𝐭𝐡𝐞 𝐫𝐞𝐝𝐞𝐦𝐩𝐭𝐢𝐨𝐧 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

Вскоре в подвале не осталось ни черта, кроме дыхания и храпа — того самого густого, многоголосого храпа, какой стоит в дешёвых ночлежках где-нибудь под Бирмингемом, когда мужики отрубаются вповалку после четырнадцатичасовой смены. Где-то совсем рядом, буквально в паре футов, кто-то скрежетал зубами. Пол, вобравший в себя все вибрации бесконечной дороги, продолжал крениться — то вправо, то влево, — а потом и вовсе вошёл в ритм медленной океанской зыби. И Рэйф, лёжа на спине, уставившись в невидимый потолок, который давил на грудь всей тяжестью, снова обнаружил старую добрую истину: он слишком заведён, слишком выжат и слишком переполнен дерьмом, чтобы уснуть. Типичная ситуация. Когда надо бежать — ноги отказывают, когда надо спать — башка гудит.

Сквозь грубое, колючее сукно шинели он чувствовал связку её писем — там, во внутреннем кармане, прямо над сердцем, как единственная вещь, которую не отнимут даже самые отмороженные мародёры. «Я буду ждать тебя. Возвращайся». Не то чтобы слова выдохлись — нет, они по-прежнему оставались единственным, мать твою, якорем, который не давал ему соскользнуть в полную, беспросветную тьму, — но сейчас, в этой вонючей яме, среди битого кирпича и тел, от которых несло кислым потом и застарелой мочой, они доносились приглушённо, будто из другой галактики.

Рэйф смежил веки и ощутил, как сознание соскальзывает куда-то набок, в зыбкую, лихорадочную серую зону между явью и сном. И перед его внутренним взором встала она. Чёткая до последней ресницы, яркая, как чёртова вспышка магния.

Адель сидела на кровати в той самой съёмной квартирке — убогой, но уютной, с цветастыми обоями в цветочек и латунным вентилятором под потолком — той, что они арендовали на две недели, но так и не успели толком обжить. На ней была только тонкая белая майка-алкоголичка, которая ничего не скрывала, и чёрные кружевные трусики — те самые, что она носила в тот день у фонтана, когда вылезала из воды. Волосы, ещё влажные после душа, были распущены, тёмными прядями струились по плечам и ключицам. Она улыбалась — не вежливой, дежурной улыбкой училки на собрании, а той самой, настоящей, жаркой, от которой у него внутри всё переворачивалось, а дыхание спотыкалось.

— Ну чего стоишь? Иди сюда, — бросила она вполголоса и похлопала ладонью по скомканной простыне.

Рэйф шагнул к ней, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, перекрывая трахею, как кровь приливает к паху горячей, пульсирующей волной, как всё тело покрывается мурашками, а кожа натягивается на костях. Он наклонился, поцеловал её — сначала в губы, мягко, пробуя, будто спрашивал разрешения, а потом, когда Адель ответила и впустила его язык, запустил пятерню в её мокрые волосы и притянул к себе, прижал так, что между ними не осталось воздуха.

Её язык скользнул ему в рот — тёплый, влажный, с привкусом мятной жвачки «Ригли», — (и Рэйф в реальности застонал, негромко, в подушку, молясь, чтобы никто в подвале не услышал). Она просунула пальцы под его рубашку, провела ногтями по животу, по груди, оставляя белые полосы, и его тело отозвалось дрожью, электрическим разрядом вдоль позвоночника. Он сдёрнул с неё майку через голову — грубо, без церемоний. Её грудь, маленькая, тугая, с тёмными сосками, уже стоявшими торчком, выскочили наружу, и Рэйф на долю секунды замер, просто пялясь на них, как подросток, впервые дорвавшийся до «Playboy». Потом наклонился и взял один сосок в рот, посасывая, покусывая, обводя языком вокруг ореолы, пока она не выгнулась дугой и не застонала — низко, протяжно.

— Я скучала по тебе, — выдохнула Адель. — Так скучала, что думала — сдохну на хрен.

Парень переключился на второй сосок, одновременно залезая рукой ей под трусики, скользя пальцами по гладкой, горячей, мокрой плоти. Она была влажной настолько, что кружево промокло насквозь, и его пальцы скользили без всякого сопротивления. Он отодвинул ткань в сторону и вошёл в неё одним пальцем — медленно, по фаланге, — потом двумя, чувствуя, как её внутренние мышцы сжимаются, как она насаживается на его руку, постанывая и впиваясь ногтями в его плечи.

