𝐭𝐡𝐞 𝐫𝐞𝐝𝐞𝐦𝐩𝐭𝐢𝐨𝐧 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

Такое наглядное, демонстративное признание поражения — офицер, расстреливающий собственных лошадей, как ненужный балласт, как просроченный груз, который не доедет до места назначения, — ударило по всем. Не больно в привычном смысле, а так — глухо, тупо, до звона в ушах. У капралов мигом пропала охота цепляться к шотландцам, да и те напрочь забыли о них. Волынка заткнулась, будто ей заткнули глотку. Все просто шли, уставившись в спину впереди идущего, и молча переваривали то, что видели. Каждый думал об одном и том же: если уж лошадей пускают в расход, то что говорить о нас? Мы — просто пешки,  расходный материал, строчка в отчёте, которую никто никогда не прочтёт.

Ещё через несколько минут они заметили в придорожном кювете пять тел. Женщины и дети. Две женщины, трое детей — или наоборот, хрен разберёшь под этим слоем пыли и запёкшейся крови. Рэйф не стал считать, потому что и так тошнота подкатывала к горлу, как рвотный позыв после дешёвого виски. На одной из женщин были домашние шлёпанцы — розовые, с пушистыми помпонами, точно такие же, как на том старике в элегантном костюме, который ковылял мимо пару часов назад, помогая себе двумя палками и тяжело дыша. Видимо, это был местный шик, мать его, — убегать из дома в том, в чём спал или сидел у камина. Может, они думали, что через час-другой вернутся, попьют чаю, посмотрят телевизор. Может, им так сказали. Может, они сами себя обманули.

Рэйф отвернулся. Он дал себе зарок — ещё там, в тюрьме, под сорокаваттной лампочкой, когда считал трещины на потолке и мечтал о глотке свежего воздуха: не принимать ничего близко к сердцу. Сердце — это мышца, которая качает кровь, и больше ничего. Если хочешь выжить, надо смотреть только в небо — на самолёты, дроны, на всё, что может убить тебя в ближайшие пять минут. Мёртвые уже ничего не чувствуют. Им всё равно — лежать в канаве или в семейном склепе. А живые должны идти дальше, даже если ноги стёрты до мяса, а в боку сидит осколок размером с десятицентовую монету.

Жара становилась невыносимой. Солнце висело над головой, как раскалённая сковородка, и воздух дрожал над асфальтом, будто сама земля потела. Некоторые солдаты сбрасывали бронежилеты и шинели прямо на дорогу — кому они теперь нужны, эти кевларовые скорлупы, если пуля всё равно найдёт тебя, хоть ты в танке сиди? Шинели лежали на обочине серыми кучами. В воздухе пахло гарью, пылью, соляркой и чем-то сладковатым, приторным, от чего хотелось блевать, — запахом разлагающейся плоти, который ветер приносил с полей.

«Великолепный день», — подумал Рэйф с горькой усмешкой, от которой треснула нижняя губа и выступила капелька крови. При иных обстоятельствах он назвал бы его великолепным. Синее небо, ни облачка, лёгкий ветерок, который шевелил листву платанов. Идеально для пикника на природе. Для барбекю с друзьями. Для того, чтобы расстелить плед на траве и открыть банку холодного пива. Или для того, чтобы какой-нибудь мудак на «Рипере» или «Мессершмитте» расстреливал колонну из пулемёта, превращая людей в фарш. Прекрасный, блядь, день.

Дорога пошла в гору — медленно, мучительно, как подъём на эшафот. Каждый шаг отдавался в боку глухой, пульсирующей болью. Осколок внутри, казалось, повернулся и теперь царапал ребро изнутри, как маленький ёрш для чистки сантехники, как сломанное лезвие, которое забыли вытащить после операции. На левой пятке вскочил волдырь — огромный, с полдюйма, налитый мутной жидкостью, — и теперь приходилось выворачивать ногу под неестественным углом, чтобы не наступать на него.

