещи он изрекает за обеденным столом. Делая вид, что слушает, Бетти думала о Рэйфе. Если он воюет там, возможно, его уже взяли в плен. Или того хуже... Как переживёт такое сообщение Адель? Когда музыкальная тема, изуродованная дилетантскими диссонансами, воспарила к своей пронзительной кульминации, Бетти, вцепившись в подлокотники стула, закрыла глаза. Если с Рэйфом что-то случится, если Адель и Рэйфу не суждено быть вместе... Её душевные муки и всеобщая тревога всегда казались ей ипостасями разных миров, но теперь она поняла: конфликт могут усугубить её преступление. Единственным приемлемым решением было бы отменить прошлое. Если Рэйф не вернётся... Бетти страстно мечтала, чтобы у неё было другое прошлое, чтобы она сама была кем-то другим, ну, например, душкой вроде Фионы с её незамутнённым будущим, с её любящей огромной семьёй, у членов которой все собаки и кошки неизменно носили латинские имена. Единственное, что требовалось от Фионы, — это жить своей жизнью и следовать по заданному пути в ожидании предначертанных судьбой событий. Что же касается Бетти, то ей казалось, будто её жизнь протекает в комнате, у которой нет выхода, только стены и потолок, давящие на плечи.

— Бетти, что с тобой? — спросила Фиона, заметив, что подруга побелела.

— Что? Нет, ничего. Всё в порядке, спасибо.

— Я тебе не верю. Принести воды?

Под гром аплодисментов — судя по всему, никто не жаловался, что оркестр играет хреново, — Бетти наблюдала, как Фиона шла через лужайку мимо музыкантов, мимо человека в коричневом костюме, выдававшего стулья, к кафетерию, приютившемуся среди деревьев. Следующим номером программы уличного оркестра была какая-то знакомая попса, и слушатели, сидевшие в креслах, присоединились к исполнителям, хлопая в такт. Импровизированный хор звучал несколько вымученно — не знакомые друг с другом певцы смущённо переглядывались, когда чей-нибудь голос выбивался из общего ряда, — однако Бетти решила не обращать на это внимания. Пение так или иначе взбодрило её, и, когда Фиона вернулась с чашкой воды, а оркестр уже исполнял попурри из любимых старых песен («Долог путь до Типперери», конечно, не услышишь, но что-то в этом роде), разговор коснулся работы. Девушки посплетничали насчёт новообращённых: кто из них им нравится, а кто бесит; о сестре Драммонд, чей голос Фиона умела пародировать так, что Бетти давилась смехом в кулак; о сестре-хозяйке, почти такой же величественной и недоступной, как главный врач. Они припоминали эксцентричные выходки пациентов и делились огорчениями: Фиону бесило то, что ей не разрешают класть вещи на подоконник, Бетти — то, что в одиннадцать вечера выключают свет (в казарме, где они жили, был строгий режим). Но говорили они обо всём этом с явным, хотя и застенчивым удовольствием и постепенно, забываясь, смеялись всё громче, так что люди стали оборачиваться, картинно прижимая пальцы к губам. Однако делали они это скорее шутливо, большинство тех, кто оглядывался на девушек, снисходительно улыбались, поскольку было нечто особенное в этих двух молодых медсёстрах — медсёстрах военного времени, — в их бело-розовых одеяниях и тёмно-синих накидках. Девушки отдавали себе отчёт в собственной значимости и, весело насмешничая, хихикали всё громче.

Фиона обнаружила недюжинные способности к подражанию, а в её юморе, при всей его бесшабашности, был оттенок жестокости, что нравилось Бетти. Её подруга уморительно пародировала старую леди, которая неделю назад жаловалась на запор («Сестра, у меня там будто бетонная пробка, ей-богу!»), и безжалостно передразнивала нытьё больных: «Сестра, сердце у меня прыгает. Оно у меня не с той стороны. У моей мамаши так же было», «А правда, что дети выпрыгивают снизу, сестра? И как это мой выпрыгнет? Я же вся закрытая!», «У меня было шесть родов, а потом поехала я на автобусе, тридцать восьмом, от Брикстона до Кройдона и потеряла одного. Наверно, на сиденье забыла. Ой, сестра, я ж так его и не нашла. Уж как я убивалась — все глаза выплакала».

