𝐭𝐡𝐞 𝐫𝐞𝐝𝐞𝐦𝐩𝐭𝐢𝐨𝐧 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

В последующие годы Бетти терзали воспоминания не столько об этих долбаных допросах — когда она сидела, сжавшись, на краешке стула в библиотеке, а двое копов в дешевых костюмах, от которых несло одеколоном «Олд Спайс» и застарелым потом, перемалывали одни и те же вопросы, переворачивая их, как гамбургер на гриле в забегаловке у трассы I-95, — сколько о попытках собрать воедино фрагменты той ночи. От позднего вечера до серого рассвета.

Господи, как же изощренно чувство вины умеет разнообразить пытку, бросая мячики подробностей в вечное кольцо, заставляя тебя всю жизнь перебирать одни и те же гребаные четки, каждый раз останавливаясь на новой бусине, которая внезапно начинает жечь пальцы, как сигарета, потушенная о собственную кожу.

Когда они наконец оказались в доме — Адель, Леон, Бетти и Линда, которую Леон тащил на руках, безвольную, — наступило то призрачное время, которое она запомнила как череду мрачных визитов, слез, приглушенных голосов, поспешных шагов на лестнице и своего собственного отвратительного возбуждения, начисто лишавшего сонливости. Разумеется, Бетти была достаточно взрослой, чтобы понимать: это звездный час Линды, черт возьми. Та, избитая и перепуганная до мокрых штанов, будет в центре всеобщего внимания. И точно: сочувственные женские руки вскоре препроводили пострадавшую наверх, в спальню — ждать приезда врача и того самого осмотра, после которого её имя навсегда останется в полицейских протоколах, отпечатанное на дешевой бумаге пахнущей чернилами.

Стоя у подножия лестницы, Бетти наблюдала, как Линда в сопровождении Грейс и Полли — та несла таз с водой и полотенца, выглаженные и сложенные, как у какой-нибудь чертовой служанки из викторианского романа, который никто не читал, — поднималась по ступенькам, громко всхлипывая. Голова Линды была низко опущена, её рыжие волосы растрепались, как у пугала после урагана, и она казалась такой маленькой и хрупкой, что у Бетти защемило сердце — или то была просто изжога от всей этой ночной жути. После ее ухода и в отсутствие Рэйфа — он еще не появился, и никто не знал, где этот сукин сын шляется, — Бетти переместилась на авансцену. И то, как её слушали, как ей доверяли, как деликатно подсказывали нужные слова и жесты, представлялось ей признанием только что обретенной зрелости. Она была не просто девчонкой, которая пишет дерьмовые пьески в тетрадке, — она была свидетельницей, героиней, спасительницей, мать её.

Вскоре перед крыльцом остановился полицейский «Форд» — темно-синий, с мигалкой на крыше, которая молчала, но выглядела так, будто могла заорать в любой момент, — и в дом вошли двое детективов в штатском и двое констеблей в форме. Будучи для них единственным источником информации — Линда была наверху и никого не принимала, Адель заперлась в своей комнате и расхаживала там, Рэйф еще не вернулся, — Бетти старалась говорить спокойно, размеренно. Роль ключевого свидетеля питала её уверенность, придавала голосу стальные нотки, хотя внутри всё дрожало. То был неформальный период, предшествовавший официальным допросам: она просто стояла перед копами в холле, и Леон с одной стороны, её мать Линн с другой.

У старшего инспектора было тяжелое, изборожденное морщинами лицо. Рассказывая свою историю этой внимательной, непроницаемой маске, Бетти трусила — колени дрожали, голос иногда срывался на писк, который противно резал ухо. Но, поведав всё, что знала, она испытала внезапное облегчение, — и от живота вниз, по ногам, стало разливаться странное, почти теплое ощущение покорности. Оно напоминало любовь — внезапно нахлынувшую любовь к этому человеку с каменной харей, который бескомпромиссно стоял на страже добра, 24/7, в любой час дня и ночи готовый вписаться за него в драку. За его спиной была вся мощь человеческой добродетели и мудрости, все те взрослые, которые знают, как правильно, и всегда приходят, когда мир летит ко всем чертям. Под его бесстрастным взглядом у Бетти перехватывало горло, и голос ломался. Ей хотелось, чтобы инспектор обнял её, успокоил и простил, какой бы безвинной она ни была. Но он лишь смотрел на неё и слушал, кивая через равные промежутки времени.

«Это был он. Я видела его. Рэйф Кэмерон». Слёзы, которые навернулись на глаза, должны были стать еще одним доказательством того, что всё, через что она прошла и что выложила, — чистая правда, и когда Линн ласково погладила её по затылку, Бетти сорвалась — разрыдалась так громко, что её пришлось увести в гостиную и усадить на диван, как маленькую девочку, которой она, впрочем, и была.

Но если она лежала там на диване — свернувшись калачиком, глотая слезы и икоту, — пока мать утешала её, как она могла потом так отчетливо помнить приезд старого доктора Макларена? Он появился в чёрном костюме и белой рубашке с высоким воротничком, с неизменным чёрным саквояжем в руке, от которого пахло спиртом. Этот человек был свидетелем всех детских болезней в доме Кэмеронов. Отведя доктора в сторону, Леон — куда девалась его обычная беззаботность, его вечная улыбка, его хреново-оптимистичное «всё будет хорошо»! — вполголоса, по-мужски сдержанно сообщил пожилому врачу о том, что здесь случилось.

В последующие часы такие приватные консультации повторялись не раз. Каждого вновь прибывавшего — а их было много: полицейские чины из участка, потом ещё один врач, какой-то тощий тип от прокурора в очках, похожих на дно бутылки из-под кока-колы, — точно так же вводили в курс дела. Полицейские, врач, члены семьи, слуги теснились перетекающими одна в другую маленькими группками по углам комнат, в холле и на террасе. Никто не собирал их вместе, никто не делал официальных заявлений. Об ужасном факте насилия было известно всем, но он словно оставался секретом, который шёпотом передавался от одной группки к другой, когда кто-нибудь отходил от собеседников, чтобы с исполненным важности видом отправиться по какому-то новому делу — может, выпить кофе, а может, просто подышать свежим воздухом и переварить тот факт, что в этом чёртовом доме только что случилось нечто, после чего никто уже не будет прежним.

Пропажа близнецов — Тома и Нила — в свете последних событий тоже стала выглядеть гораздо серьезнее. Теперь их искали не просто как двух нашкодивших мальчишек, которые обмочились ночью в постели и решили свалить в закат, а как возможных свидетелей — или, не дай бог, как ещё две жертвы этого маньяка, разгуливающего по округе. Но общее мнение, сводилось к тому, что они, скорее всего, мирно спят где-нибудь в парке, забившись в кусты, и к утру вернутся голодные и перепуганные. Основное внимание постоянно было приковано к беде Линды, находившейся теперь в спальне наверху, где её осматривал врач, а Линн сидела рядом и держала её за руку, шепча утешения, которые, вероятно, ничего не значили, но были нужны.

