𝐭𝐡𝐞 𝐫𝐞𝐝𝐞𝐦𝐩𝐭𝐢𝐨𝐧 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

Как, чёрт возьми, понять, что творилось тогда в голове у этого ребёнка? Рэйф перебирал варианты снова и снова, ворошил прошлое, и всякий раз натыкался на одну и ту же догадку — другого объяснения у него просто не было. Ни тогда, ни сейчас.

Июнь 2012 года. Или, может, 2013-й? Да какая, блядь, разница — года сливались в липкую, вязкую кашу воспоминаний, в которой не было ни дат, ни часов, только образы, запахи и звуки. Но тот день стоял в памяти особняком.

Чудесное утро — тем более чудесное, что наступило внезапно, как подарок на Рождество, после двух недель, непрекращающихся ливней и пронизывающего ветра, который задувал даже в закрытые окна и заставлял стекла дрожать в рамах. Утро из тех, которые словно выставляют себя напоказ, как девка в дешёвом баре, — хвастаясь роскошью тепла, света, свежей листвы, блестящей от дождя. Истинное начало, грандиозное преддверие лета, когда воздух пахнет мокрой землёй и чем-то сладким, почти медовым, и хочется дышать глубже, полной грудью. Таким утром Рэйф с Бетти идут мимо фонтана «Тритон» — той самой каменной хрени с облезшим бородатым мужиком, дующим в раковину, которая сейчас, спустя годы, будет сниться ему в кошмарах, — мимо низкой изгороди рододендронов, через узкую калитку, ржавую и скрипучую, и дальше — по извилистой тропе, петляющей среди дубов и берёз, где солнечный свет пробивается сквозь листву пятнами.

Бетти возбуждена и говорит без умолку. Было ей тогда лет десять — сопливый, тощий ребёнок с острыми коленками, торчащими из-под подола, и вечно растрёпанными волосами, которые она никогда не могла нормально расчесать. Она только начинала писать свои дурацкие рассказики — про принцесс, драконов и любовь, которая побеждает всё, даже смерть, даже здравый смысл. Как и все прочие обитатели этого проклятого поместья, Рэйф тоже получил от неё сшитую розовым шнурком, иллюстрированную цветными карандашами историю любви — полную штампов, соплей и обязательного хэппи-энда со свадьбой, белыми голубями и принцем, который был похож на него, Рэйфа, только с более квадратной челюстью.

Они направлялись к реке. Парень обещал научить её плавать — по-настоящему, не просто брызгаться у берега, а рассекать воду уверенными гребками. Когда они вышли из дома Бетти, вероятно, рассказывала ему об очередном своём опусе или о только что прочитанной книжке. Может, держалась за его руку — он не помнил точно. Память сохранила только общее ощущение: тёплая, чуть липкая ладошка в его ладони. Она была тихой, впечатлительной маленькой девочкой, по-своему весьма чопорной — этакий маленький викторианский призрак, — и такое словоизвержение было ей несвойственно. Обычно она молчала днями, уткнувшись в книгу или строя свои игрушечные фермы, расставляя пластмассовых коров в идеально ровные шеренги. Но сегодня её прорвало.

Рэйф с удовольствием слушал её — вполуха. Для него то было тоже волнующее время. Ему стукнуло шестнадцать — возраст, когда кажется, что весь мир лежит у твоих ног. Почти все экзамены остались позади, и сдал он их — может, не блестяще, но достаточно, чтобы чувствовать себя королём всего грёбаного мира. Скоро со школой будет покончено навсегда. Он успешно прошёл собеседование в юридический колледж, и через две недели уезжал во Францию — преподавать английский в какой-то католической школе, чтобы подтянуть язык и заработать карманные деньги на пиво и сигареты. В общем, жизнь налаживалась, и горизонт был чист.

И в этом дне было что-то восхитительное. И это великолепие, полагал он в своём юношеском самомнении (какой же он был самодовольный мудак, Господи прости), знаменовало момент его личной славы. Его триумфального выхода на сцену.