— Хватит пальцев, — прошептала девушка сдавленно. — Я хочу тебя. Не это. Тебя, Рэйф.

Он отстранился — нехотя, потому что мог бы продолжать так до второго пришествия, — стянул с неё трусики, раздвинул ей ноги и опустился лицом туда. Она пахла солью, мускусом и чем-то неуловимо сладким — тем самым запахом, который он помнил с прошлого раза. Запах, ради которого он пережил тюрьму. Рэйф провёл языком по её складкам — медленно, пробуя на вкус, смакуя каждый чёртов миллиметр, — и она выдохнула так резко и шумно, будто ей всадили разряд электрошокера.

Это был тот самый момент. Тот, о котором он писал в своём грязном, откровенном, самоубийственном письме, — письме, которое попало не в те руки и упекло его за решётку на два года. Он представлял это снова и снова, лёжа на тюремных нарах, глядя на трещины в потолке, трогая себя под одеялом украдкой. И вот теперь, в воображении — таком ярком, что оно казалось реальнее самого подвала, — это наконец происходило.

— Ты хотела знать, что я чувствую, — прошептал он, не отрываясь от своего занятия. — Вот что, Адель. Прямо здесь и сейчас.

Он втянул её клитор в рот, играя языком — то легко нажимая, то отпуская, то обводя кругами, то быстро-быстро двигая кончиком, — и её пальцы вцепились ему в волосы, прижимая ближе, заставляя углубиться. Рэйф лизал её долго и методично, — запоминая каждую складочку, каждый вкус, каждый звук, который она издавала, — а Адель стонала, всхлипывала, выгибалась навстречу, царапала простыни свободной рукой. Когда парень просунул язык внутрь, имитируя проникновение, она закричала — негромко, сдавленно, зажав рот ладонью.

— Не останавливайся, — умоляла она сквозь пальцы. — Пожалуйста, ради бога, не останавливайся, ещё, ещё...

Он не остановился. Да и не смог бы, даже если бы захотел. Он лизал её, сосал, дразнил, доводя до белого каления, пока её тело не забилось в мелких, сладких, неконтролируемых судорогах оргазма, а девушка не выкрикнула его имя — хрипло, задыхаясь.

Но Адель не собиралась оставаться в долгу.

Отдышавшись — грудь всё еще ходила ходуном, — она толкнула его на спину, решительно и властно, и рванула за пояс его штанов. Его член выскочил на свободу — твёрдый, пульсирующий, с блестящей каплей смазки на головке. Адель обхватила его рукой, провела большим пальцем по головке, слизала эту каплю с собственной ладони, а потом опустилась ниже и взяла его в рот. Целиком. Глубоко. Так глубоко, что он упёрся в её горло, и девушка даже не поперхнулась.

Рэйф зарычал, вцепившись в простыни так, что ткань затрещала по швам. Её язык обвивал его ствол, её губы скользили вверх-вниз — ритмично, жадно, с влажным, непристойным хлюпающим звуком, — а она смотрела на него снизу вверх, глаза влажные, расширенные, полные желания и какой-то дьявольской, порочной смешинки.

— Стой, — выдохнул парень, пытаясь отстранить её за плечи. — Адель, я сейчас...

Но она не остановилась. Адель только ускорилась, втягивая его ещё глубже, массируя языком головку, сжимая губами, и Рэйф кончил — горячими, толчками, с хриплым, почти звериным стоном, который он задушил, впившись зубами в собственную ладонь до крови. Она проглотила всё до капли, облизнулась по-кошачьи и улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него плавились мозги.

— Я тоже чертовски скучала, — сказала Адель буднично, вытирая уголок рта. — Ещё как скучала.

Они валялись, переплетённые, и Рэйф думал: вот оно. Вот оно, блядь. То, что у них украли. Два года. Два проклятых, безвозвратных года, когда единственным прикосновением к ней были его собственные грубые пальцы в тюремной камере, мысленно повторяющие каждую деталь их единственного раза в библиотеке, — пальцы, от которых на душе натирались кровавые мозоли.

И тут же, без паузы, на него обрушилась ярость. Не злость даже, а чистое, концентрированное бешенство.