На обратном пути к больнице у Бетти от того, что они так много смеялись, слегка кружилась голова и ощущалась слабость в коленках. Она удивлялась, как быстро, оказывается, может меняться её настроение. Чувство вины и тревоги не исчезло, но отодвинулось на задний план, переживания временно утратили остроту. Держась за руки — это было почти по-детски, но приятно, — девушки перешли мост. Свернув на Лэмбет-Пэлэс-роуд, девушки увидели перед въездом в больничные ворота колонну армейских грузовиков и притворно тяжело вздохнули: опять распаковывать и раскладывать оборудование. Ну сколько можно.

Но очень скоро они заметили среди грузовиков санитарные машины, а подойдя ближе, увидели носилки. Десятки носилок, беспорядочно сваленных на землю, а также кучи полевой формы и грязных бинтов. Тут и там группами стояли остолбеневшие солдаты, одни с окровавленными повязками, другие лежали прямо на земле. Больничные грузчики вытаскивали из кузовов винтовки. Между ранеными сновали сестры, врачи и санитары. Перед входом стояло пять-шесть каталок — явно недостаточно, чтобы справиться с таким наплывом.

С минуту Бетти и Фиона ошарашенно смотрели на всё это, потом, не сговариваясь, бросились вперёд.

Уже через несколько секунд они были среди раненых. Свежий весенний ветерок не мог разогнать смрада выхлопных газов и гниющих ран. Лица и руки солдат были чёрными от копоти и пыли, с одинаково остриженными тусклыми короткими волосами, с бирками на запястьях (следы полевых госпиталей), они были почти неотличимы друг от друга. Даже те, что стояли, казались спящими, уставившись в одну точку. Из больницы выбегали всё новые врачи и медсестры. Один из врачей принял на себя обязанности сортировщика, и система эвакуации раненых чётко заработала. Самых тяжёлых укладывали на каталки.

Впервые за весь период обучения к Бетти обратился врач-ординатор, которого она никогда прежде не видела:

— Беритесь за тот конец носилок.

Сам врач взялся за передние ручки. Ей ещё не доводилось носить носилки, и её поразило, какие они тяжёлые — чёрт, даже не представляла. Когда они с врачом и раненым уже были в здании, прошли метров десять по коридору, она почувствовала, что левая рука немеет. На кителе раненого были сержантские лычки. Он был бос, и от его посиневших пальцев исходил гнилостный запах. Повязка на голове покрылась алыми и чёрными пятнами. Края разорванных брюк въелись в рану на бедре. Бетти показалось, что она видит выпирающий осколок белой кости. Каждый их шаг причинял сержанту чудовищную боль. Его веки были плотно сомкнуты, но рот беспрерывно открывался и закрывался в беззвучной мольбе. Если левая рука подведёт, носилки накренятся. Когда они вошли в лифт и наконец поставили носилки на пол, пальцы у неё уже почти отнялись. Пока лифт медленно поднимался, врач определял пульс у раненого и громко сопел при этом. На Бетти он не обращал никакого внимания. Третий этаж проплывал мимо, и она думала только об одном: сможет ли она преодолеть последние несколько ярдов до палаты. Наверное, она обязана была предупредить врача, что не сможет. Но врач, стоя к ней спиной, уже с лязгом раздвинул железные створки наружных дверей лифта и велел поднимать носилки.

Бетти молилась лишь о том, чтобы левая рука не отказала и чтобы врач шёл побыстрее. Если она уронит носилки, то не переживёт позора. Раненый с почерневшим лицом продолжал открывать и закрывать рот. Его язык был покрыт белым налётом. Почерневшее, так же как лицо, кадык поднимался и опускался. Бетти не могла отвести от него взгляд. На пороге палаты её пальцы начали соскальзывать с ручек. На её счастье, кровать оказалась возле двери, рядом уже стояли медсестра и опытная санитарка. Когда носилки расположили параллельно кровати, пальцы Бетти разжались, но она вовремя подставила колено. Деревянная ручка впилась ей в бедро. Носилки закачались, однако медсестра подхватила их. У раненого вырвался вздох, напоминающий вздох изумления, словно он не верил, что боль может быть такой ужасной.

— Девушка, ради бога, — пробормотал врач.

Они переложили сержанта на кровать.

Бетти постояла немного, не зная, нужна ли она здесь ещё. Но теперь все трое хлопотали над раненым и не обращали на неё никакого внимания. Санитарка снимала повязку с его головы, сестра разрезала брюки. Ординатор, подойдя ближе к свету, изучал бирку, которую оторвал от рубашки сержанта. Бетти тихонько кашлянула, сестра оглянулась, явно раздражённая тем, что практикантка всё ещё здесь.

— Не бездельничайте, сестра Барретт. Спускайтесь вниз и помогайте!