Бетти продолжала щебетать, а он благостно слушал — краем уха, кивая время от времени, вставляя «угу» и «правда?» в нужных местах. Тропинка, вынырнув из леса, привела к широкому, поросшему травой берегу — зелёному, сочному, с лютиками и одуванчиками. Они прошли с полмили вверх по течению, перепрыгивая через корни и уворачиваясь от низких веток, и снова углубились в лес. Там, в излучине реки, под нависающими деревьями, был пруд — старый, ещё дед Кэмерон выкопал его для своих лошадей, а потом забросил, и он зарос кувшинками и ряской. Благодаря каменной плотине, поросшей мхом, течение здесь замедлялось, и это было излюбленное место для ныряния и прыжков в воду, а также наиболее подходящее для начинающих пловцов. Можно было соскальзывать в воду с плотины, а можно — прыгать с берега на глубину, откуда не достать ногами дна.

Рэйф нырнул первым — красиво, ласточкой, как учили в школьном бассейне, — вынырнул, отфыркиваясь, и, держась на плаву, стал ждать её. Их уроки плавания начались в предыдущем году, в конце лета, когда уровень воды в реке ниже и течение спокойнее. Теперь же даже здесь ощущалась мощная тяга воды — река вздулась после дождей, потемнела, стала почти коричневой.

Бетти помешкала лишь мгновение — секунду, не больше, — а потом с визгом прыгнула с высокого берега прямо ему в руки. Рэйф поймал её, девочка была лёгкой, почти невесомой в воде. Она ложилась на спину, раскинув руки, и течение несло её к плотине, потом он буксировал её обратно в исходную точку, ухватив за подмышки, и всё начиналось сначала — снова и снова. Когда же Бетти попыталась плыть брассом — тем смешным, дёрганым стилем, которому он её учил, — сказалась зимняя растренированность. Ей было тяжело. Руки двигались вяло, ноги уходили вниз, и приходилось поддерживать её за живот — что было нелегко, поскольку он сам не касался дна ногами и вынужден был работать одними ногами. Если парень убирал руки, девочка делала три-четыре гребка и начинал погружаться — сперва подбородок уходил под воду, потом рот, потом глаза, расширенные от страха и восторга.

Её забавляло то, что, когда гребёшь против течения, кажется, будто стоишь на месте. Но на месте она не стояла — течение сносило её к плотине, где она цеплялась за ржавое железное кольцо, торчавшее из камня, и ждала его, болтая ногами в воде. На фоне замшелых, свинцового цвета камней и позеленевшего цемента её оживлённое лицо сияло белизной.

Бетти называла это «плыть в гору» и желала проделывать снова и снова, но вода была холодной — ледяной, мать её, такой, что сводило зубы, — и спустя пятнадцать минут, когда даже его собственная кожа покрылась мурашками, парень велел ей выходить.

— Ещё! — заныла она тем особым капризным тоном, который был у неё припасён для взрослых. — Пожалуйста, ну ещё разок! Один крошечный разочек!

— Нет. Вымокнешь до костей. Ты и так дрожишь. Посмотри на свои губы — они уже синие.

Рэйф подтолкнул её к берегу, помог выбраться на скользкую глину и не обращал внимания на протесты. Достал из плетёной корзинки свою одежду, зашёл за деревья, чтобы переодеться в сухое. Мокрые плавки прилипли к телу, но он стянул их, вытерся насухо полотенцем, пахнувшим кондиционером для белья, и натянул сухие шорты.

Вернувшись на берег, застал её на том самом месте, где оставил. Бетти стояла у кромки воды, закутавшись в полотенце, и смотрела на воду. Ветер шевелил её мокрые волосы, и они блестели на солнце.

— Если я упаду в воду, ты меня спасёшь? — спросила девочка, не поворачиваясь. Голос у неё был странный — не капризный, не игривый, а какой-то... испытующий. Будто она проверяла его.

— Разумеется, — ответил Рэйф, наклоняясь над корзинкой, чтобы упаковать мокрые вещи в пластиковый пакет. — Но ты не упадёшь, потому что мы сейчас идём домой.

И в этот момент услышал всплеск.

Парень поднял глаза — девочки уже не было на берегу. Полотенце осталось лежать на траве белым пятном. Вода расходилась кругами, которые становились всё шире и шире, пока не достигли берегов. Потом её голова показалась на поверхности — на секунду, не больше, — мокрые волосы облепили лицо, рот открылся в беззвучном крике, и она снова ушла под воду с глухим бульканьем, от которого у него внутри всё оборвалось.