Рэйф не остановился. Вытащил из кармана вчерашний хлеб и сыр — хлеб уже зачерствел до состояния бетона, а сыр начал плавиться от жара собственного тела, — но во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу. Жевать было невозможно. Он сунул еду обратно в карман. Лучше закурить. Сигарета притупит голод — по крайней мере, он себя в этом убеждал, как убеждают себя алкоголики, что глоток виски лечит простуду.

Он затянулся, выпустил дым в бледно-голубое небо, где не было ни одного самолёта — пока, — и попытался сосредоточиться на главном: надо просто дойти до моря. Выключить всё лишнее. Убрать из головы трупы, капральские подколы, эту проклятую жажду, от которой трескались губы и распухал язык. Остаться одному — наедине со своим шагом, своим дыханием, своим пульсом.

Я — единственный человек на земле, — сказал он себе мысленно, и эта мысль была почти приятной. — И моя задача предельно проста: дойти до побережья. Всё. Больше ничего не существует. Только дорога и я.

Рэйф знал, что это самообман. Что от реальности не спрячешься, даже если натянуть шинель на голову и запеть гимн. Но он нуждался в этом. В отстранённости. В ритме шагов. В этом почти гипнотическом повторении одного и того же движения — левая, правая, левая, правая.

Быстро марш по шоссе, добежать бы скорее до моря, — крутилось у него в голове. Левой, правой, левой, правой. И вдох, и выдох. И боль в боку — тук-тук-тук.

Минут через двадцать дорога выровнялась, и идти стало чуть легче — по крайней мере, не надо было карабкаться в гору, напрягая икры. Рэйф оглянулся через плечо: колонна растянулась позади на добрую милю или больше. Впереди конца ей тоже не было видно — там, у горизонта, машины сливались в сплошную дрожащую массу. А вдоль обочин теперь валялась искореженная техника почти сплошняком: бронетранспортёры с вырванными днищами, джипы без колёс, грузовики, разорванные пополам прямым попаданием. За кюветом зияла груда из четырёх или пяти двадцатипятифунтовых гаубиц, сваленных в кучу.

Впереди, там, где дорога начинала спускаться под уклон и нырять в долину, в шоссе упиралась пыльная просёлочная дорога — просто колея, протоптанная тракторами и телегами. И там наблюдалось какое-то оживление, нетипичное для этой колонны призраков: солдаты смеялись, кричали, размахивали руками. Рэйф подошёл ближе, машинально ускорив шаг, и увидел майора — краснолицего, с усиками щёточкой, как у Чарли Чаплина, только без шарма, в форме, которая была ему откровенно маловата и трещала под мышками.

Майор орал, размахивая руками, и тыкал пальцем в сторону леса, темневшего на горизонте примерно в миле от дороги — тёмная полоса деревьев, за которой могло прятаться что угодно. Он хватал за рукава проходящих солдат, пытаясь затащить их в сторону, как зазывала в дешёвом балагане.

— Вы! И вы! Стройтесь! — кричал он, срывая голос до фальцета.

Большинство просто игнорировали его, продолжая двигаться на север с тем тупым, безразличным упрямством, которое появляется у людей, дошедших до предела. Кто-то насмехался — измотанные люди всегда жестоки к тем, кто пытается восстановить порядок. Кто-то бросал фразочки вроде «навоевался, майор?» и шёл дальше. Но несколько солдат всё же остановились — их впечатлило звание, хотя майор явно не блистал ни личной харизмой, ни умением командовать. Он выглядел так, будто сам не верил в то, что делает.

— Вы. Да, вы! — ладонь майора легла на плечо Рэйфа, властно и требовательно. — Вы сделаете это!

Рэйф остановился, машинально вскинул руку к виску — отдал честь, как учили в учебке, хотя сейчас это казалось бессмысленным. Капралы, как привязанные, топтались позади, с любопытством наблюдая за происходящим. Мейс скрестил руки на груди, Неттл сплюнул коричневую от табака слюну.