Бетти униженно побрела назад, чувствуя, как в животе разливается ощущение пустоты. В первый же момент, когда этот конфликт коснулся её непосредственно, она оказалась не на высоте. Если её опять заставят нести носилки, она не продержится и полпути до лифта. Но и отказаться не посмеет. А если она выпустит ручки, то просто уйдёт, соберёт вещички и отправится в какой-нибудь добровольческий отряд, на сельскохозяйственные работы. Так будет лучше для всех.

Проходя по коридору нижнего этажа, она увидела Фиону, державшую передний край носилок, которые несли навстречу. Фиона была сильнее Бетти — крепкая девка, в плечах широкая. Лица человека, лежавшего на носилках, почти не было видно под бинтами, открытым оставался лишь чёрный овал на месте рта. Девушки встретились взглядами, и что-то пробежало между ними: потрясение, или стыд оттого, что ещё совсем недавно они хохотали в парке, в то время как там, на побережье, люди умирали.

Выйдя на улицу, Бетти с облегчением заметила, что последние носилки поднимают на каталку и санитары ждут, чтобы увезти её. Опытные медсестры, в том числе и из её отделения, стояли, выстроившись в шеренгу, с чемоданами у ног. Куда их направляют, было непонятно, но времени расспрашивать не оставалось. Видно, где-то происходило нечто ещё более ужасное.

Теперь дошла очередь до «ходячих» раненых. На улице их оставалось больше двухсот. Какая-то сестра велела Бетти отвести пятнадцать человек в палату сестры Беатрис. Они пошли за ней цепочкой по двое, как школьники на прогулке. У одних были подвязаны руки, другие имели черепные травмы или ранения грудной клетки. Трое ковыляли на костылях. Никто не разговаривал. В дверях лифта образовалась пробка из каталок: одни следовало спустить в полуподвал, где находились операционные, другие — поднять в палаты. Бетти нашла место в нише, где раненые на костылях могли подождать сидя, велела им никуда не уходить, а остальных повела по лестнице пешком. Двигались они медленно, отдыхая на каждой площадке.

— Уже недалеко, — всё время повторяла она, но подопечные, казалось, не слышали.

О прибытии в палату Бетти, согласно правилам, была обязана доложить старшей сестре. Но той не оказалось в кабинете. Бетти обернулась к команде, стоявшей у неё за спиной. Однако раненые смотрели не на неё. Они вперили взгляды куда-то поверх её головы — в простор величественной палаты с высокими колоннами, пальмами в кадках и аккуратно выстроенными кроватями, застеленными свежими простынями и накрахмаленными одеялами.

— Подождите здесь. Придёт старшая сестра и укажет каждому его кровать, — сказала Бетти и направилась в дальний угол, где сестра и две санитарки обихаживали больного, но тут же услышала шаркающие шаги позади и, оглянувшись, увидела, что солдаты вползают в палату. Ужаснувшись, Бетти хлопнула в ладоши:

— Назад, пожалуйста, отойдите назад и ждите!

Но они уже разбрелись по палате, каждый сам выбрал себе постель. Не получив указаний, не сняв ботинок, не приняв душ, не пройдя санобработку, не переодевшись в больничные пижамы, они укладывались на кровати. На фоне белых подушек уже вырисовывались их чёрные лица и немытые слипшиеся волосы.

Сестра решительным шагом вышла из своего угла, в величественной тишине палаты эхо удвоило дробь её каблуков. Подойдя к кровати, на которой лицом вверх лежал солдат, нянчивший свою выскользнувшую из перевязи руку, Бетти дёрнула его за рукав. Солдат вытянул ноги, на одеяле остался чёрный масляный след.

— Это я во всём виновата, — прошептала Бетти, когда сестра уже стояла рядом.

— Немедленно встаньте! — сказала она раненому, а затем, повернувшись к Бетти, добавила тихо: — Существует же определённая процедура, но сейчас, видите, им нужно поспать. Оставим процедуру на потом.

Сестра говорила с ирландским акцентом. Положив руку на плечо Бетти, она развернула её так, чтобы видеть нагрудную карточку.

— Сестра Барретт, отправляйтесь в своё отделение. Думаю, там вы нужнее, — сказала она и осторожно подтолкнула Бетти к выходу.

В этом отделении, в отличие от её собственного, прекрасно обходились без дисциплинарных строгостей. Раненые уже спали, а она снова выставила себя идиоткой. Ну конечно же, им прежде всего необходимо выспаться. А она просто действовала так, как её учили. В конце концов, не она устанавливала все эти правила. Ей в течение нескольких месяцев вдалбливали процедуру приёма новых пациентов. Откуда ей было знать, что на самом деле это ничего не значит?