В отчаянии Рэйф сначала подумал, что нужно бежать к плотине, чтобы выловить её там, где течение замедляется, но вода была мутно-зелёной, заиленной, как болотная жижа. Найти в ней девчонку можно было лишь на ощупь.

— Чёрт! — выругался он. — Чёрт, чёрт, чёрт!

Парень бросился в воду как был — в сухих шортах, сандалиях, в которых только что расхаживал по берегу, — не раздумывая ни секунды. Вода сомкнулась над ним, холодная и тёмная. Он нырнул, открыл глаза под водой — ничего, только зелёная муть, пронизанная косыми лучами света. Пошарил руками, молясь про себя — «Господи, только бы найти». И почти сразу же нащупал её руку . Рэйф поднырнул ей под мышку, обхватил поперёк груди и мощным толчком ног вытолкнул на поверхность, выныривая сам с хрипом и кашлем.

К его удивлению — такому удивлению, что он едва не выронил её обратно, — Бетти вовсе не задыхалась. Не кашляла, не хватала ртом воздух, как утопающий. Наоборот — весело рассмеялась, тем самым смехом, от которого у него всегда теплело на душе, и прильнула к его шее, обвив руками. Холодные губы девочки коснулись его кожи за ухом, и от неожиданности Рэйф чуть снова не ушёл под воду.

Он выволок её на берег — она цеплялась за него, не отпуская, обхватив ногами его талию, — потом выкарабкался сам, с трудом, потому что сандалии налились водой и скользили по глине. Колени дрожали, сердце колотилось где-то в горле.

— Спасибо тебе, спасибо, спасибо, — беспрестанно повторяла Бетти, уткнувшись лицом в его плечо. Её голос звучал приглушённо, почти интимно. — Ты меня спас. Я знала, что ты спасёшь.

— Это была чудовищная глупость! — заорал парень, отталкивая её от себя. Девочка пошатнулась, но устояла. — Ты что, с ума сошла?

— Я хотела, чтобы ты меня спас, — сказала Бетти, глядя на него снизу вверх. В её глазах не было ни страха, ни раскаяния — только восторг, чистый, незамутнённый, почти религиозный. И что-то ещё, что он тогда не смог распознать.

— Ты разве не понимаешь, что легко могла утонуть? Течение здесь сильное, вода высокая после дождей! А я чуть не захлебнулся, потому что одежда тянула меня ко дну!

— Но ты же спас меня! — повторила девочка.

Перенесённый стресс, злость, облегчение — всё смешалось в Рэйфе в один тугой, горячий комок, который подкатывал к горлу и требовал выхода. И он почти закричал — так, что эхо разнеслось над рекой:

— Глупая девчонка! Из-за тебя мы оба могли погибнуть! Ты хоть представляешь, что было бы, если бы я не нащупал тебя в этой мути? Твоё тело выловили бы через три дня вниз по течению, распухшее!

Бетти замолчала. Сжалась. На её лице появилось то самое выражение, которое бывает у детей, когда их ругают за то, что они считали хорошей шуткой, — смесь непонимания, обиды и упрямства. Уголки губ опустились, глаза наполнились влагой, но слёзы не потекли.

Рэйф сел прямо на траву, дрожащими руками стащил сандалии и принялся выливать из них воду. Бетти стояла рядом, дрожа, но не от холода — от обиды, от крушения какого-то внутреннего плана.

— Ты же ушла под воду с головой, — продолжал парень, стараясь говорить спокойнее, но голос всё равно дрожал от пережитого ужаса. — Я не мог тебя видеть. Ни черта не было видно. А мокрая одежда тянула меня на дно. Мы могли утонуть. Оба. Это у тебя такое чувство юмора? Это твоя идея веселья? Да?

Ответить было нечего, и Бетти не ответила. Она молча натянула свою розовую футболку с единорогом и белые шорты, застегнула сандалии, с которых капала вода. И они пошли обратно: Бетти впереди, он — сзади, хлюпая мокрыми подошвами, оставляя за собой мокрый след на тропинке.