Вернувшийся с поисков Пол Маршалл — он искал близнецов в лесу за озером и, судя по его виду, нашел там только комаров и пару синяков от веток — узнал о случившемся от инспекторов. Он прохаживался с ними по террасе, угощая сигаретами из своего золотого портсигара, и что-то втолковывал им, активно жестикулируя. Когда разговор закончился, он хлопнул по плечу старшего по званию, как старого приятеля, и отпустил их, после чего вошёл в дом, чтобы поговорить с Линн. Леон проводил доктора наверх, через какое-то время тот спустился обратно и тоже долго совещался с двумя мужиками в штатском, потом с Леоном и Линн. Перед уходом доктор зашёл в гостиную, положил знакомую маленькую сухую руку на лоб Бетти, пощупал ей пульс и остался доволен. Взяв саквояж, он направился к выходу, но у самой двери остановился для еще одного краткого совещания — на этот раз с инспектором.

Где была Адель? Она держалась в стороне, ни с кем не разговаривала, беспрерывно курила — быстрыми, жадными движениями поднося сигарету к губам, затягиваясь глубоко, с каким-то болезненным наслаждением, потом с отвращением отбрасывала окурок в пепельницу, где уже громоздилась целая гора бычков, и тут же прикуривала новую. Она пребывала в крайнем возбуждении, время от времени пересекая холл туда-сюда, как заведённая, комкая и крутя в руках носовой платок — тот самый, который был при ней вечером. При иных обстоятельствах она, несомненно, взяла бы ситуацию под контроль: отдавала распоряжения насчёт ухода за Линдой, ободряла мать, внимательно выслушивала наставления врача, советовалась с Леоном. Теперь же... Бетти оказалась рядом, когда Леон подошёл к Адель, чтобы поговорить, но та отвернулась от него, как от прокаженного, не в силах ни чем-либо помочь, ни даже просто вымолвить слово — только выпустила струю дыма ему в лицо и ушла. Что касается Линн, то она, на удивление, проявила отменную собранность в критической ситуации — не плакала, не паниковала, не размазывала сопли по лицу, а была здесь, внизу, и казалась спокойной. По мере того как Адель съёживалась, замыкаясь в своём несчастье, Бетти, напротив, словно вырастала, становилась выше, значительнее, почти величественной. Порой, когда ее призывали снова повторить показания или уточнить какую-нибудь деталь — цвет одежды, время, расстояние, сколько, блин, звезд было на небе, — Адель подходила ближе, чтобы слышать, что та говорит, и смотрела на неё непроницаемым затуманенным взглядом, в котором не было ни благодарности, ни гнева — только пустота. Бетти это нервировало до дрожи, до скрежета зубовного, и она старалась держаться рядом с матерью, подальше от сестры, которая, казалось, могла взорваться в любую секунду.

Глаза у Адель были красными — то ли от слёз, то ли от дыма, а может, от того и другого вместе. Пока остальные, собравшись группками, переговаривались, она металась по холлу, то появляясь, то исчезая, и всё время наматывала платок на пальцы, разматывала, комкала в шарик, перекладывала из руки в руку — нервный тик, который сводил с ума всех, кто на это смотрел. Когда Бетти и Полли предложили всем чай — большой серебряный поднос с чашками, молочник, сахарница, печенье в вазочке, — Адель даже не прикоснулась к чашке, только отодвинула её от себя, как будто та была заразной, и продолжила своё бесконечное кружение по периметру комнаты.

Кто-то принёс сверху весть, что Линда после успокаивающего укола наконец уснула — эта новость принесла временное облегчение, напряжение в комнатах чуть спало. Чай пили в гостиной, и там установилась непривычная тишина: все устали, все вымотались до предела, нервы были оголены. Никто не произнес этого вслух, но все ждали появления Рэйфа. А также — Уорда Кэмерона, мужа Роуз, который вот-вот должен был вернуться из города, где он ночевал после совещания, и никто не знал, как ему сообщат о том, что его сын — насильник. Леон с Маршаллом склонились над распечатанной с телефона картой местности — они набросали её для инспектора, отметив дорожки, мосты, остров, храм, места где, по их мнению, могли прятаться дети. Инспектор внимательно изучил карту, задал несколько уточняющих вопросов, покивал и передал помощникам. Двое констеблей были отправлены на помощь тем, кто уже искал близнецов в ближайшем лесу, другие полицейские пошли к дому Кэмеронов, чтобы поджидать его на случай, если он надумает вернуться туда, переодеться, замести следы.

Адель сидела на вращающемся стуле перед старым клавесином — как и Маршалл, в стороне от остальных. В какой-то момент она встала и двинулась к Леону, чтобы прикурить, но старший инспектор, заметив её, галантно поднёс свою зажигалку — щёлк, жёлтый огонёк высветил её бледное, измученное лицо. Бетти примостилась на диване возле Линн, а Полли ходила по комнате с чайным подносом, предлагая печенье, от которого все вежливо отказывались, не в силах проглотить ни крошки.

Бетти так никогда и не смогла припомнить, что вдруг стукнуло ей тогда в голову. Совершенно ясная и убедительная мысль возникла из ниоткуда, без всякой подготовки. Она не собиралась никого оповещать о своих намерениях или спрашивать разрешения у сестры. Для неё это было очевидно. Подтверждение. Или даже — ещё одно, отдельное преступление, которое она должна предотвратить, пока не стало слишком поздно. Она так стремительно вскочила, что чуть не выбила чашку с чаем из рук матери и всполошила всех в гостиной — кто-то даже охнул, подумав, что у неё начался припадок.

Все наблюдали, как девочка выбегает из комнаты, но никто ни о чём не спросил её — настолько все были выжаты и погружены в свои мысли, чтобы ещё пасти эту вечно возбужденную девчонку. Бетти же, напротив, воодушевленная мыслью о том, что поступает правильно, взлетела по лестнице, перешагивая через две ступеньки, и предвкушала, как её похвалят за сюрприз — за то, что она нашла последнее недостающее звено в этом деле. Она чувствовала себя так, как ребенок накануне Рождества, готовясь преподнести подарок, который, безусловно, вызовет восторг, — то было радостное и безграничное восхищение самой собой, чистейший нарциссизм пятнадцатилетней девчонки.