Бетти негодовала, пока шла до своего отделения, но тут вспомнила о трёх раненых на костылях, которых оставила ждать лифта, и поспешила вниз по лестнице. Ниша оказалась пустой, в коридоре тоже не было видно её подопечных. Ей не хотелось демонстрировать собственную некомпетентность, расспрашивая сестёр и санитаров. Вероятно, кто-то уже поднял раненых наверх. Больше она их никогда не видела.

Её собственное отделение ввиду огромного количества пострадавших было преобразовано в нечто вроде перевалочного пункта для последующей неотложной хирургии. Впрочем, название значения не имело. Можно было назвать его и фронтовым эвакуационным пунктом. Набрали новых сестёр и старших санитарок. Пять или шесть врачей занимались самыми тяжёлыми пациентами. Прибыли два капеллана — один сидел у кровати лежавшего на боку солдата, другой читал молитву над умершим, с головой накрытым простынёй. На всех сёстрах и санитарках были марлевые маски, у всех, в том числе и у докторов, закатаны рукава. Медсёстры бесшумно сновали между кроватями, делали уколы — скорее всего обезболивающее, — ставили капельницы для переливания крови или плазмы. Красные и жёлтые пластиковые мешки свисали с высоких стоек. Практикантки разносили по палатам бутылки с горячей водой.

Просторные помещения были наполнены тихим резонирующим гулом, который то и дело пронизывали стоны и крики. Все койки были заняты, вновь прибывавших оставляли на носилках, которые ставили между кроватями, чтобы иметь возможность и этим больным делать внутривенные вливания. Два санитара всегда были наготове, чтобы выносить покойников. Склонившись над кроватями, сестры снимали с раненых грязные повязки. Каждый раз приходилось решать, что лучше: делать это медленно и осторожно или резко рвануть, чтобы боль хотя бы была кратковременной. В этом отделении предпочитали второе, что чаще всего и становилось причиной криков. И повсюду висел запах — смесь вязкого кисловатого запаха свежей крови, вони грязной одежды и пота, солярки, дезинфицирующих средств, медицинского спирта, а поверх всего — смрад гангренозной плоти. Двоим раненым, отправленным в операционную, сделали ампутацию конечностей.

Ввиду того что большинство старших сестёр откомандировали в другие госпитали, расположенные ближе к зоне конфликта, а поток раненых всё прибывал, теперь в отделении распоряжались сёстры среднего звена. Практиканток из набора Бетти наделили новыми обязанностями. Для начала ей велели снять грязную повязку с ноги капрала, лежавшего на носилках у двери, и обработать рану. Новую повязку накладывать не следовало до того, как рану осмотрит врач. Капрал лежал лицом вниз. Когда она, опустившись на колени и приблизив губы к его уху, объяснила, что собирается делать, его лицо исказила гримаса.

— Простите заранее, если я буду кричать, сестра, — пробормотал он. — Да, вы уж потрудитесь промыть её. Я не хочу потерять ногу.

Брючина была разорвана. Наложенная кое-как повязка казалась относительно недавней. Бетти начала разматывать бинт. Когда продеть руку под голень раненого оказалось невозможно, она прибегла к помощи ножниц.

— Меня подцепило в порту, на набережной, когда мы загружались на корабль, — сказал он, не то жалуясь, не то просто заполняя тишину.

Теперь рану, распоровшую ногу от колена до щиколотки, прикрывала только марля, почерневшая от свернувшейся крови. Чёрной была и вся безволосая нога. От ужаса Бетти приоткрыла рот, но быстро взяла себя в руки.

— Как же вас угораздило? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал бодро.

— Меня взрывной волной отбросило на забор из рваной рифлёной жести, — ответил капрал, и в его голосе не было ни злобы, ни страха — только тупая констатация факта.

— Не повезло. Сейчас я буду снимать марлю.

Она осторожно подцепила уголок, капрал поморщился.

— Сосчитайте до трёх и быстро рваните, — попросил он и стиснул кулаки.

Бетти крепко зажала край марли большим и указательным пальцами и резко дёрнула. В голове промелькнуло детское воспоминание о фокусе со скатертью, который показывали когда-то на дне рождения. Марля оторвалась в один приём со скрипучим звуком. Капрал взвыл, но не заорал, только глухо застонал, вцепившись в край носилок.

— Сейчас вырвет, — сказал он.

