𝐭𝐡𝐞 𝐫𝐞𝐝𝐞𝐦𝐩𝐭𝐢𝐨𝐧 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

Рэйф Кэмерон повидал достаточно дерьма за последние дни, но именно эта ошеломляющая деталь — чёрт бы её побрал — сразила его наповал и надолго пригвоздила к месту, лишив способности даже пальцем пошевелить.

Они прошли уже почти пять километров по разбитой грунтовке, петлявшей между обгорелыми оливами и полуразрушенными каменными оградами, когда наконец добрались до перекрёстка с большим шоссе. Рэйф остановился, вытер пот со лба тыльной стороной ладони и заметил тропинку — ту самую, которую высматривал последние полчаса. Она сворачивала вправо, терялась в пожухлой весенней зелени, а потом снова появлялась и бежала к молодой рощице, покрывавшей невысокий холм на северо-западе.

— Давай, начальник, сверяй свою карту, — буркнул капрал Мейс, доставая очередную сигарету.

Рэйф кивнул и полез в карман разгрузки — туда, где, по его расчётам, лежала карта. Но её там не было. Ни в левом нагрудном кармане, ни за поясом, куда он иногда засовывал её для быстроты. Парень нахмурился, ощупал себя со всех сторон, потом скинул на землю тощий вещмешок и принялся рыться в нём, в карманах камуфляжных брюк, в подсумках, бормоча себе под нос проклятия. И вдруг его осенило: сука, уже больше часа карта зажата у него в левой руке, а он шарит по карманам, как последний идиот.

Он поднял глаза на своих спутников — те стояли в пятнадцати футах друг от друга, смотрели куда-то в сторону и молча курили, выпуская дым в бледно-голубое небо начала апреля. Рэйф разжал пальцы — карта по-прежнему была там, смятая, с мокрыми пятнами пота на сгибах. Он аккуратно сложил её вчетверо и сунул за пазуху, под бронежилет.

Эту карту он три дня назад вытащил из скрюченных пальцев какого-то лейтенанта из инженерных войск. Тот лежал в кювете возле сгоревшего бронетранспортёра. Рэйф не знал его имени, как не знал и того, кто дал приказ отступать. Прихватил он тогда ещё и пистолет мёртвого офицера — M9, «Беретту», с полной обоймой. Не потому что хотел прикидываться офицером, а потому что своё ружьё он потерял в той же заварушке, когда вылезал из перевернувшейся «Хамви», а голыми руками против пулемётов не воюют.

Тропинка, которая их интересовала, начиналась от торца разбомбленного дома. Дом был почти новый, с ярко-красной черепицей на крыше — туристический домик или сторожка какого-то путевого рабочего. Теперь от него осталась одна коробка с выбитыми стёклами и чёрными подпалинами на стенах. В грязи вдоль заполненной мутной водой колеи виднелись следы животных — может, овец, может, коз. И повсюду, на ветках колючего кустарника, на камнях, валялись лохмотья разорванной одежды с обгоревшими краями, обрывки то ли занавесок, то ли постельного белья. Искореженная оконная рама висела на кривом кусте акации, раскачиваясь от лёгкого ветра, и повсюду чувствовался запах влажной гари — тот самый запах, который въедается в ноздри и не выветривается даже после дождя. Это была их тропа. Их короткий путь к побережью, где их, быть может, уже ждали корабли. Или не ждали.

Рэйф сложил карту, поднял вещмешок, встряхнул его, чтобы сбить прилипшую грязь, и накинул на плечи. И тут он увидел это.

Капралы, уловив какое-то движение за спиной начальника, обернулись и проследили за его взглядом.

На дереве. На старом, корявом платане, который только-только начал покрываться молодой, зелёной листвой, висела нога.