Промчавшись через коридор третьего этажа, она влетела в комнату Адель. В каком же бедламе жила сестра! Обе дверцы платяного шкафа были распахнуты, часть платьев выглядывала наружу, некоторые свисали с вешалок на одном плечике. Два платья — чёрное и розовое, которые та мерила вечером, валялись на полу в окружении туфель, чулок, каких-то бумажек. Брезгливо перешагивая через разбросанные вещи, Бетти подошла к туалетному столику. Ну почему Адель никогда не закрывает крышками свои баночки с кремом, флаконы и тюбики? Почему никогда не вытряхивает свои вонючие пепельницы? Не заправляет постель, не проветривает комнату? Первый ящик, который Бетти попыталась открыть, выдвинулся всего на пару дюймов — он был забит бутылками из-под шампуня и скомканными картонными упаковками. Хоть Адель и старше её, есть в ней какая-то беспомощность и безнадёжность — как у ребёнка, которого никогда не учили убирать за собой. Как ни страшно будет встретить там, внизу, разъярённый взгляд сестры, то, что она делает, правильно, думала девочка, открывая следующий ящик, копошась в куче трусиков и лифчиков, — она поступает здраво, ради сестры, ради её же блага.

Она искала письмо. То самое, грязное письмо, которое Рэйф написал Адель. Оно должно было быть здесь, в этой комнате, в каком-нибудь из ящиков — ведь Адель не могла его выбросить, она сунула его в карман платья, а потом, наверное, спрятала подальше, чтобы никто не нашел. Бетти перерыла стол, заглянула под подушки, в комод, под матрас. И нашла — смятый листок, засунутый между страницами книги «Кларисса» Ричардсона на тумбочке. Она развернула его, пробежала глазами знакомые грязные слова, и её лицо вспыхнуло, как спичка. Вот оно, доказательство. Вещественное доказательство, которое она отдаст копам. И тогда Рэйфу точно не отвертеться, и все увидят, какой он на самом деле — этот лицемерный козёл.

Через пять минут Бетти с победным видом снова ворвалась в гостиную — раскрасневшаяся, тяжело дышащая, с горящими глазами. Никто не обратил на неё внимания — в комнате всё было так же, как прежде, усталые, сражённые бедой взрослые молча потягивали чай или курили, глядя в одну точку. Пребывая в возбуждении, Бетти не задумалась о том, кому лучше отдать письмо: её воспалённое воображение уже рисовало, как все читают его одновременно — и ахают, и ужасаются, и понимают, каким оказался сын Кэмеронов на самом дела. Она решила вручить письмо Леону и направилась было к нему, но, проходя мимо трёх копов, передумала и протянула сложенный листок тому самому, с лицом из гранита.

Если и можно было сказать, что это лицо имело некое выражение, то выражение не изменилось — ни когда он брал письмо, ни когда читал его. Причём последнее он проделал молниеносно: лишь раз взглянул на листок — длинные строчки, мелкие буквы, грязные слова, эти «промежность» и «лизать», — и сразу всё понял, не поднимая бровей. Их взгляды встретились, потом полицейский поискал глазами Адель. Та сидела отвернувшись к окну, на террасу, и курила, не глядя на них, выпуская дым в вечерний воздух.

Едва заметным движением руки инспектор подал знак одному из подчинённых взять письмо. Тот прочёл, нахмурился, почесал затылок и передал его Леону. Леон пробежал письмо глазами — его лицо вытянулось, — и вернул листок старшему инспектору. На Бетти произвело впечатление это безмолвное общение трёх мужчин: они поняли друг друга без слов, без лишних вопросов, как будто были заодно — заговор против тех, кто не носит форму. Только теперь тем, что происходило, заинтересовалась Роуз, которая последние несколько часов сидела в кресле с непроницаемым лицом, наблюдая за всей этой кутерьмой с высоты своего положения хозяйки дома. Она отставила чашку, поднялась с кресла и спросила безразличным, ледяным тоном:

— Что там ещё? Какое письмо?

Леон ответил, стараясь сохранить спокойствие:

— Это просто письмо. Ничего важного. Не берите в голову.

— Дай сюда, — сказала Роуз, и в её голосе зазвенел металл.

Второй раз за вечер она была вынуждена напомнить о своём первоочередном праве на все письменные послания, ходившие по дому — ведь это её дом, её, чёрт возьми, и никто не смеет прятать от неё улики. Сознавая, что от неё самой больше ничего не требуется, Бетти уселась рядом с матерью на диване и стала наблюдать, как Леон и полицейский обмениваются благородно-смущёнными взглядами. Они явно не хотели отдавать письмо Роуз, но и отказать ей не могли: в конце концов, это её дом, и если она потребует, можно устроить такой скандал, что мало не покажется.

— Дай сюда, — повторила Роуз, и на этот раз её тон был зловеще-бесстрастным, как у человека, который не привык, чтобы ему перечили. Леон пожал плечами, изобразил извиняющуюся улыбку — мол, как я могу не выполнить требование хозяйки дома? — и передал ей письмо. Роуз перевела свой холодный, ничего не выражающий взгляд на инспектора. Она принадлежала к поколению, которое воспринимало блюстителей порядка, независимо от их ранга, как прислугу — полезную, необходимую, но стоящую ниже на социальной лестнице. Повинуясь кивку начальника, младший полицейский пересек комнату и вручил ей письмо — не прямо в руки, а положил на столик рядом, как будто боялся испачкаться.

Наконец и Адель, видимо витавшая в мыслях где-то далеко — может быть, в библиотеке, где час назад всё ещё стоял запах пота и книжной пыли, — обратила внимание на происходящее. Она обернулась, увидела письмо в руках у Роуз — и вскочила с вращающегося стула так резко, что тот откатился к стене и стукнулся о плинтус.

— Как вы посмели! Как вы все смеете! — закричала она. Голос её сорвался на визг, и Бетти вжалась в диван, прикрываясь матерью.

Леон тоже встал и сделал предупредительный жест:

— Адель, успокойся, это не твоё...

— Не моё?! — Она рванулась вперёд, чтобы вырвать письмо у Роуз, но на её пути внезапно оказались не только Леон, но и двое полицейских. Маршалл тоже встал, но вмешиваться не решился — он только попятился к окну, подальше от разгоравшейся сцены, делая вид, что изучает рисунок на шторе.

— Оно принадлежит мне! — закричала Адель, и её голос эхом заметался под потолком. — Это моё письмо! Моё! Вы не имеете никакого права его читать! Это частная переписка, вы все... вы все... — она задохнулась от ярости, сжимая кулаки, и слёзы снова потекли по её щекам — но это были слёзы не слабости, а бешенства.