Она быстро поднесла к его рту лоток. Раненый рыгнул, но и только. В складках кожи на затылке появились капельки пота. Рана имела не менее сорока сантиметров в длину, а может, и больше, и изгибалась чуть ниже колена. Швы были наложены неумело и неровно. В нескольких местах один край разорванной кожи накладывался на другой, обнажая жировой слой с крохотными вкраплениями.

— Не двигайтесь, — попросила Бетти. — Я буду обрабатывать кожу вокруг и не хочу задеть рану. — По правде говоря, ей вообще не хотелось прикасаться к его ноге. Нога была чёрной и мягкой.

Бетти обмакнула вату в спирт и, страшась, что кожа начнёт сходить вместе с грязью, осторожно провела тампоном вокруг щиколотки в двух дюймах от краёв раны. Потом ещё раз, уже решительнее. Кожа оказалась упругой, поэтому Бетти усиливала нажим, пока капрала не передёрнуло. Она убрала руку и осмотрела очищенные участки. Тампон стал чёрным. Это не гангрена, это грязь. Она не смогла сдержать вздох облегчения, у неё даже перехватило дыхание.

— В чём дело, сестра? — спросил раненый. — Вы можете сказать мне всю правду. — Приподнявшись на локтях, он попытался через плечо заглянуть ей в глаза. В его голосе звучал страх.

Бетти сглотнула и невозмутимо произнесла:

— Мне кажется, заживление идёт хорошо. просто вы перепачкались в мазуте, смешанном с песком. Трудно отмыть.

Она оторвала ещё клочок ваты и продолжила. Через несколько минут Бетти, двигаясь вдоль раны, очистила кожу уже дюймов на шесть и тут почувствовала, как ей на плечо опустилась рука, и услышала женский голос:

— Хорошо, сестра Барретт, но нужно немного побыстрее.

Бетти стояла на коленях, склонившись над носилками, зажатыми между соседними кроватями, поэтому обернуться было трудно. А к тому времени, когда ей это удалось, она увидела лишь удалявшуюся знакомую фигуру. Когда она начала промывать кожу между швами, раненый уже спал. Он дёргался и вздрагивал во сне, но не просыпался. Изнеможение действовало как снотворное. Когда, закончив обработку, она распрямилась и собрала грязные тампоны, подошёл врач и отпустил её.

Тщательно вымыв руки (до красных костяшек), она получила новое задание. Теперь, когда у неё за плечами было пусть маленькое, но достижение, всё выглядело по-иному. Ей поручили поить солдат, которые были в забытьи. Важно было предотвратить их обезвоживание. «Ну же, рядовой Картер. Попейте и можете спать дальше. А сейчас приподнимитесь...» Одной рукой она держала маленький эмалированный поильник, пока они тянули воду через его носик, другой прижимала к фартуку их грязные головы. Потом снова отмывала руки и разносила судна. Никогда ещё это занятие не вызывало у неё так мало неприятных ощущений.

Её послали ухаживать за солдатом, раненным в живот. Этот несчастный лишился части носа. Сквозь дыру в окровавленном хряще Бетти видела изодранный корень языка. От неё требовалось вымыть несчастному лицо. Как и в первом случае, этот человек был перепачкан мазутом и въевшимся в кожу песком. Раненый не спал, но лежал с закрытыми глазами. Обезболивающее успокоило его, он медленно раскачивался из стороны в сторону, будто в голове у него звучала музыка. Когда из-под грязевой маски стало проступать лицо, Бетти вспомнила проявляющиеся картинки, которые так любила в детстве: трёшь тупым концом карандаша — и возникает рисунок.

Среди раненых вполне мог оказаться Рэйф. Вот так же она могла снять повязку, осторожно начать оттирать ватным тампоном пятна грязи, и вдруг показались бы знакомые черты, а он повернул бы к ней благодарное лицо и, увидев, кто она, взял её за руку и молча сжал в знак прощения. А потом позволил бы ей укрыть его одеялом и убаюкать.

Обязанностей у Бетти становилось всё больше. С инструментами и лотком её послали в соседнюю палату к солдату, у которого в ноге застряли осколки металла. Тот внимательно наблюдал, как она раскладывает инструменты.

— Если осколки надо вынимать, я предпочитаю операцию, — сказал он.

Руки у Бетти задрожали. Но она даже удивилась, как легко ей удалось справиться с волнением и заговорить бодро и уверенно, как умеют некоторые сестры, не допускающие никаких возражений. Она поставила ширму у его кровати и сказала:

— Не говорите глупостей. Мы вынем их — глазом моргнуть не успеете. Как это случилось?