В тюрьме ему не разрешали видеться с Адель. Сначала — вообще никаких свиданий, кроме как с адвокатом, который только разводил руками и ныл «мне очень жаль, Кэмерон». Потом — только с отцом и Роуз, и то через сраное стекло, под надзором камер и ублюдка-надзирателя с мордой бульдога. Они боялись, что он «возбудится», если увидит женщину, которую любит. Ему влепили диагноз «опасная гиперсексуальность» — можете себе представить эту бюрократическую херню? — и на этом основании запретили любой контакт с противоположным полом. Письма читали, вымарывали чёрным маркером все нежные слова, а любые намёки на физику просто вырезали ножницами — оставались дыры в бумаге, сквозь которые сквозило «пошёл ты».

Он сидел в камере, глядя на эти дыры, представлял её, трогал себя и ненавидел эту чёртову систему каждой клеткой своего организма. Ненавидел за лицемерие. За то, что они сожрали два года, которые он мог бы провести с ней — засыпая в её объятиях, просыпаясь от её поцелуев, трахаясь в любое время дня и ночи, пока соседи долбят в стену шваброй. За то, что его единственным утешением были письма, пахнущие её духами, да размытые полароидные снимки, которые она контрабандой пересылала через Роуз.

— Суки, — прошептал Рэйф в подвальную темень. — Все вы грёбаные суки, и система ваша — сука.

Потом ярость схлынула — так же резко, как и накатила, — уступив место странной, почти гипнотической пустоте. Рэйф снова закрыл глаза, теперь уже без всякой надежды на сон. Просто лежал и слушал, как вокруг дышат, кашляют, ворочаются живые люди.

Бетти, — подумал он, и это имя скользнуло по сознанию. — Её имя на вкус — как засахаренный миндаль. Сладко и чуть горьковато. С привкусом цианида. Почему именно миндаль? Может, потому что он всегда принимал близнецов как данность, как что-то, что всегда было и будет, пока однажды не оказалось — нет?

Здесь, посреди всего этого ада, у него осталась куча незавершённых дел. Казалось почти заманчивым остаться, не садиться на корабль, забить на эвакуацию. Невидимый багаж, который он тащил на горбу, — ложь Бетти, годы тюрьмы, сгнившая репутация, — был слишком тяжёл. Может, бросить его здесь, в этом подвале? Как бросают сдохший грузовик на обочине?

Но нет. Нужно вернуться. Нужно снять мальчика с дерева — того самого, чью ногу он видел в развилке платана. Однажды он уже сделал похожее: нашёл близнецов под старым дубом, посадил одного на плечи, другого взял за руку и попёр через парк, пока весь дом собирался линчевать его. Как же, блядь, это было тяжело! Но он сделал. Потому что любил их всех — Адель, двойняшек, даже Линн, которая вечно сверлила его подозрительным взглядом, даже отца. Любил рассвет и туман, и росу на траве.

А потом его встретили наручниками. Суд. Газетные заголовки. Два года в бетонной коробке.

Теперь-то он привык. Душа задубела, покрылась шрамами и замкнулась в глухой, непробиваемой немоте. Но тогда, когда всё было внове, он чувствовал остро — каждый удар, каждую колючку. Его тронуло, что она подбежала к полицейской машине — растрёпанная, в зелёном платье, — и что сказала.

«Я буду ждать тебя. Возвращайся».

Рэйф слышал её голос сейчас, в подвале, так же отчётливо, как в то утро, среди тумана и крика чаек. И понимал: чтобы вернуться, надо снова пройти весь этот путь. В обратную сторону. Через те же дороги, те же разрушенные деревни, те же поля с телами. Увидеть перевёрнутый грузовик у обувной лавки, дом с пробитой стеной, амбар, где они ночевали с братьями Бонне. И то дерево. Подойти к платану и достать из грязи клочки детской пижамы. Опустить в яму того мальчика, чьё имя он никогда не узнает. Скромные похороны без пастора.

Симпатичный парень, — подумал он. — Пусть виновный хоронит невинного. И пусть никто не меняет показаний — ни Бетти, ни Леон, ни кто.

— Слишком громко, чёрт бы тебя драл.

Шёпот коснулся его пылающей щеки, как холодный компресс. Рэйф разлепил глаза. За головой Неттла, который нависал над ним с обеспокоенной мордой встревоженного хомяка, уже синела полоска неба.

— Громко? — прохрипел Рэйф, ощущая, как в горле дерёт. — Я что, разговаривал?

— Разговаривал? — Неттл криво усмехнулся. — Ты, мудила, орал «нет» так, что мертвеца бы поднял. Половину народа перебудил. Некоторые даже хотели тебя заткнуть прикладом.