Роуз даже не подняла головы. Она не спеша перечитала письмо несколько раз — слово «промежность», повторявшееся там, явно не вызывало у неё сомнений, но она прочла его ещё раз, медленно, пробуя каждую букву на вкус, — после чего на пылкий гнев девушки ответила своим ледяным, как арктический ветер, голосом:

— Если бы вы, юная леди, при всём вашем образовании — которое мой муж, кстати, оплачивает, не забывайте об этом, — поступили как должно и пришли бы с этим письмом ко мне, а не стали бы разыгрывать из себя героиню дешёвого романа, мы могли бы принять меры вовремя. И Линде не пришлось бы пройти через этот ад. А вы, Бетти, — Роуз перевела взгляд на неё, и этот взгляд был как удар ножом, — вы тоже хороши. Вместо того чтобы прийти ко мне, вы разыгрываете из себя детектива. Вы всего лишь ребёнок, который хочет внимания.

Бетти почувствовала, как её щёки заливает жар, и кровь прилила к лицу. Мать — Линн — сжала её руку, но ничего не сказала. В комнате повисла тишина, тяжелая, как бетонная плита.

Несколько секунд Адель в одиночестве стояла посреди комнаты, опустив руки, в которых она уже комкала платок, обводя взглядом всех по очереди — мать, Леона, полицейских, Маршалла, Роуз, — не веря, что кто-то сможет понять её, и не в состоянии рассказать им, как обстояло дело в действительности, как она сама пришла к Рэйфу в библиотеку, как сама его целовала, как сама хотела этого, как сама... И хотя Бетти испытывала удовлетворение от того, что её письмо попало в руки полиции — наконец-то, свершилось, — она вдруг почувствовала, как что-то внутри неё сжалось. То ли страх, то ли сомнение, то ли тошнота. Несколько секунд Адель стояла, вперив в Бетти негодующий взор — такой острый, что казалось, он мог прожечь дыру в её черепе, — потом повернулась и вышла, громко хлопнув дверью.

Когда она проходила через холл, у неё вырвался крик — не слово, нет, просто звук, исполненный невыразимой муки. Этот крик усилила гулкая акустика помещения с голым кафельным полом, где каждая капля, каждый шаг звучали как выстрел. Все, кто был в гостиной, испытали облегчение, почти расслабились, услышав, как Адель поднимается наверх — ступенька за ступенькой, и каждый шаг отдавался эхом в их измученных душах. Следующее, что увидела Бетти, это как Маршалл вернул письмо инспектору, а тот положил его развернутым в пластиковый пакет — улика, вещдок, номер такой-то, — который держал перед ним младший по званию.

Оставшиеся до наступления утра часы пролетели незаметно. Бетти совсем не чувствовала усталости — адреналин всё ещё гулял по жилам, хотя тело ныло, глаза слипались, а голова шла кругом. Никому не пришло в голову отправить её спать: она была главным свидетелем, её показания были нужны здесь и сейчас, и если она уйдёт, то всё может рухнуть. Она не могла бы сказать, сколько времени прошло после того, как Адель удалилась в свою комнату, когда Грейс повела её в библиотеку, где состоялся первый официальный допрос. Бетти, на краешке стула, сидела с одной стороны письменного стола, инспекторы — с другой. Линн осталась стоять у стены, скрестив руки на груди.

Вёл допрос тот самый полицейский с лицом древнего каменного изваяния. На поверку он оказался исключительно любезным — голос хриплый, но мягкий, почти отеческий, как у доброго дедушки, который рассказывает страшные сказки на ночь, — вопросы задавал неспешно, с паузами, давая Бетти время подумать, вспомнить, сформулировать. Поскольку Бетти точно указала место, где Рэйф напал на Адель, все прошли в угол между стеллажами, чтобы тщательно обследовать следы происшествия. На полу валялось несколько книг, корешки были помяты, словно их прижимали спиной или чем-то ещё. Бетти прислонилась к книжным полкам, вжалась в них спиной, демонстрируя, как стояла сестра, и в этот момент заметила первый проблеск утренней зари в высоких окнах — бледную полоску света, которая разгоняла тьму. Потом она отошла от стены на шаг, повернулась и показала, в какой позе застала насильника — руки вцепились в плечи, тело прижато, лицо возбужденное, грязное, — потом где стояла она сама, у входа, в пяти футах от них, и как смотрела на всё это, не в силах двинуться с места.

— Но почему ты ничего не сказала мне? — спросила Линн, и в её голосе прозвучала не боль, а скорее усталость — усталость от того, что её дочь, её собственная плоть и кровь, оказалась втянутой в эту историю, и она ничего не могла с этим поделать. Полицейский тоже выжидательно уставился на Бетти. Хороший вопрос, но Бетти знала: мать была на кухне, возилась с уборкой после ужина, и если бы Бетти пришла к ней с такой историей — «мама, Рэйф напал на Адель и написал ей грязное письмо», — она бы просто не поверила. Или отмахнулась бы, сказав: «Не выдумывай, Бетти, Рэйф хороший мальчик, он учится на юриста, он из богатой семьи, а ты просто завидуешь».

— В тот момент нас позвали к столу, а потом близнецы убежали, — ответила Бетти, глядя прямо в глаза инспектору. Её голос дрожал, но она старалась говорить твёрдо, как учили в школе: «Смотреть в глаза, не отводить взгляд». — Я не успела. А потом всё закрутилось.

Она рассказала, как на мосту, в сумерках, к ней попало письмо от Рэйфа. Что заставило её вскрыть конверт? Трудно было объяснить импульсивный порыв, вынудивший её сделать это вопреки тревожной мысли о вероятных последствиях. Но она попыталась: просто писателю, который проснулся в ней лишь прошлым утром, необходимо было знать и понимать всё, что происходило вокруг. Слова лились легко, складывались сами собой — она описывала свои чувства так, как будто писала очередной рассказ. Только теперь это была не выдумка, а самая что ни на есть реальная жизнь, с кровью, потом и слезами.

— Не знаю, — закончила она. — Мне стало нестерпимо любопытно, хоть я и понимала, что читать чужие письма — это паршиво. Но я должна была знать. Для её безопасности. Для безопасности всех нас.

Примерно в это время констебль заглянул в дверь, чтобы сообщить новость, которая добавила всем тревоги. Позвонил водитель Уорда Кэмерона — он был уже на полпути, ехал из города, но сам Кэмерон спал на заднем сиденье, укрывшись пледом, и, вероятно, прибудет домой через час-полтора, когда всё уже будет кончено. Когда информация была прослушана и обсуждена — полицейский кивнул, Линн вздохнула, — Бетти мягко вернули к событиям, произошедшим на острове.