Объясняя, что занимался расчисткой завалов после обстрела, солдат по-прежнему не сводил глаз с металлических пинцетов, которые она вынимала из стерилизатора. Они сверкали в лотке.

— Мы шли на работу, в небе появился беспилотник и сбросил свой груз. Мы рванули назад, он — за нами, мы — дальше. И так, пока не упёрлись в море.

Бетти улыбнулась и откинула одеяло.

— Давайте-ка посмотрим, что у нас здесь, хорошо?

Его ноги уже были отмыты от мазута и въевшейся грязи. Из мышц голени торчали осколки. Раненый приподнялся, взволнованно глядя на Бетти.

— Лягте на спину, чтобы я могла осмотреть ногу.

— Они мне нисколько не мешают, — заверил парень.

— Пожалуйста, лежите спокойно.

На голени виднелось несколько осколков. Вокруг каждого кожа немного вспухла и воспалилась, но не сильно.

— Сестра, они мне и правда не мешают. Я даже рад буду сохранить их на память. — Он неубедительно рассмеялся. — Будет что показывать внукам.

— Они вызывают воспаление, — объяснила она. — И могут пойти внутрь.

— Внутрь?

— Да, внутрь, а потом попасть в кровоток, и их может отнести к сердцу. Или к мозгу.

Похоже, он поверил ей, потому что лёг на спину и вздохнул, адресуясь к высокому потолку:

— Чёрт с вами. Ой, извините, сестра. Просто я не думал, что это будут делать уже сегодня.

— Давайте вместе сосчитаем их. Давайте?

Они начали считать вслух, хором. Восемь. Бетти легонько толкнула раненого в грудь:

— Они выйдут легко. Лежите. Я постараюсь сделать всё как можно быстрее. Если вам так будет легче, ухватитесь руками за спинку кровати.

Ноги раненого были напряжены и, когда она взяла в руку пинцет, задрожали.

— Не задерживайте дыхание. Постарайтесь расслабиться.

— Легко сказать — расслабиться! — хрипло хохотнул он.

Бетти подстраховывала правую руку левой. Когда она положила левую ладонь на невоспалённый участок ноги, больной поморщился. Она нашла самый маленький осколок на краю поражённого участка. Выступающий наружу конец имел треугольную форму. Бетти ухватила его пинцетом, выдержала паузу, потом быстро и уверенно, но не дёргая, удалила осколок.

— Твою мать! — не сдержался солдат.

Слова, рикошетом отразившись от стен, повторились эхом. В палате по ту сторону ширмы стало тише. Бетти ещё сжимала пинцетом окровавленный кусочек металла с острым концом длиной почти два сантиметра, когда за ширмой послышались решительные шаги. В щель просунулась голова сестры Драммонд. Она совершенно спокойно взглянула на табличку с именем на кровати, оценила состояние раненого и, глядя ему прямо в глаза, тихо произнесла:

— Как вы посмели? Как вы посмели так выражаться в присутствии одной из моих сестёр?

— Простите меня, сестра. Вырвалось.

Сестра Драммонд с презрением заглянула в лоток.

— По сравнению с ранами тех, кто поступил к нам за последние несколько часов, ваши — пустяк. Можете считать, вам повезло. Так что извольте держаться мужественно и не позорить честь мундира. Продолжайте, сестра Барретт.

В тишине, последовавшей за уходом старшей сестры, Бетти весело сказала:

— Ну, продолжим? Осталось семь. Когда всё будет позади, я принесу вам бренди.

Раненый вспотел, дрожал всем телом, костяшки пальцев, сжимавших спинку кровати, побелели, но он не проронил больше ни звука, пока она вынимала остальные осколки.

— Вы можете кричать, если хотите, — разрешила Бетти.

Но солдат вовсе не жаждал новой встречи с сестрой Драммонд, и Бетти его прекрасно понимала. Самый большой осколок она оставила напоследок. Его не удалось вытащить одним движением. Раненый выгнулся и, стиснув зубы, зашипел. Со второй попытки осколок вышел из раны на два дюйма. Окончательно вытащить его удалось только с третьей. Бетти подняла осколок повыше и показала солдату — окровавленный стилет длиной в четыре дюйма с зазубринами.

Раненый смотрел на него с изумлением.

— Промойте его, сестра. Я увезу его домой, — попросил он и, уткнувшись в подушку, заплакал. Вероятно, причиной слёз была не только боль, но и произнесённое вслух слово «домой».