Ему хотелось поскорее оказаться на лужайке перед домом, под жарким солнцем, чтобы просохнуть. А потом ещё предстояло в таком виде тащиться к себе в комнату. Его гнев ещё не иссяк. «Не такая уж она маленькая, — думал парень, пиная попадавшиеся под ноги камешки. — Десять лет — это не пять. Не может не понимать, что надо извиниться. Хоть как-то. Хоть словом».

Но Бетти шла молча, опустив голову, и он не видел её лица. Решил, что она дуется. Просто дуется, как все дети, когда их ловят на чём-то плохом.

Когда они вышли из леса и прошли через узкую калитку, девочка остановилась. Повернулась к Рэйфу, и солнце осветило её лицо — мокрое, но не от слёз, а от речной воды. Лицо у неё было решительным, даже вызывающим — подбородок вздёрнут, глаза сухие, брови нахмурены.

— Знаешь, почему мне хотелось, чтобы ты меня спас? — спросила Бетти. Её голос звучал странно — не по-детски серьёзно.

— Нет. И, честно говоря, мне всё равно. Пошли домой.

— Разве это не очевидно? — Она склонила голову набок.

Рэйф вздохнул. Посмотрел на неё. Девчонка как девчонка — худая, с торчащими ушами, которые она прятала под волосами, с этим её вечным дневником под матрасом, куда она записывала свои секреты. Ничего особенного.

— Нет, не очевидно. Ты меня пугаешь, Бетти.

— Потому что я тебя люблю, — выпалила она. Быстро, отважно, высоко вздёрнув подбородок и часто моргая. Слова повисли в воздухе, и на мгновение стало тихо.

Рэйф подавил желание расхохотаться. Вот так новость. Значит, он — объект девичьего смятения, тайная любовь десятилетнего ребёнка, который вчера ещё сосал большой палец и спал с плюшевым мишкой? Это было настолько нелепо, что он не знал, плакать ему или смеяться.

— Что, прости, ты сказала? — переспросил парень, хотя расслышал каждое слово.

— То же, что и все, кто произносит эти слова, — сказала Бетти с достоинством, какого он от неё не ожидал. — Я тебя люблю. Я люблю тебя, Рэйф.

На этот раз фраза прозвучала на высокой, жалобной ноте.

Парень понимал, что следует воздержаться от иронии. Проявить такт. Вспомнить, что перед ним ребёнок с хрупкой психикой и богатым воображением. Но это было трудно, почти невозможно — слишком уж комичным был контраст между её серьёзностью и абсурдностью ситуации.

— Ты меня любишь и поэтому бросилась в реку? — спросил он, скрестив руки на груди. — Серьёзно? Это твой способ выражать чувства? Типа, «я тебя люблю, так что давай я чуть не утоплюсь»?

— Я хотела знать, спасёшь ли ты меня, — ответила Бетти, и голос её дрогнул.

— Теперь знаешь. Я рисковал ради тебя жизнью. Прыгнул в ледяную воду не раздумывая. Но это не значит, что я тебя люблю, Бетти. Это значит, что я не хотел, чтобы ты утонула. Есть разница.

Девочка отступила на шаг, и солнечный свет упал на её лицо под другим углом. Что-то промелькнуло в её глазах — что-то тёмное, быстрое. Он не смог прочитать это тогда, не смог понять. Только годы спустя, лёжа на тюремных нарах, он вернётся к этому моменту и подумает: «Вот оно. Вот где всё началось».

— Я хочу поблагодарить тебя за то, что ты спас мне жизнь, — сказала Бетти тихо, почти шёпотом. — Я буду вечно помнить об этом. Вечно.

«Наверняка строчки из какой-нибудь книги, — подумал Рэйф с раздражением. — Из её дурацкого любовного романа. Начиталась всякой херни и теперь повторяет».

— Ладно, — сказал парень. — Принято. Только никогда больше не проделывай этого — ни со мной, ни с кем бы то ни было. Обещаешь?

Она кивнула. И на прощание — уже уходя, не оборачиваясь, удаляясь к дому своей лёгкой, почти танцующей походкой, — повторила через плечо:

— Я люблю тебя. Теперь ты знаешь.

Потом зашагала к дому, и её тощая фигурка таяла в послеполуденном мареве, дрожащем над лужайкой. Рэйф остался стоять у калитки, чувствуя, как холодная вода стекает по ногам из мокрых шорт.