— Там, в лесу, — майор говорил рублеными фразами, — противник. Один. Сбитый лётчик. Забаррикадировался. У него пулемёты. Два, возможно три. Нужно выкурить.

У Рэйфа пересохло в горле, хотя, казалось бы, куда уж суше. Нет, мать его, нет и ещё раз нет. Он не собирался играть в героя. Не для этого он прошёл столько миль по этой выжженной земле, чтобы умереть от пули какого-то сбитого пилота с перепуганными глазами, который сам не знает, как здесь оказался. У него была Адель. У него было письмо в кармане. У него был шанс на что-то, отдалённо напоминающее жизнь.

— Чем, сэр? — спросил он ровным голосом, показывая пустые ладони. — У меня даже винтовки нет. Только складной нож и злость.

— Хитростью и взаимодействием, — ответил майор.

Внутри Рэйфа всё оборвалось и ухнуло куда-то в район желудка. Он слишком устал, чтобы думать, но точно знал: он ничего делать не будет. Пусть майор сам лезет в этот лес, если ему так неймётся.

— Послушайте, там, на полпути, у меня остатки двух взводов, — продолжал майор. Слово «остатки» красноречиво говорило о судьбе этих взводов, и Рэйф моментально представил себе кучу окровавленных тел под деревьями. Мейс — здоровяк-капрал с инстинктами выживания, отточенными до бритвенной остроты, — шагнул вперёд с плохо скрываемой солдатской хитростью в глазах.

— Виноват, сэр, — перебил Мейс, и его голос звучал до противного вежливо. — Разрешите обратиться?

— Не разрешаю, капрал, — отрезал майор, не поворачивая головы.

— Спасибо, сэр, — Мейс даже не сбился с ритма. — У нас приказ из штаба: двигаться с максимальной скоростью, без задержек и остановок, непосредственно к побережью с целью немедленной эвакуации. В связи с интенсивным продвижением противника по всем направлениям, сэр. — Он произнёс это на одном дыхании, как заученную молитву.

Майор повернулся, ткнул пальцем в грудь Мейса — палец уткнулся в грязный бронежилет и соскользнул, — но капрал даже не шелохнулся. Стоял, глядя куда-то поверх макушки офицера.

— А теперь выслушай меня, — начал майор, и его голос задрожал от плохо сдерживаемой ярости. — Это наш последний шанс показать...

— Приказ подписан лично командующим, сэр, — мечтательно вставил Неттл, глядя куда-то в сторону, будто разговаривал сам с собой. Его тон был таким отстранённым, что казалось — он обсуждает погоду за завтраком.

Рэйфу показалось неуместным и даже опасным так разговаривать с офицером, пусть даже этот офицер был ходячим недоразумением. Но майор, похоже, не понял, что над ним насмехаются. Он принял слова Неттла за чистую монету, и теперь обращался к Рэйфу, полагая, видимо, что это он всё придумал — что это Рэйф является мозговым центром этого маленького мятежа.

— Это отступление — кровавая бойня, — сказал майор, глядя Рэйфу прямо в глаза. — Ради бога, парни. Вы покажете, на что способны, когда у вас есть решимость. Это ваш шанс. Ваш момент истины.

Майор всё говорил и говорил — что-то про честь, про долг, про «последний рубеж», — но Рэйф перестал его слушать. Что-то изменилось в воздухе. Какой-то сдвиг, какое-то почти неслышимое гудение. Он смотрел поверх плеча майора — туда, где колонна изгибалась, поднимаясь на невысокий холм, — и вдруг увидел нечто, от чего кровь застыла в жилах, став густой и холодной.

Вдали, футах в тридцати над землёй, висела тёмная точка. Сначала она была размером с муху на оконном стекле. Потом — с сигаретный ожог. Потом — с кулак. Она быстро приближалась, и в тишине между ударами сердца Рэйф разглядел очертания.