Рэйф попытался поднять голову, но шея затекла намертво. Неттл чиркнул зажигалкой, и жёлтый огонёк высветил его встревоженную физиономию.

— Jesus Christ! — присвистнул капрал. — Ну и рожа у тебя — в гроб краше кладут. Жар, наверное, под сорок. Давай, глотни.

Он приподнял Рэйфу голову и приложил к губам флягу. Вода была тёплой, с металлическим привкусом ржавой трубы, но Рэйф сделал несколько жадных глотков.

— Слышишь, — сказал парень, пытаясь говорить ровно. — Я решил остаться. Тут ещё дела. Могила, Мейс, всё такое.

Неттл вытер его потный лоб грязной ладонью. В его глазёнках читалась почти отеческая тревога.

— Начальник, ты вообще меня слышишь? Ты в сознании?

— Ага, — буркнул Рэйф.

— Около часа назад я вылезал наверх — отлить. И знаешь, кого я там видел? Морского офицера. Настоящего, в фуражке. Он собирал всех, у кого есть боевой опыт. Корабли, начальник. Реальные, мать их, корабли пришли. Эсминцы, траулеры, даже яхты чьи-то. Мы едем домой, приятель. Тут лейтенант канадский, он поведёт нас к причалу в семь ноль-ноль. Так что заткни пасть, поспи немного и больше не ори. Всё будет пучком. Завтра в это время ты уже будешь хлебать горячий суп на палубе и гадать, какого хера ты вообще парился.

Рэйф закрыл глаза. Единственное, чего хотелось, — спать. Тысячу часов. Без снов, без воспоминаний, без злости. Вода была дерьмовой, но помогла, как и новости Неттла.

— Построят в каре — и шагом марш на берег, — добавил капрал, укладываясь. — Прямо как в учебке. Левой-левой, раз-два.

Рэйф подумал о своём колледже. Там не учили маршировать. Там учили думать, спорить, искать справедливость. Но что эти умники знают о выживании? О том, как организовать толпу насмерть перепуганных мужиков в полной темноте? Никакого «каждый за себя». Только порядок — жёсткий, армейский, спасительный. Руки товарищей, стоящих в ледяной воде, протянуты, чтобы подстраховать тех, кто карабкается на борт.

Он опять подумал об Адель. «Я буду ждать тебя». Вот ради чего он выжил. Не ради честного имени, не ради реабилитации. Ради неё. Чтобы обнять её — живую, тёплую, взаправдашнюю. Вдохнуть запах её волос. Опуститься на колени и снова ласкать её языком, пока она не заорёт его имя так, что копов вызовут.

Рэйф вспомнил то утро — последнее перед отправкой в тюрьму. Полицейские уже пихали его в машину, придерживая голову, а она подбежала, запыхавшаяся, в зелёном платье, с развевающимися волосами. Туман клубился, и угрюмый коп разрешил им поговорить — может, у самого была девушка.

— Я верю тебе. Я люблю тебя. Никогда не сомневайся.

Она коснулась пальцем наручников — холодной стали на утреннем солнце — и этот жест полоснул его. Потом она схватила его за лацкан, встряхнула и отчеканила:

— Я буду ждать тебя. Возвращайся.

И она не соврала. Время показало — не соврала.

Потом его запихнули в тачку, и он приложился затылком о дверной косяк. А она, прежде чем разреветься, выкрикнула вдогонку:

— То, что было в библиотеке, — только наше! Никто этого не отнимет! Слышишь? Никто!

За миг до того, как дверца захлопнулась, она заорала на всю улицу, не стесняясь ни копов, ни соседей:

— Это наша тайна! И ты вернёшься!

Рэйф улыбнулся в подвальной тьме, чувствуя, как трескаются пересохшие губы. Боль была почти приятной.

— Больше ни звука, — пообещал он в ту сторону, где лежал Неттл, хотя на самом деле капрал давно уже скрылся под шинелью и только мерно сопел. — Разбуди меня в семь. Обещаю: ты больше не услышишь от меня ни единого слова.

Он закрыл глаза и ощутил, как подвал наполняется низким, вибрирующим гулом — далёким, но неотвратимым. Двигатели. Винты. Корабли, мать их. Дом.

Адель ждала.

И это была самая сладкая, самая мучительная мысль, с которой он провалился в тяжёлое, лихорадочное забытьё, всё ещё ощущая на языке призрачный вкус её плоти.