Отправившись за бренди, Бетти завернула в моечную, и её вырвало. Прямо в раковину. Желудок скрутило, перед глазами поплыли круги. Она утёрла рот тыльной стороной ладони и вернулась к работе.

Потом она ещё долго снимала старые повязки, мыла и бинтовала наименее серьёзные раны, пока не поступило распоряжение, которое привело её в ужас:

— Перебинтуйте лицо рядового Латимера.

Она уже пыталась кормить этого раненого с ложки через то, что осталось от его рта, но пища проливалась мимо, и Бетти как могла старалась избавить его от унижения. Испытывая невыносимую боль от глотательных движений, он отталкивал её руку. У него не было половины лица. Теперь Бетти боялась не столько того, что увидит, сняв бинты, сколько укоризненного взгляда его больших карих глаз: «Что же вы со мной сделали?» Он общался с персоналом при помощи тихого мычания, идущего из глубины гортани как слабый стон досады.

— Мы вас скоро вылечим, — твердила ему Бетти, не в силах придумать ничего другого.

Вот и сейчас, приближаясь к его кровати с чистыми бинтами, она не нашла ничего лучше, кроме как оживлённо воскликнуть:

— Привет, рядовой Латимер! Это снова я.

Он взглянул на неё, не выказав никаких признаков узнавания. Снимая зажим, с помощью которого повязка крепилась у него на макушке, Бетти сказала:

— Всё будет хорошо. Вы выйдете отсюда через неделю-другую, вот увидите. Не всем, кто здесь лежит, мы можем это обещать.

Обычный приём: всегда найдётся тот, кому ещё хуже. Например, полчаса назад капитану из полка, в который записалось большинство парней из её округи, провели множественную ампутацию. А некоторые вообще умерли.

С помощью хирургических щипцов Бетти начала осторожно отдирать слой за слоем насквозь пропитанную кровью, задубевшую марлю, прикрывавшую страшную рану. Когда был снят последний слой, сходство с наглядным пособием по анатомии, манекеном, у которого половина лица была лишена кожи и мышц, оказалось весьма отдалённым. Её взору предстала живая окровавленная развороченная плоть. Сквозь отсутствующую щёку были видны нижние и верхние задние коренные зубы и блестящий, неестественно длинный язык. А выше, там, куда она страшилась посмотреть, — мышцы, окружающие глазную впадину. Вид был слишком интимный, не предназначенный для разглядывания. Рядовой Латимер превратился в монстра и наверняка догадывался об этом. Была ли у него до конфликта девушка? Сможет ли она и теперь любить его?

— Скоро мы вас вылечим, — снова солгала Бетти и поспешила закрыть рану чистыми марлевыми салфетками, пропитанными раствором формалина. Когда она уже закрепляла зажимом бинты, он издал своё невразумительное мычание.

— Принести утку? — спросила она.

Он покачал головой и снова замычал.

— Вам неудобно лежать?

Снова не то.

— Хотите воды?

Кивок. От губ у него остался лишь крохотный уголок. Она вставила в него носик поильника и начала вливать воду. При каждом глотке раненый морщился, что, в свою очередь, вызывало фантомные боли отсутствующих мышц. Он страшно мучился, но, когда она убрала поильник, поднял руку и потянулся к её запястью. Его всё ещё мучила жажда. А может, не столько жажда, сколько боль желания дотронуться до чего-то живого. Так продолжалось несколько минут — чтобы отвлечься от чудовищной боли, он просил пить.

Бетти посидела бы с ним, но у неё было столько дел: опытным сестрам постоянно требовалась помощь, или какой-нибудь солдат просил, чтобы к нему подошли. Передохнуть удалось лишь тогда, когда отходившего от наркоза раненого вырвало прямо ей на фартук, и пришлось идти за другим. В коридоре, взглянув в окно, она с удивлением увидела, что уже темно. С тех пор как они с Фионой вернулись из парка, минуло пять часов.

Стоя в бельевой, Бетти завязывала тесёмки чистого фартука — её пальцы дрожали от усталости — и тут вошла сестра Драммонд. Трудно было понять, что именно изменилось: сестра вела себя по-прежнему отстранённо-спокойно и распоряжения отдавала непререкаемым тоном, но за щитом самодисциплины под воздействием увиденных бед проглянуло понимание. Или его подобие.

— Сестра, пойдите помогите надеть специальные повязки на руки и ноги капрала Макинтайра. И обработайте его кожу дубильной кислотой. Если будут трудности, приходите ко мне, — сказала она и тут же отвернулась, чтобы проинструктировать другую сестру.