На этой ранней стадии инспектор старался не давить на девочку наводящими вопросами, не подсказывать, не внушать. Он просто слушал, кивал, иногда переспрашивал, но без давления. Так что Бетти имела возможность спокойно выстраивать рассказ, придавать ему форму, облекая в собственные слова и по-своему вычленяя ключевые моменты: света было достаточно, чтобы рассмотреть знакомое лицо; а потом, когда он пятился и огибал поляну, она узнала его по росту и манере двигаться — широкие шаги, чуть раскачивающаяся походка, наклон головы, как у человека, который привык командовать.

— Значит, ты его видела? — спросил инспектор.

— Я знаю, что это был он, — ответила Бетти, и в её голосе зазвучала сталь.

— Давай забудем то, что ты знаешь. Ты ведь говоришь, что видела его. Видела своими глазами.

— Да. Я его видела.

— Так же, как видишь сейчас меня?

— Да.

— Ты видела его собственными глазами? Не сомневаешься?

— Да. Я его видела. Я видела его. — Она повторила это несколько раз, с каждым разом всё увереннее, и в конце концов сама поверила в это так же твёрдо, как в то, что её зовут Бетти Барретт и что земля круглая, черт побери.

Так закончился первый официальный допрос. Пока Бетти сидела в гостиной — сморенная наконец усталостью, но упорно не желавшая отправляться в постель, потому что боялась пропустить самое интересное, — допрашивали её мать, потом Леона и Пола Маршалла. Вызвали также старика Хардмена и его сына Дэнни. Бетти слышала, как Полли говорила, что Дэнни весь вечер провёл в доме вместе с отцом — они чинили кран на кухне, который тек ещё с прошлого года, — и старик готов за него поручиться, что он никуда не отлучался. Несколько констеблей вернулись с поисков близнецов, их проводили через кухню, чтобы они не мешали в холле и не путались под ногами. Другим смутным воспоминанием того плохо запомнившегося Бетти раннего утра было то, что Адель отказалась покинуть свою комнату, спуститься вниз и ответить на вопросы полицейских. Она заперлась изнутри и не открывала ни матери, ни Леону, ни даже доктору, который стучался к ней, чтобы убедиться, что она не навредила себе. В последующие дни, когда у неё не оставалось выбора и пришлось наконец сдаться, её показания о том, что на самом деле произошло в библиотеке — что она сама пришла туда, сама целовалась с Рэйфом, и письмо было ошибкой, которую он тут же пожалел, — в каком-то смысле даже более шокирующие, чем показания Бетти, сколь бы убедительными они ни были, лишь подтвердили общее мнение о мистере Кэмероне-младшем как о человеке опасном. Неоднократно высказанное Адель предположение, что подозревать скорее следует Дэнни Хардмена — парень постоянно крутился вокруг Линды, пялился на неё, — встречалось гробовым молчанием и воспринималось как понятная, однако слабая попытка молодой женщины защитить друга, бросив тень на невинного парня. Дэнни был простым работягой, сыном садовника, и полиция быстро проверила его алиби — он был на кухне, когда всё случилось, чинил кран, и старый Хардмен клялся, что не отпускал его ни на минуту.

Вскоре после пяти, когда пошли разговоры о том, что нужно готовить завтрак — хотя бы для констеблей, потому что никто из домашних не мог смотреть на еду, даже запах тостов вызывал тошноту, — пронеслось известие, что через парк к дому движется человек, похожий на Рэйфа. Возможно, кто-то заметил его из окна верхнего этажа — может, Полли, когда открывала шторы, а может, сам Леон, который вышел на балкон подышать свежим воздухом. Бетти не помнила, почему было решено ждать Рэйфа у дверей, а не впустить его в дом, но все вышли и сгрудились перед парадным входом: члены семьи, Пол Маршалл, Бетти с помощницами, полицейские. Наверху остались лишь пребывавшая в лекарственном сне Линда и разъярённая Адель, которая заперлась в своей комнате и, судя по звукам, ходила из угла в угол.

Вероятно, Роуз не пожелала, чтобы его нога осквернила порог дома, пока она не разберётся в случившемся и не решит, как быть дальше. А может, инспектор опасался сопротивления, которое легче подавить вне дома — там больше простора и проще произвести арест, не рискуя испортить мебель. Чудо рассвета сменилось серостью раннего утра, подёрнутой пеленой летнего тумана, который вскоре должен был рассеяться под жарким солнцем. Над озером стлался белый пар.

Поначалу они ничего не видели, хотя Бетти казалось, что она улавливает звук шагов на подъездной аллее — хруст гравия под чьими-то ногами. Потом его услышали все, а когда вдали, ярдах в ста, замаячила фигура — всего лишь сереющее на белом фоне пятно, — в группе собравшихся прокатился тихий ропот, все пришли в движение: кто-то отступил ближе к дому, кто-то, наоборот, шагнул вперёд, чтобы получше разглядеть. По мере того как пятно приобретало всё более отчётливые очертания, снова становилось тише. Никто не мог точно разобрать, что именно к ним приближается. Конечно, то был зрительный обман, рожденный игрой света и тумана. Кто, черт возьми, в век телефонов и автомобилей поверит, будто существуют гиганты семи или даже восьми футов ростом в перенаселённой Северной Каролине? Но вот он был перед ними: образ столь же неправдоподобный, сколь и реальный. Эта невероятная, но отчётливая фигура шла прямо на них, вырастая из тумана. Сплотившись теснее, все попятились к крыльцу, а горничная Полли, про которую знали, что она католичка и каждое воскресенье ходит к мессе, в ужасе перекрестилась — раз, другой, третий, бормоча что-то по-латыни.

Лишь старший инспектор сделал несколько шагов вперёд — и ему всё стало ясно. Он обернулся к своим коллегам и коротко бросил: «С ним дети». Тут все увидели, что рядом с большой фигурой ковыляла маленькая, а на плечах у большого сидел второй ребёнок, свесив голову. Это был Рэйф — вымотанный, в грязной одежде, измазанной травой и землёй, с мокрыми от росы волосами, прилипшими ко лбу. На плечах у него спал один из близнецов — Нил, как потом выяснилось, — а второй, Том, цепляясь за его руку, плёлся сзади, привалившись к бедру Рэйфа. Не доходя футов тридцати до дома, Рэйф остановился и, судя по всему, хотел что-то сказать — открыл рот, но, увидев, как к нему приближаются инспектор и два констебля с решительными лицами, передумал. Он просто стоял и смотрел на них усталыми, покрасневшими глазами, в которых не было ни страха, ни вызова — только какая-то бесконечная усталость.