Она застряла в нижней развилке ствола на высоте добрых шести метров — голая, аккуратно срезанная чуть выше колена. Оттуда, где они стояли, не было видно ни капли крови, ни разорванной плоти — только бледная, почти фарфоровая кожа. Нога была совершенна по форме, гладкая, без единого волоска, и, судя по небольшому размеру, могла принадлежать ребёнку. Лет десяти-одиннадцати, может, двенадцати. Расположение в развилке было каким-то нарочито-претенциозным, как будто эту херню туда специально засунули — чтобы развлечься, или, может, в качестве жуткого знака: «Вот, смотрите, нога человека, которому она больше не нужна. Тоже хотите?»

Оба капрала, мужики бывалые, фыркнули с отвращением и принялись собирать свои пожитки. Им было плевать на эту ногу, они не хотели ни во что вникать, им хватало того дерьма, которое они уже нахлебались за последние дни. Мейс сплюнул, выругался сквозь зубы и затянул лямку своего рюкзака.

Капрал Неттл, водитель грузовика, который сдох два дня назад в лощине, когда его накрыло миномётами, закурил очередную «Мальборо» и спросил, не поднимая головы:

— Ну так куда теперь, начальник? Долго нам ещё топать?

Они называли его «начальник», чтобы обойти щекотливый вопрос о его звании. Потому что у Рэйфа не было никаких нашивок, ни сержантских, ни капральских. Он был просто рядовым, которого судьба закинула в чужую страну вместе с остатками разбитого подразделения, и чёрт знает, кому теперь подчиняться.

Рэйф поспешно зашагал по тропе, почти побежал. Ему хотелось убраться подальше от этого зрелища, чтобы его вырвало или, наоборот, облегчиться — он и сам не знал. За хлевом, возле кучи битого шифера и ржавых банок из-под «Кока-Колы», организм сделал выбор в пользу первого варианта. Он согнулся пополам, и его вывернуло наизнанку — кислой желчью, в которой не было даже следов нормальной еды. Рэйф был так обезвожен, что позволить себе такой расточительный жест не мог, но и сдерживаться тоже не мог. Он выпрямился, вытер испачканные губы тыльной стороной ладони, отпил из фляжки — воды оставалось на донышке, пара глотков, не больше. Потом, воспользовавшись моментом, расстегнул бронежилет и задрал грязную футболку, чтобы осмотреть свою рану.

Дыра размером с пятицентовую монету зияла в правом боку, прямо под рёбрами. После того как накануне он промыл её в придорожном ручье и кое-как выковырял запёкшуюся кровь, выглядела она уже не так страшно. Кожа вокруг покраснела, но отёк был небольшим, по счастью. Однако внутри что-то осталось. На ходу, когда он делал резкие движения, он чувствовал, как этот осколок перекатывается, словно маленький камешек в ботинке. Скорее всего, какой-то сука-осколок от гранаты или мины — может, сам выйдет, может, нет.

К тому времени, когда капралы догнали его — пыхтя и переругиваясь, — он успел снова заправить футболку в брюки и притвориться, будто изучает карту. В этой компании только карта давала ему возможность на несколько минут остаться в одиночестве.

— Что за спешка, начальник? — спросил Неттл, прикусывая верхнюю губу — его привычка, от которой он становился похож на симпатичного, но нервного мышонка.

— Должно, какую-нибудь кралю заприметил впереди, — хмыкнул Мейс. — Все эти крутые парни из юридических — они по женщинам слабые.

— Не-е, это из-за карты, — возразил Неттл. — У него опять эти сомнения.

— Никаких сомнений, господа, — сказал Рэйф, убирая карту и доставая сигарету. — Это наша тропа. Пошли.

Мейс чиркнул зажигалкой и поднёс огонь к его сигарете. Рэйф затянулся, чувствуя, как дым горчит во рту, смешиваясь с привкусом рвоты, и двинулся вперёд. Капралы потянулись за ним, как за последние двое суток — или трое? — и сделали всё, что он предлагал, попутно подкалывая его, чтобы не потерять собственное достоинство. Они называли его «начальник», потому что по званию он был ниже их, но шли за ним. Им нужен был кто-то, кто знает, куда идти. Кто-то, у кого есть эта чёртова карта.