Дрожа, несмотря на палящее солнце — солнце, которое, казалось, издевалось над ним, — парень смотрел ей вслед, пока девчонка не скрылась за углом дома.

До отъезда во Францию Рэйф с ней больше не виделся. А в сентябре, по его возвращении, её уже не было — как сообщила Линн, Бетти отправили в интернат, школу для одарённых детей, где из впечатлительных девчонок делают будущих лидеров. Вскоре и он уехал в колледж, Рождество провёл с друзьями в Нью-Йорке, напиваясь в хлам. Они с Бетти не встречались до следующей весны — а к тому времени всё забылось, по крайней мере, так ему казалось.

Или только казалось?

У Рэйфа было много времени, чтобы поразмышлять над этим. Слишком много грёбаного времени. Тюремные ночи длинны, и мысли в них тягучи. Он перебирал каждую деталь, каждое слово, каждый жест. И не мог припомнить ни одного другого необычного разговора между ними. Ни одного странного взгляда, ни одного случая вызывающего поведения — ничего, что могло бы свидетельствовать о том, что детская влюблённость продолжалась и после того июньского дня. Почти на каждые каникулы он возвращался в этот дом, и у неё всегда была возможность найти его, подойти, написать записку, подсунуть под дверь очередной дурацкий рассказ. Но она не подходила. Не писала.

Сам он в тот период был слишком захвачен новизной студенческой жизни — выпивка, девушки, споры о политике до утра, библиотеки, — и намеренно хотел создать некоторую дистанцию между собой и Бетти.

Но существовало, наверное, нечто, чего он не заметил. Что-то, что ускользнуло от его внимания. В течение тех лет Бетти, вероятно, пестовала своё чувство, — прятала его в дневнике, питала фантазиями, выплёскивала в своих вымышленных историях. Она была из тех девочек, которые живут в своём закрытом мирке — с игрушечными фермами, куклами, строящимися в идеальные шеренги, и тайными ящичками, где лежат беличьи черепки и засушенные цветы. И вполне могла все эти три года готовить в душе ту самую драму, что разыгралась на берегу реки. Репетировать. Оттачивать.

Он не знал этого тогда. Не мог знать. Но теперь, сидя в темноте амбара, прижимая руку к карману, где лежало письмо Адель — тёплое от тела, истёртое по краям, — он думал о Бетти с холодной, тягучей ненавистью. С ненавистью, которая не ослабевала со временем, а только крепла, как мышца, которую постоянно тренируют.

И о том, что, может быть, всё началось именно с того дня. С того самого июньского утра, когда вода была холодной, а солнце — жарким, и десятилетняя девочка в мокрой футболке сказала ему: «Я люблю тебя. Теперь ты знаешь».

С того самого дня, когда она прыгнула в реку, чтобы он её спас.

У Рэйфа имелась одна догадка. Одна-единственная. Со временем эта догадка затвердела, превратилась в уверенность. И строилась она на единственном, мать его, эпизоде. На той встрече в сумерках на каменном мосту, когда всё и покатилось под откос, набирая скорость.

Годами он пережёвывал этот момент, перетирал в голове. И каждый раз вкус был один и тот же — горечь, страх и какая-то липкая, тошнотворная сладость, от которой хотелось блевать прямо на собственные ботинки.

Рэйф был уверен: Бетти знала, что его пригласили на ужин. Конечно, знала. Весь этот чёртов дом знал. Леон — улыбчивый придурок с вечно жизнерадостной физиономией — сказал всем и каждому, что Рэйф Кэмерон, бывший студент юридического, а нынче подозреваемый номер один в списке «кто тут у нас главный извращенец», будет сидеть за одним столом с семьёй, как ни в чём не бывало. Так что Бетти ждала его. Она стояла там, на мосту — босая, в грязном белом платье, которое волочилось по гравию, собирая пыль и мелкие камешки. Волосы растрёпаны, глаза — два холодных серых пятна в сумерках. Уже само по себе это было чертовски странно. Девчонка, которая должна была сидеть в детской и переписывать свою дурацкую пьесу — «Принцесса и великан», или как там её, — торчит на мосту,.