Первым чувством Бетти было облегчение: близнецы нашлись, живые и, кажется, невредимые, просто спящие или полубессознательные от изнеможения. Но, увидев, как спокоен Рэйф, как он бережно держит мальчика за руку, как тихо и терпеливо ждёт, пока к нему подойдут, она вдруг вспыхнула от гнева — праведного, ослепительного гнева, который ослепил её. Неужели он думает, будто ему удастся скрыть своё преступление за показной благостью, изобразив из себя доброго пастыря, который бродил по ночному парку в поисках потерянных детей? Разумеется, это циничная попытка заслужить прощение за то, что прощено быть не может — за нападение на Линду, за письмо, за то, что он сделал с Адель. Вот лишнее доказательство: зло хитроумно и коварно. Оно способно притворяться добром, когда это выгодно.

Внезапно чьи-то руки сжали её плечи — Линн, её мать, — и, повернув к дому, передали на попечение Полли, которая всё ещё стояла с подносом, забыв его опустить. Грейс хотела, чтобы дочь находилась как можно дальше от Рэйфа Кэмерона, от этого места, от греха подальше. Да и в конце концов, девочке положено в этот час быть в постели, а не глазеть на арест. Полли крепко ухватила Бетти за руку и повела в дом, а Линн с Леоном выступили вперёд, чтобы принять близнецов. Оглянувшись через плечо, Бетти увидела Рэйфа с поднятыми руками. Но оказалось, что он всего лишь снял с плеч мальчика и осторожно поставил на землю, чтобы передать его Линн и Леону. Те подхватили обоих близнецов — сонных, не понимающих, что происходит, — и быстро унесли в дом, а дверь за ними захлопнулась.

А полицейские окружили Рэйфа. Старший инспектор что-то сказал — Бетти не разобрала слов, но тон был официальным, безличным, — и Рэйф кивнул, не сопротивляясь. Он даже не поднял глаз, не посмотрел в сторону дома, где наверху, в зашторенных окнах, возможно, стояла Адель и, задёрнув штору, наблюдала за этой сценой. Бетти не могла видеть этого, потому что её уже затащили в холл и Полли зачем-то загородила ей обзор, но она слышала, как хлопнули дверцы полицейской машины, завелся мотор, и гравий захрустел под шинами.

Через час она лежала на своей узкой кровати в комнате, которую делила с Адель. Шторы были задернуты, но в щели по краям уже проникал яркий дневной свет — жёлтые полосы, похожие на решётку тюремной камеры, — и пылинки плясали в этих лучах. Несмотря на усталость, от которой кружилась голова и ломило кости, Бетти никак не могла заснуть. Голоса и образы кружили у кровати, надоедливые, возбуждённые, перемешивающиеся, упорно сопротивляющиеся её попыткам упорядочить их. Срань господня, неужели все эти события — письмо, ваза у фонтана, библиотека, остров, Линда, арест — порождены одним-единственным днём? Одной бессонной ночью, которая началась с невинной репетиции дурацкой пьесы и закончилась появлением выплывшего из тумана колосса с двумя детьми на плечах? Всё, что произошло между этими событиями, казалось слишком сумбурным и размытым, разобраться было трудно, хотя в целом Бетти чувствовала: она добилась успеха. Даже одержала победу — над ним, над его ложью, над его грязными мыслями.

Она откинула с ног простыню и перевернула подушку на другую, прохладную сторону. В нынешнем состоянии ей сложно было понять, в чём именно заключался этот успех. Если в том, что она стала взрослой, то сейчас она этого не ощущала — быть может, из-за бессонной ночи она чувствовала себя почти беспомощным ребёнком, готовым расплакаться от любого резкого слова, от любого косого взгляда. Конечно, она проявила храбрость, разоблачив очень дурного человека. Но было нечто, что её тревожило: то, как Рэйф явился с близнецами — уставший, грязный, но спокойный, не пытающийся бежать или оправдываться, не умоляющий о пощаде. В этом было что-то неправильное. Что-то, что не вписывалось в образ маньяка, который она для себя выстроила. Бетти казалось, что её обманули — не Рэйф, а сама жизнь, которая подсунула ей слишком сложную загадку, с множеством ответов, и она выбрала самый простой, а теперь не знала, как с этим жить.

Кто ей поверит теперь, когда Рэйф предстал добрым спасителем потерянных детей — прямо как Христос с ягнятами на плечах? Все, что она сделала, вся её отвага и здравомыслие, помощь Линде — всё впустую? Они отвернутся от неё — мать, полицейские, Леон — и отправятся вместе с Рэйфом Кэмероном плести свои взрослые интриги, договариваться, скрывать правду, говорить, что «мальчик был хороший, но заблуждался». Ей захотелось, чтобы мама оказалась рядом, чтобы можно было обнять её, притянуть к себе её милое, усталое лицо и рассказать всё, как есть, без прикрас. Но теперь мама не придет — она наверху, с Линдой, или внизу, с полицейскими. Никто не придет к Бетти, никто больше не захочет с ней говорить, потому что она — всего лишь ребёнок, который что-то там нафантазировал. Уткнувшись лицом в подушку, она разрыдалась — громко, судорожно, всем телом. Никто не знал о её горе, и от этого она почувствовала себя ещё более несчастной, покинутой, никому не нужной.

Она уже с полчаса лежала в полумраке, лелея свою сладкую печаль, всхлипывая в подушку и чувствуя, как слёзы текут по щекам, когда услышала, как завелся мотор полицейской машины, припаркованной под её окном. Стекло дребезжало — низкий, вибрирующий звук, который проник в комнату. Проехав до гравиевой дорожки, машина остановилась. Послышались голоса и звуки шагов — чьи-то тяжёлые ботинки топали по гравию, кто-то кашлянул, кто-то сказал «так, давай поаккуратнее».

Бетти встала, вытерла мокрое лицо тыльной стороной ладони и раздвинула шторы. Туман ещё не рассеялся, но стал прозрачнее, будто его подсветили изнутри — призрачно-белое свечение, сквозь которое проступали очертания деревьев и газонов. Ей пришлось прищуриться, чтобы глаза привыкли к свету. Все четыре дверцы полицейского «Форда» были широко распахнуты, у машины застыли трое констеблей в форме. Внизу, прямо под окном, на крыльце, стояли люди, которых она не видела — только силуэты, — и слышались приглушённые голоса, что-то обсуждающие. Потом снова раздался звук шагов — чёткий, офицерский цокот, — и в поле её зрения появились два инспектора, а между ними...

Рэйф. В наручниках! Она увидела его сцепленные спереди руки — блеск стали из-под манжет, которые плотно охватывали запястья, — и её сердце на секунду остановилось. Зрелище было пугающим и в то же время удовлетворяло какое-то тёмное чувство справедливости, которое таилось в глубине её души. Это было лишним подтверждением его вины и началом возмездия — набросок к картине вечного проклятия, которую она, возможно, когда-нибудь напишет.