Это был самолёт. Военный. С чёрными крестами на крыльях, которые выделялись на фоне бледного неба, как паучьи лапы.

И он снижался.

Рэйф попытался закричать, но голос пропал — как во сне, когда ты хочешь позвать на помощь, а из горла вырывается лишь беззвучный хрип, жалкий и бесполезный. Он развернулся и побежал, даже не успев сообразить, что делает — ноги сработали быстрее мозга. Бежал к ближайшему укрытию, перевёрнутой трёхтонке, черневшей в пятидесяти ярдах от дороги.

— Спасайтесь! — наконец вырвалось у парня, и голос сорвался на визг.

Капралы рванули следом, врубившись в происходящее мгновенно — армейские рефлексы, отточенные месяцами бомбёжек. Рэйф скинул на бегу шинель, она слетела с плеч. Осколок внутри, казалось, царапал кость с такой силой, будто хотел пробить себе путь наружу, но боли он уже не чувствовал. Только животный, первобытный страх, который гнал его вперёд быстрее любой тренировки.

Он нырнул под перевёрнутый грузовик, вжавшись в грязную нишу между шасси и передним колесом, как раз в тот момент, когда пулемётная очередь прошила колонну. Звук был ни на что не похож — как треск гигантской циркулярной пилы, которую вгоняют в листовой металл. Пули высекали искры из асфальта, оставляя длинные рваные борозды, разбивали стёкла в брызги, рвали человеческую плоть с мокрым, чавкающим звуком. Кто-то закричал — высокий, пронзительный женский крик, — но крик тут же оборвался.

Рэйф вжался в землю, стараясь стать как можно более плоским, слиться с грязью, маслом и щебнем. Запах отработанного масла, горелой резины и бензина — никогда ещё эти ароматы не казались ему такими сладкими, такими родными. Он свернулся калачиком, как зародыш в утробе, закрыл голову руками и зажмурился до цветных кругов перед глазами.

Только бы выжить, — билось в голове. — Господи, только бы выжить, и я больше никогда, никогда не буду жаловаться на жизнь, клянусь тебе, просто дай мне выбраться отсюда, и я...

Самолёт пронёсся над ними с воем, от которого заложило уши, качнул крыльями в издёвке и ушёл на юг. Истребитель. Одиночка. Может, отбился от своей группы, а может, просто искал лёгкую добычу на обратном пути, возвращаясь на базу с почти пустыми баками.

Когда свист пуль стих и наступила та особенная, звенящая тишина, какая бывает только после бомбёжки, Рэйф осторожно выполз из-под грузовика. Руки дрожали так, что он едва мог опереться на них. Вокруг царил хаос, достойный кисти Босха. Раненые стонали, кто-то кричал и звал мать тонким, детским голосом. Дети плакали — этот звук был хуже всего остального. Дым от разбитых машин застилал горизонт, превращая солнечный день в сумерки. Шинель Рэйфа лежала на дороге, пробитая в двух местах — пули прошли навылет через ткань, и если бы он не скинул её...

— Какого хрена, — прошептал Неттл, выбираясь из укрытия рядом с Мейсом. Его лицо было серым от пыли, и только глаза блестели. — Он же нас заметил, сукин сын.

— Он всех заметил, — ответил Рэйф, отряхивая колени. — И ему было плевать.

Они подошли к майору. Тот сидел прямо на земле, нелепо растопырив ноги, и прижимал к груди правую руку, из которой текла кровь — тёмная, почти чёрная на фоне его грязного кителя. Лицо у него было белое, — ни кровинки, ни румянца, только капельки пота на лбу.

— Пуля прошла навылет, — сказал он, когда троица приблизилась. Его голос звучал почти спокойно. — Мне повезло. Пустяк. Царапина.