Когда они брели по разбитым дорогам или напрямую пересекали поле, и он слишком долго молчал, Мейс иногда говорил:

— Начальник, опять про свою кралю думаешь? Свою богатую сучку из Северной Каролины?

Неттл подыгрывал:

— Думает, забодай его козел, думает! Там, в Штатах, небось, все уже по-другому, а он тут...

Они были городскими парнями — из Балтимора и Ричмонда, — терпеть не могли сельскую местность и терялись в ней, как дети в лесу. Ориентироваться по компасу их не научили — в учебке этот курс они прогуляли. Поэтому они решили: он им нужен, чтобы добраться до побережья. Сам бы он и без них справился, но с ними, по крайней мере, есть с кем перекинуться словом. Ну и два ствола лишними не будут.

В первую ночь, которую они провели под навесом для велосипедов у сгоревшей школы, Неттл спросил напрямую:

— А чой-то ты, простой рядовой, говоришь как джентльмен? Типа учился на юриста? А теперь, блин, с нами по грязи ползаешь.

Рэйф не удостоил их объяснениями. Он поставил себе цель — выжить, потому что у него была для этого причина. Одна конкретная причина, с именем Адель, которую он не произносил вслух уже много месяцев, но носил в себе как талисман. И теперь ему было всё равно, потащатся они за ним или нет. Оба сохранили винтовки — M4 с оптикой, в хорошем состоянии. Это уже кое-что. К тому же Мейс был здоровяком, с мощными плечищами и лапами, как кузнечные меха. На насмешки Рэйф не обращал внимания. Единственное, чего он хотел теперь, следуя по тропе, уводившей от дороги, — это забыть ту ногу.

Тропа перешла в глинистый просёлок, зажатый между каменными стенами из необработанного известняка, и круто спускалась в долину, которой с шоссе видно не было. Там бежала коричневатая речушка, мутная от глины. Они перешли её по камням, глубоко утопавшим в склизких водорослях, напоминавших карликовую водяную петрушку.

По другую сторону долины дорога снова сузилась, опять зажатая между старыми стенами, свернула на запад и пошла вверх. Небо впереди начало кое-где проясняться — голубые заплатки в серой пелене. Когда они, пробираясь сквозь рощу колючих кустов и молодых дубков, приближались к вершине холма, заходящее солнце вынырнуло из-под тяжёлого облака и осветило всё вокруг, ослепив трёх бредущих солдат. Как замечательно было бы завершить этот долбаный переход, идя навстречу солнцу — картина, которая почти вселяла надежду.

Но из рощи они услышали гул низко летящих беспилотников — или это были винтовки дронов с бомбами, сейчас не разберёшь, — и поспешно вернулись под сень деревьев: переждать, покурить, не подставлять головы. Оттуда, где они находились, рассмотреть их было невозможно, зато вид открывался чертовски красивый. Эти возвышенности нельзя было назвать горами — они напоминали рябь на земной поверхности, слабое эхо могучих когда-то валов. Каждый следующий гребень казался всё бледнее, уходя в голубовато-серую дымку. Рэйф смотрел на эти волны серого и голубого, убывавшие, угасавшие в мареве на горизонте, за которым тонуло солнце, и картинка напоминала ему рисунок на фарфоровой тарелке, которую его мачеха Роуз держала в буфете, — китайский пейзаж, горы и реки, там, где никогда не было войны.

Через полчаса они снова совершали длинный переход, спускаясь по более крутому склону, обращённому на север, к другой долине, с другой речушкой — более полноводной. Её они перешли по каменному мосту, густо покрытому коровьими лепёшками. На капралов, не так уставших, как Рэйф, напал приступ дурацкого веселья, они разыгрывали притворный бунт. Неттл швырнул ему в спину засохшую коровью лепёшку. Рэйф не смотрел по сторонам.