Дойдя до машины, они остановились. Бетти не могла рассмотреть выражение лица Рэйфа, хотя он стоял вполоборота к окну. Он был на несколько дюймов выше инспектора, с прямой спиной и поднятой головой — как будто гордился содеянным или, может быть, просто не хотел показывать страх. Один из констеблей сел за руль. Младший инспектор обошёл автомобиль и поместился в углу заднего сиденья, в то время как его шеф собирался затолкать Рэйфа на середину.

Вдруг под окном произошло какое-то движение, потом послышался сердитый окрик Линн, и к машине метнулась фигура — метнулась стремительно, насколько позволяло узкое платье. Адель. Бетти узнала её по походке, по тому, как она взмахнула рукой, отбрасывая волосы с лица, по этому её вечному, нервному жесту.

Приблизившись к Рэйфу, Адель замедлила шаг. Тот обернулся, сделал полшага ей навстречу, и тут — вот чудеса! — инспектор тактично отступил, давая им пространство. Наручники были отчётливо видны, но Рэйф, казалось, нисколько их не стеснялся — он даже не попытался их спрятать, не отвёл руки за спину. Он просто смотрел на Адель и слушал то, что она ему говорила, низко склонив голову.

Полицейский невозмутимо наблюдал, сложив руки на груди, и его лицо по-прежнему ничего не выражало. Если Адель бросала Рэйфу горькие обвинения, коих он заслуживал, то это никак не отразилось на его лице — оно оставалось усталым, серым, бесстрастным. Хотя голова Адель была повернута в сторону от Бетти, она почувствовала, что сестра говорит без должного воодушевления, скорее устало, чем гневно, как будто она читала заученную речь, в которую сама уже не верила. Впрочем, оттого, что упрёки она бормотала вполголоса, они, быть может, звучали ещё суровее.

Адель и Рэйф подошли ближе друг к другу — на расстояние вытянутой руки, почти вплотную. Рэйф что-то быстро произнёс — Бетти не разобрала слов, только шёпот, — приподнял скованные наручниками руки и безнадёжно уронил их снова. Металл звякнул. Адель прикоснулась к его запястьям — не к рукам, а именно к запястьям, выше наручников, — погладила лацкан его пиджака, помятого, измазанного травой, изорванного в нескольких местах, а потом вцепилась в него и слегка тряхнула. Жест показался скорее ласковым, чем агрессивным, и Бетти тронула безграничная способность сестры к прощению, если это было именно оно.

Прощение. Это слово никогда прежде ничего не значило для Бетти, хотя она тысячи раз слышала его в школе и в церкви — в проповедях, молитвах, гимнах. А вот Адель, видимо, понимала его истинный смысл. Разумеется, Бетти многого ещё не знает о собственной сестре. Но теперь у неё будет возможность узнать её лучше, ведь эта трагедия, безусловно, сблизит их. Они станут сёстрами не только по крови, но и по духу, связанными общим секретом, общей болью.

Тактичный инспектор, видимо, решил, что был достаточно снисходителен, потому что сделал шаг вперёд, вежливо, но твёрдо отвёл руку Адель и встал между ними — стеной, границей, которую нельзя пересечь. Рэйф что-то быстро сказал ей на прощание — наверное, «прости» или «береги себя» или ещё какую-то банальность — и повернулся к машине. Инспектор заботливо положил ладонь на голову Рэйфа и пригнул её вниз, чтобы арестованный не стукнулся лбом о дверной проём, залезая внутрь. Потом уселся рядом, так что Рэйф оказался зажат между двумя инспекторами. Дверцы захлопнулись — глухой, тяжёлый звук, который эхом отразился от стен дома.

Когда машина отъезжала, оставшийся констебль взял под козырек и замер, провожая её взглядом, как на параде. Адель продолжала стоять, где стояла, спиной к дому, глядя вслед удалявшемуся автомобилю. По её вздрагивающим плечам можно было догадаться, что она плачет — беззвучно, сдерживаясь, — и Бетти вдруг поняла, что никогда не любила сестру так, как в этот момент — так сильно, так остро, так отчаянно. Ей захотелось спуститься вниз, обнять Адель и сказать, что всё будет хорошо, что Рэйф получит по заслугам, а они, Барретты, выкарабкаются, как всегда выкарабкивались, выживали в этом мире, где богатые всегда правы, а бедные — виноваты.

На этом должен был бы закончиться этот бесконечный летний день — или ночь? — который плавно перетек в утро, не спрашивая ничьего разрешения. Полицейский «Форд», медленно исчезавший в конце подъездной аллеи, таял в тумане, и это могло бы стать впечатляющим заключительным аккордом всей этой драмы — как финальная сцена в кино, когда камера поднимается вверх и появляются титры. Но, как оказалось, предстоял ещё один, последний взрыв — громче, чем все предыдущие.

Не успела машина проехать и двадцати ярдов, как начала тормозить — её задние колёса забуксовали на гравии, и она остановилась с противным визгом. Прямо по центру аллеи, навстречу полицейской машине, не собираясь ни отойти в сторону, ни остановиться, двигалась женщина, которой Бетти прежде не заметила. Она была невысокой, коренастой, с переваливающейся походкой, в цветастом ситцевом платье — таком же, в каком она обычно ходила по дому, вытирая пыль и начищая серебро, — и держала в руке предмет, поначалу показавшийся Бетти палкой, а на самом деле оказавшийся мужским зонтом — чёрным, с массивной ручкой в виде гусиной головы, который, вероятно, принадлежал её мужу, Уорду Кэмерону, или кому-то ещё.

Машина остановилась, водитель коротко нажал на клаксон — бип! — но женщина не обратила на это никакого внимания. Она подошла вплотную к решётке радиатора и застыла, уперев руки в бока.

Это была Роуз Кэмерон. Мачеха Рэйфа. Женщина, которая всегда была сдержанной, холодноватой, вечно с мигренью и идеально накрашенными ногтями — но сейчас её лицо было перекошено яростью, чистой и первобытной. Бетти знала, что Роуз никогда не любила Рэйфа как родного сына — он был для неё напоминанием о первой жене Уорда, о той, что умерла, — но сейчас в её глазах горело нечто большее, чем обычное раздражение.

Подняв над головой зонтик, Роуз закричала. Бетти не разобрала слов — только пронзительный, срывающийся на визг вопль, который резанул по ушам. Полицейский, сидевший на переднем сиденье, вышел из машины и что-то сказал ей — скорее всего, «отойдите, мадам», — потом попытался оттащить за руку. Констебль, отдававший честь отъезжавшей машине, поспешил на помощь, споткнувшись на бегу.