Рэйф помог ему подняться, подхватив под здоровую руку — майор оказался на удивление лёгким, как будто внутри него были не кости, а полые трубки. Капралы предложили довести его до санитарной машины, которая уже стояла неподалёку, принимая первых раненых и оглашая окрестности стонами и криками. Но майор покачал головой и высвободился из рук Рэйфа.

— «Мессершмитт», — сказал он, и в его голосе впервые прорезалось что-то человеческое — не страх, а, скорее, благоговейный ужас перед технологией. — Пулемёты. Если бы он использовал пушку, мне бы оторвало руку к чёртовой матери. Двадцать миллиметров — это не шутка, парни. Двадцать миллиметров — это дыра размером с кулак. Должно быть, он возвращался на базу и заметил нас случайно. Просто пролетал мимо. Не могу его винить. — Он горько усмехнулся. — Но это значит, что скоро здесь будут другие. Разведка доложит, и тогда...

Он не договорил. Да это и не требовалось.

Через полчаса колонна наконец сдвинулась с места. Медленно, неохотно. Рэйф помогал капралу медслужбы — молодому парнишке с нашивками санитара и затравленными глазами человека, который видел слишком много открытых переломов за последние сутки. Они перетаскивали раненых в грузовики, накладывали шины из подручного материала — досок, обломков ящиков, даже винтовочных прикладов, — перевязывали раны, из которых всё текла и текла кровь, тёмная и густая. У Рэйфа самого пересохло в горле, но он продолжал работать, потому что работа отвлекала от мыслей. Пожилая бельгийка с простреленным коленом — пуля раздробила чашечку в крошево — выпила остатки воды из его фляги, глядя на него выцветшими голубыми глазами, полными такой благодарности, что ему стало стыдно. Он не смог отказать. Просто кивнул и пошёл дальше.

Наконец, когда последних раненых погрузили в кузов санитарного фургона и машина, натужно взвыв мотором, тронулась на север, Рэйф двинулся дальше. Он миновал участок дороги, где валялись развороченные машины — искореженный металл, битое стекло, лужи масла, — и через десять минут увидел в тени платанов знакомые фигуры. Мейс и Неттл стояли по грудь в яме, которую сами выкопали, и деловито закапывали тело. Их лопаты мерно поднимались и опускались, отбрасывая комья земли.

Это был мальчик. Лет пятнадцати, не больше. На спине — огромное кровавое пятно, расползшееся от шеи до пояса. Рядом с ямой стояли его бабушка и дедушка — два старика с пустыми, ничего не выражающими лицами, на которых застыла такая скорбь, что Рэйфу пришлось отвести глаза. Старуха держала в руках детскую шапочку — вязаную, с помпоном, — и мяла её сухими, узловатыми пальцами.

— Они не хотели, чтобы он остался лежать в канаве, — объяснил Мейс, опираясь на лопату и вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Мы обещали похоронить. По-человечески.

Втроём они подняли тело — невесомое, почти невесомое, — и осторожно опустили в яму. Из кармана мальчика торчала связка ручек — цветных, с яркими колпачками: красный, синий, зелёный, жёлтый. Ученик, наверное. Или начинающий художник. Может, мечтал стать архитектором. Может, писал стихи. Теперь это не имело значения.

Капралы засыпали яму, установили самодельный крест из двух колышков, связанных бечёвкой, и воткнули его в рыхлую землю. Никто не произносил молитв. Никто не плакал. Только старуха тихо запела что-то на своём языке — колыбельную или похоронный гимн, хрен разберёшь. Неттл утрамбовал землю лопатой, и они пошли дальше, не оглядываясь.

— Симпатичный парень был, — сказал Неттл через какое-то время, нарушая молчание. Его голос звучал непривычно тихо.

Рэйф кивнул — сухо, скупо. Он достал карту и сказал только:

— Поглядывайте на небо. Эти ублюдки могут вернуться в любой момент.