Лохмотья ткани, которые он видел возле той сторожки, всё ещё стояли у него перед глазами. Они могли быть ошмётками детской пижамы. Мальчишеской. Пикирующие беспилотники любили появляться на рассвете, когда люди ещё спят. Он пытался гнать эти мысли, но они не отпускали его. Тот местный мальчик спал в своей кроватке. Рэйф старался мысленно создать дистанцию между собой и той развороченной сторожкой. Но его тревожили не только повстанцы с их дронами и террористы с гранатомётами. При луне он мог бы идти всю ночь, только вот капралам это вряд ли понравится. Пора от них избавляться — или нет? Пока не решено.

Вниз по течению речушку окаймляли тополя, верхушки которых трепетали и серебрились в последних отблесках вечера. Солдаты сменили направление, и вскоре дорога снова сузилась до тропы, уводившей от реки. Они продирались сквозь заросли каких-то кустов с плотными блестящими листьями, там и сям росли приземистые дубы, едва начавшие покрываться листвой. От зелени под ногами шёл сладковатый запах сырости, и Рэйф подумал: что-то не так в этой чёртовой местности; что-то отличало её от всего, где они были раньше. Какое-то напряжение, висящее в воздухе.

Впереди послышался гул. Он усиливался, становился всё более грозным, как будто там, за холмом, с немыслимой скоростью вращались маховики или авиационные турбины. Они словно вступали в необозримый зал могучего звука.

— Пчёлы! — закричал Рэйф. — Это пчёлы, мать их!

Пришлось обернуться и повторить ещё раз, прежде чем капралы его услышали. В воздухе потемнело. Рэйф знал повадки этих тварей — однажды в детстве он наступил на шмеля босой ногой, и до сих пор помнил эту жгучую боль. Если одна пчела запутается в волосах и ужалит, то, умирая, она выпустит химический сигнал, и все остальные, повинуясь инстинкту, слетятся на то же место, чтобы так же ужалить и умереть. Всеобщая воинская повинность — только в мире насекомых. После всех пережитых опасностей сдохнуть от пчелиных укусов было бы оскорблением.

Все трое натянули на головы капюшоны и рукавами закрыли лица, после чего помчались сквозь рой. Пчёлы бились о ткань, о бронежилеты, жалили через рукава — дьяволы. Облепленные насекомыми, они добежали до вонючей траншеи, заполненной жидкой глиной, и перебрались через неё по шаткой доске. За амбаром, который попался на пути, всё внезапно стихло. Пчёлы отстали.

Амбар стоял на краю хозяйственного двора. По мере того как солдаты углублялись во двор, с разных сторон разлаялись собаки — злобное, надрывное тявканье, от которого у Рэйфа зачесались ладони. Вскоре навстречу выбежала старая женщина, размахивая руками так, словно пришельцы были курами, которых следовало немедленно прогнать. Капралы полностью зависели от Рэйфа, поскольку он единственный среди них худо-бедно понимал местный язык — какой-то смеси арабского и берберского, который он выучил за время службы.

Он выступил вперёд на несколько шагов и ждал, когда бабка приблизится. Рассказывали, что некоторые местные продавали воду из-под полы по десять долларов за бутылку, но Рэйфу с таким сталкиваться не приходилось. Местные, с кем он имел дело, были либо щедры, либо полностью поглощены собственными несчастьями.

Женщина оказалась хрупкой, высохшей, но энергичной — такие до ста лет живут и в гробу кого хочешь перегонят. Лицо у неё было шишковатое, с глубокими морщинами, похожее на печёное яблоко. Голос — резкий, как у чайки, которой наступили на хвост.

— Вы не можете здесь оставаться, — затараторила она на ломаном английском. — Нет, нет, уходите.

— Мы переночуем в амбаре, — сказал Рэйф, стараясь говорить мягко. — Нам нужны вода, еда, хлеб — всё, чем вы можете поделиться.

— Нельзя, нельзя, — замотала она головой. — Мои сыновья придут. Они как звери. Они вас убьют.

— Мы уйдём на рассвете. Противник далеко, они не успеют...

— Дело не в них, — перебила старуха. — Дело в моих сыновьях. Они террористы? Они бандиты? Не знаю. Но они звери. Они убьют меня, если узнают, что я вам помогала.