Должно быть, она поджидала его. Репетировала речь, наверное. Рэйф представлял, как она сидит на каменном парапете, болтает ногами над водой и шепчет вслух, оттачивая каждое слово: «Рэйф, я должна кое-что тебе сказать...» Или, может, «Я знаю, что ты сделал...» Или «Ты разбил мне сердце, сукин сын». Чёрт его знает, что там в её детской голове творилось — в этой голове, полной стишков, драконов и тайных желаний. Но когда Рэйф появился — язык у неё отсох. Ни слова. Ноль. Она просто стояла и смотрела на него своими тёмными, непроницаемыми глазами, в которых уже тогда, казалось, горел какой-то нездоровый, фанатичный огонь.

Это тоже было своего рода доказательством. Даже тогда, в тот самый момент, Рэйфу показалось странным, что она не сказала ему ни хрена. Ни «привет», ни «как дела, Рэйф?», ни «куда идёшь с таким похоронным лицом?». Просто — молчание.

Парень передал ей письмо — маленький белый конверт, в котором лежали его извинения (или то, что он, наивный идиот, считал извинениями). Она взяла его, кивнула — один короткий, резкий кивок, — и тотчас убежала.

А уже через несколько минут — Рэйф знал это, потому что потом ему рассказали во всех подробностях, — она вскрыла конверт и прочитала письмо. И была шокирована. Не просто удивлена — шокирована до глубины души. Не только тем грязным словом, которое там было написано, — той самой «промежностью», от которой у неё, наверное, загорелись щёки, а дыхание стало частым и хриплым, как после стометровки. Нет. Хуже. Гораздо хуже. По её представлениям — по её маленькой, тщательно выстроенной вселенной, где она была принцессой, а Рэйф — рыцарем, — он предал её. Не Адель, не семью с их деньгами и портретами на стенах, — а именно её, Бетти Барретт. Потому что он должен был любить её. Должен был ждать её. Должен был посвятить себя ей — этой тощей, вечно злой девчонке с астмой и дневником под матрасом, который был забит его именем и сердечками, заштрихованными чёрной ручкой, так что бумага прорывалась.

А он, мудак, выбрал сестру. Взрослую. Настоящую. С грудью и бёдрами. И это — это, блядь, — стало точкой невозврата. Красной чертой.

Потом была библиотека. Рэйф до сих пор помнил запах пыли и старой кожи, искажённое ужасом лицо Адель, и то, как дверь скрипнула — тихо, почти интимно, — когда в неё заглянула Бетти. Увидела их — в темноте, в углу, сцепившихся в неуклюжем, отчаянном поцелуе. И всё. Её худшие подозрения подтвердились. Все её детские, сладкие, романтические грёзы — о том, что Рэйф принадлежит ей, что он спасёт её, бросится в реку, вытащит на берег, завернёт в полотенце, будет носить на руках, как жених невесту, — рухнули в одно мгновение, как карточный домик от первого дуновения ветра. Как башня из «Дженги», когда из неё вытаскивают не тот кирпичик.

Сначала — разочарование. Такое острое, что у неё, наверное, заныло под ложечкой, а воздух стал густым и горьким, как микстура от кашля. Потом — отчаяние. Липкое, холодное. А потом — ожесточение. Каменное, непробиваемое. В её глазах зажёгся тот самый огонь, который Рэйф видел потом в зале суда. Огонь праведного гнева. Или просто огонь обиженной маленькой суки, которая решила: раз мне не достаётся игрушка, пусть её вообще не будет. Пусть она сгорит в аду.

А потом — удача. Чёртова, нелепая, жестокая удача, которая иногда выпадает плохим людям просто так, без причины. Во время поисков близнецов, когда колонна взрослых разбрелась по парку с фонариками, Бетти наткнулась на Линду. И на тень, которая от неё отступала. В темноте, среди деревьев, при звёздах, которые давали столько же света, сколько прогнившая лампочка в подвале, сколько экран телефона с почти севшей батареей. Она не могла разглядеть лица. Не могла быть уверена на сто процентов, что видела то, что видела. Но она хотела быть уверенной. О, как она, мать её, хотела.

Она назвала имя. «Рэйф». И всё. Слово было сказано, и мир перевернулся.

И с этого момента поезд поехал. Никто — кроме Адель и Уорда с Роуз, — не усомнился. Полицейские, судья, присяжные, Леон, который был его другом, но повернулся спиной, как последний трус, — все они кивнули и приняли её слова как чистую монету. Как Евангелие от Бетти.