Они шли мимо тел. Теперь уже просто шли, не останавливаясь, не пытаясь помочь — потому что помогать было некому. Солдаты и мирные жители лежали вперемешку — в канавах, на обочинах, прямо на дороге, некоторые были присыпаны пылью и уже начинали раздуваться от жары. Зловоние стояло невыносимое. Оно въедалось в одежду, в волосы, в кожу, в саму душу. Казалось, что этот запах — сладковатый, тошнотворный, липкий — никогда не отстирается, даже если провести остаток жизни под горячим душем, снова и снова намыливаясь до скрипа.

Дорога привела их в разбомбленную деревню — или, может быть, на окраину небольшого городка, который когда-то был уютным и зелёным, а теперь превратился в лунный пейзаж. От домов остались только груды битого кирпича, обугленные балки и торчащие в небо печные трубы. Идти приходилось по самой середине улицы, потому что тротуары были завалены обломками, битым стеклом и ржавой арматурой.

Колонна почти не двигалась. Солдаты вылезали из грузовиков и шли пешком, спотыкаясь о камни, как пьяные. Раненых оставляли в машинах — просто ждать, когда подъедет санитарный транспорт, которого, скорее всего, уже не существовало в природе. Рэйф опустил голову, пристроился за каким-то незнакомым парнем с рюкзаком, на котором была нарисована ухмыляющаяся рожа, и попытался отгородиться от происходящего. Шаг. Вдох. Шаг. Выдох.

Он думал об Адель. О её руках. О том, как она поправляет очки, когда нервничает. О шраме на плече, который он целовал в том домике в Уилтшире.

И о том, что его имя когда-нибудь очистят от грязи. Если он выживет.

Сними обвинение, — думал он, шагая по битому кирпичу. — Восстанови истину. Это всё, что мне нужно. Не месть, не компенсация — просто правда.

Рэйф мечтал об этом так же страстно, как о глотке холодной воды. Как о свидании с ней. Как о том, чтобы закрыть глаза и не видеть больше этих трупов на обочине.

И как о том, чтобы встретиться с Бетти.

Это имя было как заноза, которую он не мог вытащить. Пятно на горизонте его надежд. Смутное, расплывчатое, но неотвратимое. Если Адель помирится с семьёй — а он знал, что она хотела этого, несмотря на все её гневные письма, — избежать встреч с сестрой не удастся. Рано или поздно он окажется с ней в одной комнате. Сможет ли он смотреть в глаза той, кто сломала его жизнь? Той, чьи показания упекли его за решётку на два года?

Он знал, что она была ребёнком. Пятнадцать лет, мать её. Глупая, возбуждённая девчонка, которая хотела внимания и славы. Он твердил себе это снова и снова, как мантру, пытаясь заглушить злость. Но не каждый ребёнок отправляет невиновного в тюрьму своей ложью. Не каждый так целеустремлён, так настойчив, так уверен в своей правоте. Она не колебалась. Не сомневалась. Даже когда он сидел за решёткой и смотрел на неё через стекло — она не отвела взгляд. Её глаза были ясными и спокойными, как у святой.

Он ненавидел её. По-настоящему, глубоко. В самые чёрные ночи, когда стены камеры давили на плечи, а в голове крутились одни и те же мысли, он представлял, как задушит её голыми руками — медленно, глядя в эти самые глаза, пока они не погаснут.

Но потом приходили письма Адель. Её строчки, полные любви и надежды. Её обещание ждать. И он отступал от края. Снова и снова.

Рэйф прикоснулся рукой к нагрудному карману, туда, где под пропотевшей тканью лежало её последнее письмо. Бумага была тёплой от тела, почти горячей. Он прошептал про себя знакомые строчки, как пароль, как пропуск в другую, лучшую жизнь:

«Я буду ждать тебя. Возвращайся».

И зашагал дальше — не глядя по сторонам, слыша только ритм своих шагов и стук собственного сердца. Тук-тук. Тук-тук. Как метроном. Как обещание, которое он дал самому себе: дойти, выжить, вернуться. И тогда — посмотрим, кто запоёт.