Роуз стряхнула руку полицейского, снова подняла зонт над головой, на сей раз обеими руками, и изо всех сил обрушила тяжёлую гусиную голову на блестящий капот «Форда». Раздался треск, напоминавший звук выстрела — глухой, металлический, от которого у Бетти заложило уши и эхом отдалось в висках. Когда констебли стали оттаскивать Роуз, почти переносить её на обочину — она упиралась, — женщина начала выкрикивать, да так громко, что Бетти услышала, даже находясь в спальне на третьем этаже, с закрытыми окнами:

— Лжецы! Лжецы! Все вы лжецы! — Она вырывалась, пытаясь снова ударить машину зонтом. — Вы сгубили невиновного! Рэйф не такой! Это всё вы, вы, вы, лжецы! Чтоб вам всем в аду гореть!

С по-прежнему открытой передней дверцей машина медленно проехала чуть вперёд и снова остановилась, чтобы полицейский мог сесть на своё место. Его коллега в одиночестве безуспешно продолжал успокаивать Роуз, пытаясь обхватить её за плечи и отвести в сторону, но она вырывалась. Ей ещё пару раз удалось треснуть зонтом по автомобилю — по капоту, по крылу, по стеклу, — но удары были уже слабее, больше для виду, чем из настоящей ярости, скорее отчаяние, чем гнев. Вырвав наконец зонт из рук женщины, констебль через плечо забросил его в траву, прямо в куст рододендронов, где он застрял.

— Лжецы! — крикнула Роуз в последний раз, уже стоя на обочине, и её голос сорвался на хрип, такой жалкий и надломленный, что Бетти на мгновение стало почти жаль её. — Вы все лжецы, и ты, Бетти, лгунья! — Она повернулась в сторону дома, и Бетти показалось, — а может, ей просто померещилось в этом тумане, — что их взгляды встретились на мгновение. — Ты всё выдумала! Ты погубила его своими рассказами, своими дурацкими выдумками! Ты — маленькая дрянь, которая хочет славы!

Машина тем временем тронулась и поехала дальше — медленно, осторожно, объезжая женщину. Роуз попыталась пробежать за ней несколько шагов, но быстро выдохлась — возраст, мигрени, бессонная ночь дали о себе знать. Она остановилась, опустив руки, и смотрела, как «Форд» переезжает через первый мост — бух-бух — пересекает остров, где стоит тот самый храм, где сегодня ночью Линду... нет, не сегодня, уже утром? — минует второй мост и в конце концов растворяется в молочном тумане, который уже начал подниматься, открывая зелёные холмы, мокрые от росы, и чёрные стволы вековых дубов.

Роуз опустилась на колени. Или просто рухнула на траву? Бетти не могла разглядеть, потому что туман сгущался и слёзы застилали глаза — слёзы обиды, страха, сомнения, а может, всего сразу. Но она слышала, как женщина кричит снова и снова, уже не так громко, скорее хрипло, надрывно, почти шёпотом, обращаясь к пустоте:

— Лжецы... все вы гребаные лжецы... я знаю, что он не мог... не мог этого сделать... это ваша ложь, вся ваша ложь... вы все...

А потом и эти звуки затихли.

Бетти прислонилась лбом к холодному стеклу. Она чувствовала, как стекло вибрирует от её собственного дрожащего дыхания, как её отражение — бледное, с красными глазами, с растрёпанными волосами — смотрит на неё и не узнаёт. Внизу, на крыльце, кто-то заплакал — может, Полли, а может, сама Линн, её мать. Адель исчезла — вернулась в дом или ушла в сад, Бетти не знала. Она осталась одна в своей комнате, наверху, с наполовину задёрнутыми шторами и влажной от слёз подушкой.

Она думала о том, что видела: Рэйф с близнецами, его усталое, покорное лицо, наручники, блестящие на утреннем свету хуже всяких драгоценностей. И крик Роуз — «Лжецы! Лжецы!». Этот крик, казалось, висел в воздухе, как тот самый туман, не желая рассеиваться, и проникал в неё, в её голову, в её сердце. И ещё: Роуз назвала её лгуньей. Прямо в лицо, при всех, через весь долбаный двор. Бетти вдруг почувствовала, как что-то сдавило горло — не слёзы, а что-то другое, более липкое и тошнотворное. Сомнение. Оно заползало в душу, как та самая тварь из её собственных рассказов, — медленно, холодно, неотвратимо, обвивая внутренности своими склизкими щупальцами.

Бетти закрыла глаза и прошептала в пустоту — громче, чем шептала в церкви, но тише, чем говорила с матерью:

— Я не лгунья. Я видела его. Я знаю.

Но её голос прозвучал неуверенно, и она сама это услышала — дребезжащую нотку.

За окном, в тумане, уже ничего не было видно — ни дома, ни деревьев, ни дороги, ни машин. Только белая пелена, в которой исчезли все — и виноватые, и невиновные, и те, кто любил, и те, кто ненавидел, и те, кто был уверен в своей правоте до конца, до последнего вздоха. Бетти осталась одна со своей правдой, которая с каждым мгновением казалась всё более зыбкой, как этот утренний пар над озером, который рассеется через час и исчезнет навсегда. Но она будет держаться за неё. Должна держаться. Потому что если она ошиблась, если Рэйф невиновен, то что тогда? То, что она сделала, — ложь, преступление, худшее, чем то, в котором обвиняла его. Худшее, потому что оно было совершено не в приступе страсти, а хладнокровно, с мыслью, с расчётом, с желанием быть в центре внимания.

Она не могла этого допустить. И поэтому она повторила снова, уже громче, почти в голос, обращаясь к своим куклам, к игрушечной ферме, к стопке чистых листов на столе:

— Я видела его. Это был он. Рэйф Кэмерон. И он ответит за всё.

Внизу хлопнула дверь. Кто-то вошёл в дом — может быть, Грейс, может быть, Леон. Бетти слышала, как её мать окликнула её снизу, но не ответила. Она стояла у окна, глядя в пустоту, и чувствовала, как внутри что-то медленно, неумолимо сжимается — как будто правда, которую она так старательно строила, начинала давать трещины, и оттуда просачивался холодный, липкий страх. Страх того, что она, возможно, совершила самую страшную ошибку в своей никчемной жизни — ошибку, которая будет стоить свободы невиновному человеку.

— Мам, — позвала она наконец, но её голос утонул в тишине утра, поглощённый коврами и шторами, толстыми стенами и ещё более толстым непониманием.

Ответа не было.

Только туман лежал над озером, белый и непроницаемый, как будущее, которого она теперь боялась больше, чем всего, что случилось прошлой ночью. И в этом тумане, среди утренней тишины, Бетти вдруг услышала свой собственный голос — но не тот, который говорил сейчас, а тот, который будет говорить через много лет, когда всё это станет историей, написанной на бумаге, историей, которую она никогда не сможет переписать заново.