Рэйф мог понять импульсивный порыв. Вспышку злобы, когда адреналин зашкаливает и ты говоришь первое, что приходит в голову. Детскую склонность к разрушению — сломать куклу, если она не твоя, разорвать афишу, если спектакль не удался, наступить на песочный замок, который построил не ты. Это он мог понять. Легко. Как любой, кто когда-нибудь был ребёнком.

Но что его добивало — так это глубина её ненависти. Упрямство, с которым она повторяла свою историю. Снова, и снова, и снова. На допросах. В суде. Перед присяжными. Ни разу не сбилась. Ни разу не усомнилась. Ни разу не отвела взгляда. Как будто она сама, блядь, поверила в ту ложь, которую сочинила. Или, может быть, для неё это уже не было ложью. Может быть, в какой-то момент её воспалённый детский мозг переписал воспоминания, подогнал их под свою версию событий, и она действительно увидела Рэйфа там, в темноте, хотя его там не было. Правда стала пластилином. И она вылепила из него то, что хотела.

Рэйф не знал этого наверняка. И никогда не узнает. Это была та тайна, которую люди уносят в могилу.

Но теперь, спустя годы, появилась вероятность. Адель писала ему о Бетти — о том, что она стала учительницей, что она хочет встретиться, что, возможно, она готова признаться. Публично. Рэйф чувствовал странную, холодную радость от этой новости — радость, похожую на ту, что испытываешь, когда находишь бумажник, который потерял неделю назад: уже не ждал, а всё равно приятно. Честное имя. Реабилитация. Возможность вернуться в нормальную жизнь — без оглядки через плечо, без шёпота за спиной.

Но парень не мог побороть неприязнь. Она сидела в нём, как осколок под ребром — тот самый, который, наверное, останется там навсегда, даже если его разрежут и выскребут.

Да, Бетти была ребёнком. Ей было пятнадцать, потом шестнадцать, потом семнадцать— всё равно ребёнок, по закону и по сути. Дети совершают ошибки. Дети лгут, преувеличивают, фантазируют. Это часть взросления, мать его, — так говорят психологи в своих уютных кабинетах, попивая латте. Так пишут в книжках по воспитанию.

Но Рэйф не простил её.

И никогда не простит.

Потому что ущерб, который она нанесла, — невосполним. Два года его жизни. Два года, которые он мог провести с Адель — просыпаться рядом с ней, пить кофе на веранде, заниматься любовью в том домике в Уилтшире. Два года, которые он провёл за решёткой, считая дни на стене камеры, царапая ногтем цемент. Два года, когда его мачеха, Роуз, старела на глазах — каждый месяц новое седое пятно, каждая неделя — новая морщина, — а отец, Уорд Кэмерон, тратил деньги на адвокатов, которые ни хрена не могли сделать, только разводили руками и говорили «мне очень жаль».

Два года.

Их не вернуть. Их не отменить. Их не стереть ластиком. Два года — это семнадцать тысяч пятьсот двадцать потерянных часов. И каждый из них он помнил.

Даже если Бетти выйдет перед телекамерами и признается — «Я солгала. Рэйф Кэмерон невиновен. Я всё придумала», — эти слова не превратят мёртвое время в живое. Не вернут ему ночи, которые он провёл без сна, прижимая к груди письма Адель, вдыхая запах бумаги, который был единственным доказательством того, что она существует. Не вернут ему веру в людей — в друзей, в семью, в справедливость, в эту чёртову американскую мечту.

Рэйф лежал на соломе в амбаре, смотрел в дырявую крышу, где кое-где мерцали звёзды — холодные, равнодушные, как глаза Бетти в тот день на мосту, — и чувствовал, как осколок внутри ворочается, напоминая о себе. О том, что некоторые раны не заживают. Никогда.

Даже когда их зашивают золотыми нитками. Даже когда тебе обещают, что шрамы рассосутся. Даже когда сама жизнь, казалось бы, даёт второй шанс.

Он прислушался к храпу капралов, к далёким разрывам за холмом, к собственному сердцу. И повторил про себя, как молитву:

«Никогда не прощу. Никогда, блядь, не прощу».

И заснуть не смог до самого рассвета.