Бетти видела, как капрала вносили в палату. Он был одним из тех, кого залило горящей нефтью на тонущем судне при эвакуации. Капрала выловила из воды и подняла на борт команда эсминца. Вязкая нефть намертво прилипла к коже и прожгла её вместе с мышцами. То, что лежало теперь на кровати, больше походило на обгоревшие останки человеческого существа, чем на человека. Бетти подумала, что капралу ни за что не выжить. Трудно было даже найти вену, чтобы впрыснуть обезболивающее. Некоторое время назад ей пришлось помогать двум санитаркам подкладывать под него судно. При малейшем прикосновении он пронзительно кричал.

Специальные пакеты представляли собой большие пластиковые контейнеры, которые наполнялись солевым раствором. В нём повреждённая конечность плавала, ни к чему не прикасаясь. Раствор должен был иметь строго определённую температуру. Когда Бетти подошла, другая практикантка уже грела раствор на портативной плитке. Контейнеры следовало часто менять. Капрал Макинтайр находился в подвешенном состоянии, поскольку никакого прикосновения его кожа не выносила. Жалобно подвывая, он просил пить. Больные, страдающие ожогами, особо подвержены обезвоживанию. Губы у капрала были сплошь опалёнными, распухшими, а язык так густо покрыт волдырями, что поить его через рот не представлялось возможным. Раствор, который пытались вводить капельницей, подтекал: повреждённые вены не удерживали иглу. Опытная сестра, которую Бетти прежде не видела, прикрепляла к стойке новый мешок с жидкостью. Разведя в миске дубильную кислоту, Бетти взяла ватный тампон, собираясь начать обработку с ног, чтобы не мешать медсестре, искавшей вену на почерневшей руке капрала. Но та спросила:

— Кто вас сюда прислал?

— Сестра Драммонд.

Не поднимая головы, медсестра отрывисто сказала:

— Сейчас он слишком страдает. Не надо его трогать, пока я не введу успокоительное. Идите займитесь чем-нибудь другим.

Бетти повиновалась. Она не помнила, сколько времени прошло после этого. Но когда её послали за чистыми полотенцами, у входа в ординаторскую стояла та самая медсестра. Она тихо плакала, закрыв лицо руками. Капрал Макинтайр скончался. На его месте уже лежал другой раненый.

Сокурсницы Бетти и студентки второго года обучения работали уже двенадцать часов без отдыха. Сколько времени провели в палатах без перерыва настоящие медсестры, никто не знал. Позднее Бетти поняла, что навыки, которые она приобрела, оказались полезными, особенно привычка повиноваться, но истинное понимание того, что значит быть медсестрой, пришло только в ту ночь. Ей прежде не доводилось видеть плачущих мужчин. Поначалу это шокировало, но уже через час она привыкла. В то же время стоицизм некоторых солдат поражал и даже пугал. Мужчины, которых привозили в палаты после ампутации, заставляли себя отпускать шуточки: «Чем же я теперь буду пинать свою благоверную?»

Все тайны человеческой анатомии откровенно обнажились: выпирающие сквозь мышцы кости, кощунственный вид кишок или глазного нерва...

Соприкоснувшись с этой новой, сокровенной стороной действительности, Бетти усвоила простую и очевидную истину, которую умом понимала и прежде, которая ни для кого, собственно, и не была секретом: человеческий организм, как и любой другой, есть материальный объект, его легко повредить, но трудно исправить. Она на максимально возможное для себя расстояние приблизилась к полю боя, ибо каждый раненый, которому она помогала, нёс в себе частицу того, что составляет суть этого конфликта. Кровь, мазут, песок, грязь, морская вода, пули, осколки, моторное масло, запах кордита, пропотевшая насквозь полевая форма, в карманах которой завалялись протухшие остатки еды с прилипшими к ним размякшими крошками шоколада... Каждый раз, подходя к умывальнику, она выскребывала въевшийся между пальцами песок.

Остальных практиканток своего курса Бетти воспринимала сейчас только как коллег, а не как подруг, она лишь мельком отметила, что одной из санитарок, помогавших подкладывать судно капралу Макинтайру, была Фиона. Порой, когда солдат, за которым ухаживала Бетти, особенно мучился от боли, она испытывала отстранённую нежность, которая позволяла ей, отвлекаясь от реальных страданий, как следует выполнять свою работу. Именно в эти часы она поняла, что значит быть истинной сестрой милосердия, и по-настоящему захотела овладеть профессией. Теперь она могла бы отказаться от писательских амбиций и посвятить себя работе в госпитале ради таких вот моментов возвышенной, обобщённой любви.