Рэйф прошёл мимо женщины, подошёл к колонке во дворе, возле кухни. Она была ржавая, но из крана сочилась вода. Он напился, жадно глотая тёплую, с металлическим привкусом жидкость, потом наполнил фляжку. Капралы последовали его примеру. В дверях кухни стояли девочка лет десяти и её маленький брат, которого она держала за руку. Девочка смотрела на американцев широкими, испуганными глазами. Рэйф попытался улыбнуться — дети тут же исчезли, как испуганные зверьки.

Женщина вдруг возникла у него за спиной и схватила за руку, костлявыми, цепкими пальцами.

— Пожалуйста, уходите, — прошептала она. — Мои сыновья... они скоро вернутся. Они увидят ваши следы.

— Тогда дайте нам еды, — сказал Рэйф, не оборачиваясь. — И мы уйдём до темноты.

Она колебалась секунду, потом кивнула и скрылась в доме.

Капрал Мейс, который в мирной жизни работал складским рабочим, а в армии был поваром, принялся обустраивать ночлег прямо в амбаре. Нашёл кучу старых мешков, набил их соломой из тюков, которые поднимал одной рукой — здоровяк, мать его. Соорудил лежанки, подголовники из сена. Потом поставил на кирпичи старую дверь — получился стол.

— Везде нужно устраиваться с удобствами, — бормотал он. — Это вам не юридическая школа, но срать на голой земле я не буду.

Впервые за все эти дни их шутки не касались ни женщин, ни секса. Трое мужчин улеглись на импровизированные лежанки, закурили и стали ждать, прислушиваясь к урчанию пустых желудков.

Вскоре появилась девочка — та самая, — поставила у входа в амбар плетёную корзинку и убежала, не оглядываясь. Неттл принёс корзинку, и они разложили содержимое на столе: круглый каравай чёрствого хлеба — на вкус пахло плесенью, — небольшой кусок козьего сыра, луковицу, несколько помидоров и бутылку мутного местного вина. Всё это исчезло в считанные минуты. Только хлеб оставался — его приходилось жевать с луком.

— Я бы и собаку этим не стал кормить, — проворчал Неттл.

— Пойду поищу что-нибудь ещё, — сказал Рэйф, но никто не поддержал его. Все были слишком измотаны, чтобы рисковать.

И тут они услышали шаги.

В дверях амбара стояли двое мужчин. Коренастые, загорелые, в грязных рабочих куртках. В руках они держали самодельные ружья — охотничьи карабины, а может, и «АК», не разобрать в сумерках. Рэйф не спеша вытащил «Беретту», капралы потянулись к винтовкам.

— Спокойно, — прошептал он.

— Американцы? — спросил один из мужчин на ломаном английском.

— Да. — Рэйф не опускал оружия.

— У нас кое-что есть для вас. — Говоривший поднял руку. В ней был длинный батон свежего хлеба и холщовая сумка.

— Что именно?

— Что он говорит? — забеспокоился Неттл.

— Говорит, у них для нас что-то есть.

— А чтоб его.

Мужчины сделали несколько шагов в глубь амбара и подняли повыше то, что держали в руках. Рэйф спустил предохранитель, и сзади послышался такой же щелчок.

— Уберите оружие, господа, — спокойно сказал старший.

— Уберите своё, — ответил Рэйф.

— Одну минуту.

Говоривший потянулся к карману, достал маленький фонарик и посветил на своего брата, а потом на то, что тот нёс: в одной руке — масло, в другой — пакет с оливками, сыром, паштетом и вяленым мясом. Потом он показал свою ношу: два длинных багета и ещё одну бутылку.

— Мы братья Бонне, Ахмед и Хасан, — сказал он, протягивая руку. — Да здравствует Америка.

— И вам того же. — Рэйф пожал её, не выпуская пистолета.

Они уселись за стол, и братья, которых звали Ахмед и Хасан, с восхищением осмотрели соломенные тюфяки и самодельный стол. Это были крепкие мужики лет под пятьдесят. Ахмед — в очках, которые, по словам Неттла, фермеру подходили как корове седло. Рэйф переводить эту фразу не стал. Братья принесли стаканы для вина. Пятеро мужиков выпили за американскую армию и за то, чтобы поскорее убраться из этой проклятой страны.

Мейс попросил передать братьям, что он никогда не пробовал паштета и теперь не станет есть ничего другого. Те улыбались, но держались скованно, постоянно поглядывая на вход. Рассказали, что целый день ездили на своём старом пикапе в соседний город, искали двоюродную сестру. Город был разрушен до основания. Бои шли на подступах, кто наступал — американцы или повстанцы, они так и не поняли. По пути видели сожжённые машины, останки бронетехники, а на одном перекрёстке — четыре мёртвых солдата в американской форме. Пришлось оттащить их на обочину, чтобы не ехать по телам. Двоих из них разорвало на части. Ахмеда вырвало прямо в кабине, а Хасан от испуга съехал в кювет.

Они проговорили около часа. Выпили ещё вина. Рэйф рассказал, как отстал от своей части во время бомбёжки, когда их колонну накрыли миномёты. О ранении он умолчал. Братья слышали, что американцы уходят — отступают к морю. Рэйф заверил их, что они вернутся.

— Не верьте в это, — покачал головой Ахмед.

Вино начало действовать на Неттла. Он завёл свою любимую песню о том, какие здешние женщины горячие и доступные. Братья вопросительно смотрели на Рэйфа. Тот перевёл приблизительно: «Он говорит, что ваши женщины самые красивые в мире».

Братья торжественно кивнули и подняли стаканы.

Разговор иссяк. Все замолчали, прислушиваясь к ночным звукам — далёким автоматным очередям, глухим взрывам где-то в горах.

— Спроси про их старуху, — предложил Мейс. — Кому она там махала?

— Нас было трое братьев, — сказал Ахмед. — Старший погиб двадцать лет назад, ещё при старом режиме. Его расстреляли на площади. Тогда она и возненавидела всех солдат — американцев, русских, любых. А теперь ей восемьдесят, и она выжила из ума. Мы боимся, что, когда сюда придут боевики, она выбежит на них с ножом и её пристрелят.

Братья поднялись, поблагодарили за компанию. Неттл вытащил из рюкзака две пачки сигарет — «Мальборо», красные. Братья отказывались из вежливости, но взяли.

— Мы уйдём на рассвете, — сказал Рэйф, пожимая им руки. — Спасибо.

— Двадцать лет назад здесь уже была война, — вздохнул Ахмед. — И вот снова. Вы уйдёте, а мы останемся. Кто бы мог поверить?

Рэйфу стало стыдно. По-настоящему, до тошноты, до комка в горле. Он снова сказал то, во что не верил сам:

— Мы вернёмся. Обещаю.

Братья кивнули, вышли из амбара. В холщовой сумке при каждом шаге позвякивали стаканы.

Рэйф лёг на солому, накрылся шинелью и уставился в темноту. Где-то далеко, за тридевять земель, — за океаном, в Северной Каролине, — его ждало письмо, которое он так и не написал. Или, может, написал, но уже не имело значения. В кармане у него лежала фотография — потёртая, согнутая пополам, — на которой улыбалась девушка в зелёном платье. Он вытащил её, посмотрел и сунул обратно.

— Начальник, — окликнул его Мейс из темноты. — А эта твоя краля? Ты из-за неё в армию подался? Или из-за тюрьмы?

— Из-за всего сразу, — ответил Рэйф. — А теперь спи, капрал. У нас долгий день завтра.

Он не сказал, что рана болит, осколок внутри перекатывается, а та нога на дереве будет сниться ему ещё многие ночи. Не сказал, что он не уверен, доберётся ли до побережья. Он просто закрыл глаза и попытался представить себе океан — тот самый, у Внешних отмелей, где он впервые поцеловал Адель. Вода была холодная, солёная и обещала спасение.

— Только бы дожить, — прошептал он в темноту. — Только бы дожить.

Никто не ответил.